Поехали!

      В первую секунду после ответа он буквально ничего не видел: настолько разошлось то, что он ожидал услышать и то, что услышал. Он знал и ненавидел эти свои черты: желание абсолютного контроля и собственничество, унаследованные от отца. Это было и в нём, и даже в маленьком Тяне. И чем важнее была вещь или человек, тем сложнее было бороться с желанием, чтобы они принадлежали ему целиком, безраздельно. Может быть, поэтому он и не мог завести больше друзей — его натура требовала единой точки приложения, и Чэн чувствовал себя некомфортно в больших компаниях. Один человек — и всё его внимание, без остатка.       Когда в его жизни только появился Цю, Чэну приходилось постоянно одёргивать себя, что друг не обязан постоянно с ним общаться, сразу же отвечать на звонок и проводить время только с ним. Мало-помалу эти усилия дали плоды — Чэн практически перестал пытаться сдвигать чужие границы. Этому очень помогало общение сразу с другом и младшим братом. Так, что он даже начал получать искреннее удовольствие, наблюдая со стороны, как Цю играет с Тянем, и оба совершенно не обращают на него внимания. Поначалу настороженный, Тянь тоже не готов был делить с кем-то брата, но постепенно привык. И вот уже смотрел восторженным взглядом, пока Цю показывал ему боксёрскую стойку и учил бить наверняка.       И было уже совсем легко оставаться в стороне, пока они лепили снеговика, который был как-то подозрительно похож на Чэна, только без очков. И которого закидали потом снежками, объявив «злым снежным троллем». Тогда Чэн попробовал было вступиться за свою скульптуру, но он тут же получил снежком прямо в нос — Тянь оказался на удивление метким. Хорошо, что плохо слепил, и обошлось без травм — рыхлый снег просто рассыпался.       А сейчас вся его с таким трудом воспитанная выдержка осыпалась, как тот развалившийся снежок. Это было… жгучее, совершенно невыносимое чувство злости и обиды на весь мир. Остатками рационального мышления Чэн понимал: Цю нужно было немало мужества, чтобы рассказать. Не потому, что он был реально в чём-то виноват — потому, что мог угадать, как именно Чэн отреагирует.       Цю явно не испытывал ни малейших приятных эмоций, вспоминая эту историю. Но это слабо помогало, и Чэн «закрылся», как делал всегда, чтобы пережить самый пик. Перешёл в автоматический режим, в котором оставались только простейшие мысли о том, что требовалось в моменте. Встать. Расплатиться за ужин. Ах да… Цю остался сидеть за столом. Махнуть ему рукой. Идти, шаг за шагом. Внутри продолжал раскручиваться его личный тихий ад, но внешне, Чэн знал, он выглядел абсолютно спокойным.       Сквозь его оцепенение пробился тихий вопросительный голос:       — Чэн?..       Одна эта осторожная интонация едва не сломала его, заставив выплеснуть всё, о чём он наверняка пожалел бы. Усилием на грани возможного Чэн заставил себя ответить:       — Помолчи, пожалуйста. Мне надо подумать.       Думать ни о чём не получалось, все силы уходили на то, чтобы сдержать внутри эту безмозглую и разрушительную стихию — гнев. Она иногда казалась чем-то отдельным, и Чэн боялся однажды не сдержаться и дать ей волю. Но сейчас точно нужно было потерпеть. Настанет момент, и она утихнет сама собой, возвращая ему способность мыслить. Обычно его успокаивали сигареты, одиночество и нахождение возле воды. Он бы закурил, но опасался, что стоит чему-то пойти не так, и он сомнёт пачку, швырнёт куда-нибудь зажигалку, а что последует за этим — он и сам не знал. И проверять не собирался. Оставался только отельный душ. Туда Чэн и решил попасть как можно скорее.       Горячая вода стекала по волосам, по телу, вокруг всё заволакивало паром. Чэн открыл рот и набрал её, сплюнул. И снова. Потихоньку напряжение отпускало, и в конце концов он сел прямо на пол в душевой кабине, выкручивая воду на чуть тёплую. Вот теперь можно было попробовать осторожно обдумать.       Это он, Чэн, был тем, кто уехал. По настоянию отца, но всё же, он не сделал ни одной попытки это изменить. Если бы он остался учиться в Гуанчжоу, Цю знал бы, что его ждут. И они встретились гораздо раньше.       Если бы он хоть словом выразил, насколько Цю ему дорог и нужен — наверняка всё было бы иначе. Но он этого не сделал, предпочитая оставить ситуацию под вопросом.       Все эти «если бы» он гонял в мыслях не первый раз, и всегда приходил к выходу, что так было лучше всего. Не давать друг другу обещаний, который могли быть не выполнены. Не связывать Цю, при этом ничего не давая взамен.       В чём теперь он мог обвинять, если своими руками создал ситуацию, когда человек, которого он любит, ни в чём не был уверен целых четыре года?       