Мой заключённый

      В клане Учиха к Изуне явно было больше доверия, нежели к Мадаре. За Мадарой его солдаты шли главным образом из страха за собственную жизнь, ведь в итоге разрыв его способностей в сравнении с рядовым шиноби стал просто абсурдно огромен, как пропасть. Люди не осмеливались ему перечить, но притом — явственно замалчивали несогласие и накапливали внутриклановое напряжение. Изуна тоже был силён, пусть и уступал Мадаре в некоторых моментах. Однако он умел отражать настроения людей и чутко направлять энергию толпы в верное русло, пока Мадара преимущественно преследовал лишь личные интересы и высокие цели, малопонятные окружающим. Когда Изуна сдался клану Сенджу, даже не стараясь прикрыть свою добровольную основу, мне хватило одного лишь взгляда, скользнувшего по его расправленной спине, дабы в корне прочесть все его намерения. Его влияние на клан ощущалось кожей даже сквозь тяжесть доспеха — воины в его присутствии становились более сосредоточенными и менее импульсивными, выходя из позиции самозащиты и словно сливаясь в организм с единым сознанием, который аккумулировал энергию и явно ждал подходящий момент для того, чтобы дать достойный отпор. Могущество шиноби состоит не только в количестве заученных техник: умение заручаться преданностью толпы в любой сфере дарит небывалое преимущество, будь то переговоры или вооружённый конфликт. Соклановцы с большой вероятностью не обратили бы на теневого лидера должного внимания, поглощённые трепетом исключительно перед мощью Мадары, и в итоге, оставшись в окружении доверенных лиц, Изуна абсолютно точно организовал бы оппозиционную вспышку в нашем тылу.       Поэтому я отсёк этому организму его разумную и терпеливую голову ещё до того, как в ней посмеют зародиться идеи саботажа.       Я лично обездвижил Изуну несколькими надёжными печатями и отделил его от общего числа пленников, поведя под персональным конвоем. Всю дорогу Учиха то и дело украдкой озирались в его сторону, и я снова уловил чутьём, как заметно стихшее ранее беспокойство среди захваченных шиноби начинает разрастаться с новой силой. И когда военнопленных стали общим числом загонять в пустующий ангар, Изуна даже резко дёрнулся, сугубо рефлекторно, в направлении плавно закрывающихся ворот. “Ты идёшь со мной”, — констатировал я, накрепко удержав его за плечо.       Взгляд его раскосых, как у кицуне, глаз, до этого момента острый, скользящий и внимательный, вдруг окатил меня испепеляющим алым огнём, пристально смерив с носков дзори по самые линии бровей. Однако повода остерегаться у меня не было: Шаринган вспыхнул в Изуне исключительно из-за сильного эмоционального всплеска, когда он осознал, что оказался окончательно отрезан от своего клана. В тылу противника оказывать открытое сопротивление, да ещё и будучи связанным, занятие напрасное — наказание за подобное своеволие могло быть самое суровое: от увечащих пыток до казни. Изуна это прекрасно понимал, да ещё и вдобавок беспокоился о своих людях, несущий за них ответственность и нуждающийся в них точно так же, как и они — нуждались в нём.       Под нашим поместьем мы со старшим братом давно обустроили несколько темниц для содержания особо опасных преступников. В обычное время они пустовали, лишь изредка становясь недолгим пристанищем для тех, кого поутру ожидал трибунал. Любая попытка побега пресекалась по периметру полчищем ловушек, которые ни для кого не были секретом. Напротив: пленников я не ленился предупреждать, дабы те даже не помышляли о мнимом спасении, ведь единственное, что они обретут в итоге — это травмы, несовместимые с полноценной жизнью. Или же утратят жизнь вовсе, при попытке, например, взлома замка на двери чёрного хода, опечатанного взрывным фуиндзюцу.       Изуну я сопроводил в среднюю камеру, где в толстой каменной стене было пробито мелкое окно. Помещение пустовало: помимо накрепко прибитой койки и соломы внутри не было ничего.       За этого военнопленного клан Сенджу мог бы потребовать внушительный выкуп. Территории. Глаза, проклятые Шаринганом, которые Учиха берегли пуще жизни. Древние секретные техники. Любые выгодные нам договорённости. Крестьян и женщин…       Только вот, Изуна был не только драгоценным пленником. Он был котом в мешке. Взрывной печатью замедленного действия. Как и любой Учиха, глаза которых даже не развивались — а поистине мутировали, обретая невероятные, неописуемые и неожиданные способности, зависящие сугубо от индивидуальности того шиноби, который обладал ими. Он был такой же нестабильной переменной в наших планах, как и сам Мадара, который потенциально вполне был способен в одиночку сократить нашу численность до критического минимума, но до сей поры оказывался успешно сдержан ответным оттиском Хаширамы.       Так или иначе, шаги приходилось взвешивать и просчитывать даже после очевидной победы, ведь Учиха были единственными нашими противниками, захват которых вовсе не означал однозначный конец.       