Манящий наркотик

Каждый день, проведённый вдали от Левы, ломал Валеру. Сначала это была просто тоска — тупая, ноющая боль в груди, которая не давала уснуть. Потом добавилась тревога. Валера ворочался в кровати, сжимая подушку, пытаясь вспомнить запах Лёвы, но воспоминания тускнели, и на их место приходил голод. На третий день началась настоящая ломка. Лагунов метался по комнате, как зверь в клетке. Он опрокидывал стулья, царапал стены, оставляя глубокие борозды на старых обоях. Иногда он замирал, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и пытался дышать, но воздух казался слишком густым, слишком чужим. Без Хлопова он задыхался. Мать стояла за дверью и слушала. Она слышала его стоны, сбивчивое дыхание, а иногда — отчаянный скулёж, от которого у неё разрывалось сердце. Она не понимала, что происходит. Раньше Валера мог справляться с днями рождения. Да, тяжело, да, мучительно, но никогда — никогда — он не доходил до такого состояния. Словно его лишили чего-то жизненно важного, и теперь организм отказывался существовать без этого. Она вспомнила, как сын искал книгу. Как он заперся в комнате и читал её до поздней ночи.Женщина зашла к нему, нашла книгу на столе и открыла на заложенной странице. «Полукровка, встретивший своего соулмейта, становится зависим от его присутствия. Разлука вызывает синдром отмены, сравнимый с ломкой. Состояние усугубляется в критические дни, когда вампирская сущность берёт верх» Мать закрыла книгу и прижала её к груди. На глазах выступили слёзы. — Неужели он правда нашёл соулмейта? — прошептала она. — И теперь мучается без него? Мама посмотрела на закрытую дверь комнаты, из-за которой доносился очередной глухой стон, и поняла — она не может ему помочь. Ни обереги, ни руны, ни даже её собственная кровь уже не работали. Только тот мальчик.