Зачем он вообще задал этот вопрос про отношения? Отношения…       На этом моменте Чэн перестал чувствовать, что по плечам стекает почти холодная вода. Фэнь Мейлин. Это имя отзывалось теплом, а в телефоне её номер до сих пор стоял в быстром наборе на четвертом месте: сразу после отца, Тяня и… Цю.       Они познакомились в Пекине первого сентября на первом же курсе. Вернее, он увидел её среди других студенток и сразу обратил внимание на её невысокую изящную фигурку. Она обернулась, и на него взглянули очень красивые серые глаза. Девушка вся состояла из грации и стиля — не нарочитых, а скорее небрежных. Высокие острые скулы, копна светлых волос, собранных в хвостик. Она сильно выделялась среди прилизанных, аккуратных студенток. Одежда была неброской, но держалась Мейлин, как королева.       Чэн тогда был подавлен из-за отъезда. На него давили ожидания отца и его собственные. Уверенности в том, как пойдёт его обучение и жизнь вдали от дома, не было никакой. Он ещё не знал даже имени девушки, которая обернулась, окинула его явно оценивающим взглядом и вдруг на секунду показала ему кончик языка, прежде чем задрать свой и без того чуть вздёрнутый носик и отвернуться.       После распределения Чэн обнаружил, что они будут учиться в одной группе. Поначалу он старался демонстративно не замечать эту заносчивую девицу. Мейлин оказалась довольно шумной и непосредственной. Вокруг неё тут же начали увиваться парни, а уж подружек было хоть отбавляй. В итоге они приглядывались друг к другу весь первый семестр. Оказалось, что Мейлин — круглая отличница и составляет ему конкуренцию почти по всем дисциплинам.       Соперничество понемногу переросло в более-менее постоянное общение, и к середине второго курса они всё больше свободного времени проводили вместе. Им нравились одни и те же книги и фильмы, разве что увлечения Мейлин французской поэзией Чэн не разделял. Его прагматичная натура не позволяла проникнуться чем-то столь вычурно-романтичным.       С Мейлин оказалось очень легко. Её живой характер и привычка болтать обо всём на свете позволяла Чэну чувствовать себя вполне комфортно. Почти как… да, наверное, как-то так он и чувствовал себя обычно рядом с Цю. Хотя они были совсем разными. Если бы его спросили, как он относится к Фэнь Мейлин, Чэн бы честно ответил, что восхищается её умом, иронией, знаниями и крайне ценит их дружбу.       Он даже пару раз упоминал о ней в переписке и разговорах с Цю, но тому эти рассказы, очевидно, не нравились. В итоге Чэн перестал упоминать о ней, ограничиваясь тем, что он ходил на выставку, на концерт или в кино «с друзьями». И отчего-то совсем не задумывался, как это выглядит со стороны, отмахиваясь от шуток одногруппников, которые делали ставки: поженятся они ещё до выпуска или после. Тем более, что Мейлин тоже не поддерживала таких обсуждений. И вела себя с ним, как с другом. Или ему это только казалось?       Так было до вечеринки, которую устроил один из живших в Пекине однокурсников. Алкоголь лился рекой, биты отдавались в груди и настроение было просто замечательным. Чэн даже позволил Мейлин вытащить себя на танцпол. Пару трэков спустя диджей решил разнообразить музыкальный репертуар, и внезапно поставил классический вальс, встреченный пополам разочарованными стонами и поддерживающим свистом.       Оказалось, что Мейлин умеет его танцевать, и они под аплодисменты остальных исполнили нечто похожее на настоящий танец. Вечеринка была в самом разгаре, когда Мейлин — запыхавшаяся, раскрасневшаяся — утащила его в тихий угол, чтобы перевести дыхание.       — Слушай… — По ним гуляли разноцветные блики, и её профиль вырисовывался особенно чётко. Неожиданно для себя, Чэн подумал, что Мейлин очень красивая, особенно сейчас. Когда её светлые, серебрящиеся волосы рассыпались по плечам, верхние пуговицы на блузке расстёгнуты… Тонкие запястья, хрупкие плечи. Всё это вызвало в нём волнение и желание прикоснуться.       — Я никак понять не могу. Ты — гей? — Мейлин повернулась, разглядывая его без тени смущения. — Или настолько застенчив, что боишься взять за руку или поцеловать? Я не романтический идеал — не растаю…       Её лицо было очень близко. Она смотрела как-то иначе, без обычного лукавства. Её руки легли на плечи, пальцы обжигали через тонкую ткань рубашки. Ещё мгновение — и она потянулась к его губам…       Чэн отвернулся в последний момент, и она чмокнула его в щёку. Несколько секунд между ними длилось напряжённое молчание, а после она откинула голову и рассмеялась.       — Если ты скажешь, что ещё и не целовался ни разу, я умру.       Она смеялась, пока в уголках глаз не выступили слёзы. Её тонкие пальцы изящным жестом стёрли их, а Чэн вдруг заговорил о том, о чём не рассказывал никому и никогда:       — Целовался. Несколько раз. Нет, я не гей. То есть… мне нравятся девушки тоже. Но есть человек, который мне больше, чем нравится. Думаю, я люблю его. Но сейчас он далеко отсюда, служит в армии. Вряд ли мы увидимся, пока я не закончу учиться и не вернусь домой. Такая вот история. Прости, до меня иногда очень долго доходит.       — Это я уже поняла, что ты тот ещё тормоз. Но знаешь, с тобой так прикольно дружить, что я, наверное, в итоге не променяла бы это на отношеньки. Мне просто было любопытно, но из тебя же о личном слова не вытянешь. Вообще, меня ещё никто так не динамил: почти год, чтобы в итоге отшить. Не знаю, кто уж там такой невезучий, но, если он тебя как-то выносит, ты береги его, что ли!       — Спасибо, постараюсь…       Вскоре Мейлин вступила в клуб походников, а после увлеклась каким-то таинственным парнем, о котором почти ничего не рассказывала кроме того, что он, в отличие от Чэна, обожает французскую поэзию. Они продолжали дружить до самого выпуска, и Мейлин ещё долго подкалывала Чэна, что он — её первый и единственный опыт «совершенных платонических отношений».       Так что, задав себе свой же вопрос, Чэн вынужден был признаться, что сам он целый год встречался с девушкой, просто не подозревал об этом. И был в шаге от того, чтобы тогда не отвернуться. Она ему определённо нравилась… Воспоминания о Мейлин окончательно потушили зашкаливавшие эмоции, и Чэн выключил воду, одновременно понимая, что замёрз.       У него был ещё один вопрос к Цю, но он решил задать его утром. Несмотря на то, что он поспал в машине, снова клонило в сон. Чэн быстро оделся в футболку и боксеры, накинул сверху халат: его била дрожь то ли от холода, то ли от остаточного напряжения. Он рысцой миновал Цю, бросив на ходу: «прости, что долго», и нырнул под одеяло. Свернулся, закутавшись, в попытках согреться. Стало темно — Цю выключил верхний свет. Тихо щёлкнула дверь в ванную.       Наверняка надо было сказать что-то ещё, но к тому времени, как Цю вернулся, Чэн уже благополучно спал, повернувшись лицом к стенке.

***

      Он проснулся от того, что было тяжело дышать. На него что-то давило, вжимая в стенку. Хорошо ещё, что вместо стены он уткнулся лицом в сбившуюся подушку. В первые секунды Чэн не мог сообразить, где находится, и что происходит: только полумрак и чьё-то тёплое дыхание, касающееся шеи. Воспоминания возвращались медленно. Весь долгий вчерашний день: аэропорт, поездка… Цю, их разговор. Цю!       Почему-то он находился с ним в одной постели. И прижимал к стене, обнимая и стискивая так, что едва хватало сил дышать.       — Чэн… я… не хочу, чтобы всё вот так кончилось. — Голос едва звучал, срываясь. — Я всегда любил тебя. И сейчас люблю. Можно я останусь? Хотя бы сегодня.       От этого шёпота было чуть щекотно, судорожно сжимавшие его до боли руки напоминали об их объятьях всего несколько часов назад, на пустой дороге под звёздами. Тогда Чэну очень не хотелось отпускать. И сейчас точно так же не хотелось, чтобы его отпускали. Он сглотнул и вместо ответа задал ещё один вопрос, который родился, пока он сражался со своей ревностью. Хотелось верить, что последний на эту тему. Но он должен был знать.       — Ты… целовал его?       — Нет. Ни разу.       — Хорошо. Я тоже… ни с кем, кроме тебя, не целовался.       Цю немного расслабился, и Чэн смог развернуться, чтобы найти его губы своими. Как и всегда, это было очень хорошо. Чэн подумал, что теперь они будут часто целоваться. Так часто, как только смогут. Оторваться друг от друга получилось далеко не сразу, только когда стало совсем уж не хватать дыхания. Завтра нужно было ехать дальше, и Чэн снова повернулся, держа за руку. Он устроился так, чтобы Цю было удобно его обнимать. А сам не отпускал подрагивающее запястье.       — Ещё рано. Нужно поспать. Спи.       — Но…       — Всё завтра.       Было странно. С тех пор, как Тянь перестал приходить, когда ему снились плохие сны, Чэн ни с кем не делил постель. Но ему точно нравилось, когда к спине прижималось тёплое тело. Что бы ни случилось там, в прошлом — сейчас они были вместе. И он точно знал, что хочет, чтобы так было всегда. Знать, что Цю хочет этого тоже было, пожалуй, вполне достаточно.       Некоторое время они ещё лежали так, в тишине, привыкая к этому ощущению. В следующей гостинице надо выбрать номер с кроватью пошире — потому что вторая им теперь точно не понадобится.