***

Прошла неделя. В школе все заметили, что Хлопов стал другим. Он сидел на уроках, не поднимая головы, не разговаривал с друзьями, не реагировал на шутки Гельбича. Рита несколько раз пыталась заговорить с ним, но он отвечал односложно, не глядя в глаза. Настя подходила, открывала рот, но каждый раз, встречаясь с его разбитым взглядом, замирала, поджимала губы и отступала. В голове у неё снова и снова прокручивался тот день. Слова Лёвы: «Оставь его, он плохо себя чувствует». Её собственное упрямство. А потом — та сцена в классе. Красные глаза Лагунова. Его бегство. Хлопов, стоящий в коридоре с таким лицом, будто мир рухнул. На следующий понедельник Лёва не выдержал. Он подошёл к классному руководителю после уроков, попросил адрес Лагунова и, не слушая возражений, поехал на окраину города. Дом стоял в тихом, почти безлюдном месте. Старые панельные здания, редкие деревья, пустая детская площадка.Лева поднялся на третий этаж, нашёл нужную квартиру и постучал. Дверь открыла мать Валеры. — Здравствуйте, — сказал Лёва, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я одноклассник Валеры. Мне нужно его увидеть. Женщина посмотрела на него с усталой печалью. — Прости, парень, Валере сегодня плохо. Он не принимает гостей, — сказала она, уже собираясь закрыть дверь. — Я знаю, кто он, — быстро сказал Хлопов, и слова вылетели раньше, чем он успел их обдумать. — Я знаю, что он полукровка. Что он носит обереги и руны, чтобы защищаться от запахов крови. Он рассказал мне. Мать замерла. Её рука, лежащая на двери, дрогнула. Она пристально посмотрела на Лёву, и в её взгляде мелькнуло удивление, смешанное с надеждой. — Он рассказал тебе? — переспросила она, и голос её слегка дрогнул. — Он никогда никому не рассказывал. — Я не знаю, почему он выбрал меня, — честно ответил Лёва. — Но я здесь. Пожалуйста, впустите меня. Она помедлила, потом кивнула и отступила в сторону, открывая дверь шире. — Иди за мной. Она провела Хлопова через тёмную прихожую и остановилась у двери, за которой было слышно чьё-то сбивчивое дыхание. А потом — протяжный стон, больше похожий на рычание. И снова стон. И тихий, почти звериный скулёж. Лёва подошёл к двери и приложил к ней ладонь. Сердце его сжалось. Он узнал этот голос. Это был Валера. — Что с ним? — спросил он, поворачиваясь к матери, и голос его сорвался. — Что происходит? — Сегодня его день рождения, — тихо сказала женщина. — Каждый год в этот день вампирская сущность берёт верх. Обычно он справлялся.Но в этом году всё иначе. Он... он встретил тебя. Хлопов сглотнул, не совсем понимая, что она имеет в виду. — Я не понимаю, — сказал он. Мать посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. — Ты — его соулмейт, — сказала она. — Я прочитала об этом в книге. Когда полукровка встречает такого человека, он перестаёт быть просто полукровкой. Его сущность привязывается к этому человеку. Без него он не может жить. А сегодня, в день рождения, когда вампирская часть особенно сильна, разлука с тобой... она убивает его. Он мучается без тебя. Лёва смотрел на неё, и внутри у него всё рушилось. Лагунов страдал. Из-за него. Из-за того, что он не пришёл раньше. — Я могу ему помочь? — спросил он, и голос его дрогнул. — Скажите, что я могу сделать. Всё, что угодно. Женщина помедлила, потом кивнула и указала на свою комнату. — Иди за мной. Она взяла у Хлопова немного крови — совсем немного, несколько капель из пальца, и поместила их в маленькую пробирку. Мать подошла к двери и открыла её. Хлопов хотел последовать за ней, но она остановила его жестом. — Подожди здесь. Я попробую сама. Она вошла и прикрыла дверь, оставив щель, чтобы Лёва мог видеть. Комната была в полумраке. Шторы задёрнуты, и только узкая полоска света пробивалась из коридора. В углу, сжавшись в комок, сидел Лагунов. Его пальцы царапали пол, оставляя глубокие борозды. Он дрожал мелкой дрожью, и его дыхание было сбивчивым, почти животным. Мать подошла ближе, достала из кармана пробирку и открыла её. Запах ударил в нос мгновенно. Валера замер. Его ноздри раздулись, и он резко поднял голову. Глаза его горели красным — ярко, почти нечеловечески. Он повернулся к источнику запаха, и в его взгляде мелькнуло что-то дикое, голодное. — Откуда у тебя это? — прохрипел он, и голос его был низким, почти рычащим. — Чья это кровь? — Твоего друга, — тихо сказала мать. — Того, кто осмелился прийти к тебе, зная, кто ты. Того, кто готов на всё, лишь бы прекратить твои страдания. Лагунов замер. Глаза его слегка расширились, и в них, сквозь голод, промелькнуло узнавание. — Лева... — прошептал он почти неслышно. — Он здесь, — подтвердила мать. — Он пришёл к тебе, хотя знает, что ты можешь наброситься на него.Ты дорог ему. Поэтому, ради него, ты должен научиться себя сдерживать. Иначе ты сорвёшься и причинишь ему боль. Ты хочешь этого? Валера молчал, глядя на пробирку. Его руки тряслись, но он не двигался с места. Он боролся с собой, и эта борьба была видна невооружённым глазом — всё его тело дрожало от напряжения. — Я не хочу причинять ему боль, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Я лучше умру, чем наврежу ему. Мать спрятала пробирку в карман и открыла дверь шире. — Входи, — сказала она Хлопову. Лёва перешагнул порог. В комнате было темно, но он видел Лагунова — сжавшегося в углу, дрожащего, с красными глазами и мокрыми от слёз щеками. Он выглядел ужасно. Истощённый, измученный, сломленный. — Уйди, — прохрипел Валера, отворачиваясь. — Уйди, Хлопов, прошу тебя. Я не справлюсь. Я не могу контролировать себя, когда ты рядом. — Ты не набросишься, — сказал Лёва, делая шаг вперёд. — Я знаю тебя. Ты сильный, Лагунов. Ты не напал на меня, хотя я стою здесь. Ты — не чудовище. — Я использовал тебя! — выкрикнул Валера, и в голосе его послышались слёзы. — Я врал тебе! — Мне всё равно, — тихо сказал Хлопов, делая ещё один шаг. — Мне неважно, какие у тебя были намерения. Я тоже тебе врал. Лагунов замер, не веря своим ушам. — Что? — Изначально я должен был подружиться с тобой, — сказал Лёва, и голос его дрогнул. — Настя попросила. Она сказала, что ты ей нравишься, что она хочет познакомиться с тобой, и я должен был разузнать о тебе, а потом познакомить вас. Я играл свою роль. Валера смотрел на него, и в его глазах промелькнула боль — не от голода, а от предательства. — Ты врал мне? — переспросил он, и голос его сорвался. — Да, — сказал Хлопов, и слёзы покатились по его щекам. — Но потом... потом я понял, что ты мне нужен,как друг. Как кто-то, с кем я могу быть собой. Я стал раздражаться, когда Настя лезла между нами, когда она пыталась отбить у меня тебя. Я не имел права, но я... я люблю тебя, Лагунов. Он подошёл ближе и сел на колени позади Валеры. Тот вздрогнул, чувствуя его присутствие, но не отстранился. — Я люблю тебя, — повторил Лёва, обнимая его со спины. Лагунов замер. Всё его тело дрожало, но голод начинал отступать, уступая место чему-то тёплому. Он чувствовал, как руки Хлопова сжимают его, как его дыхание касается шеи, как любимый аромат разливается по телу, успокаивая, давая силы. Они сидели так долго. Может, минуту. Может, час. Мать за дверью не входила, оставляя их наедине. Наконец Валера медленно повернулся. Его глаза больше не горели красным — они были серыми, чистыми, как небо перед дождём. — Я тоже люблю тебя, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я не знал, что это такое, но теперь я разобрался.Это ты. Он протянул руку и коснулся лица Хлопова — осторожно, боясь, что тот исчезнет. А потом он приблизился и поцеловал его. Поцелуй был тихим, почти несмелым, но в нём было столько боли,тоски и отчаянной надежды, что у Лёвы перехватило дыхание. Он обнял Лагунова, прижимая к себе. — Я не уйду, — прошептал Хлопов, когда они отстранились. — Я никогда не уйду.