Именно поэтому я взял Учиха Изуну сугубо под свою ответственность. В значительной мере ещё и потому, что меня ему будет куда сложнее обезвредить, чем иного надзирателя, и лишний раз предпринять попытки к освобождению он точно не решится. “Здесь не подойдут никакие пароли и комбинации. Нейтрализовать печати способны только моя чакра и чакра Хаширамы”, — предупредил я его исключительно для проформы, ведь по его хмурому лицу, измазанному пылью и сажей, было предельно понятно: проницательный Изуна сразу разгадал тонкий механизм настроенных ловушек.       Я сопроводил его в уборную, позволил омыться, выдал сменную одежду. Подвал вполне был оборудован для сносного содержания заключённых, я озаботился об этом ещё при планировке. Осмотр проводить не стал: по относительно свободной походке Изуны становилось очевидно, что никаких критических повреждений в ходе прошедшего противостояния он не получил. “Теперь это твоё жилище на ближайшие несколько дней, — для ушей Изуны эта констатация факта наверняка звучала, как издёвка. — Осваивайся. Я приду вечером”. — Так себе апартаменты. Даже не соизволишь надеть кандалы? — раздражённо съязвил он мне в спину, когда я накрепко замкнул решётку, маскирующий в едком тоне своё моральное истощение.       Я удалился уладить остаточные дела.       Воины Учиха, лишившись командования, выглядели поникшими. Изнеможение и раны одолели многих. Нескольким, у кого состояние приближалось к критическому, я остановил кровотечение лично. Остальными пленниками занялись штатные ирьёнины.       Всё шло своим чередом. Когда я был ребёнком, война несла для меня потрясение за потрясением, одно горше другого. Но после всё переменилось. Резко. Тихо. Украдкой. Словно в одно-единственное сумрачное утро. Война внезапно стала обыденностью. Рутиной. Нормой жизни. Я принял её законы, циклы и порядки. Перестал сострадать людям и беспокоиться о будущем, а также отныне просчитывал свои действия, опираясь исключительно на текущее положение дел. Цену за это я заплатил относительно небольшую и сугубо добровольную: помимо старшего брата Хаширамы близких по духу и крови людей у меня не осталось. Я не спешил создавать узы. Жену не искал. Наследников производить не торопился. Забавно говорить: даже не из страха, а из искренней вредности — не желал давать кому-либо даже шанса шантажировать меня расправой над семьёй, что было практикой довольно распространённой. После каждого возвращения в поселение я постоянно наблюдал, как мои соратники разрушались и наполнялись отчаянием, ненавистью и жаждой мести на похоронах погибших товарищей. Однако всё, что могли получить от меня усопшие — это моё уважение, а скорбящие над их душами — формальные соболезнования. Всё остальное, какие бы то ни было эмоции, возникшие внутри, являлись исключительно моей собственностью, и никто не имел к ним доступа, кроме меня самого.       В речи брата стали проскальзывать редкие комментарии в мой адрес, дескать, я стал сух, чёрств, бесчеловечно расчетлив, даже циничен. Но я, не раздумывая, сразу парировал данные высказывания, отбривая, что сам Хаширама до сих пор наивен и недальновиден, как дитя, и поэтому пусть сначала начинает с воспитания себя самого, и лишь после этого — берётся поучать меня.       Моя жизненная позиция стала непоколебима. Меня было не пошатнуть. Я стал, как глыба. Как укрытая снегом гора. И даже сумел выработать особую методику противостояния гендзюцу. Внутреннее психоэмоциональное состояние человека и циркуляция чакры по его каналам Ки — это прочно взаимосвязанные между собой процессы. Навсегда запомню то шокированное выражение на вытянувшемся лице Изуны, когда я перестал с опасением жмурится при взгляде в его алые, предвещающие гибель глаза. И какой же пылкой была его ярость, когда он обнаружил, что его Шаринган, на который он делал основной упор и превозносил над всеми остальными техниками, вдруг перестал сбивать поток энергии в моём головном мозге. Сначала я использовал печати, которые ценой за защиту делали меня слегка заторможенным. Но после даже эти риски пропали, и я научился сопротивляться лишь одной силой воли.       В запале битвы я был решителен снаружи и спокоен внутри подобно ночному озеру. А в периоды затишья я был в клане и вне клана единовременно. Весь подчинён нравам своей эпохи и в то же время — полностью свободен внутри себя. Всё вокруг меня — люди, кланы, события, законы, чувства, деньги — всё превратилось в сплошные возможности и в инструменты, которыми я мог выгодно манипулировать на перспективу.       Но Хаширама всё равно упрямо твердил время от времени, что “боится потерять меня”. Когда в последний раз он обронил малопонятную для меня фразу о том, что, дескать, я забываю о своей истинной ценности, я обрубил: — Если однажды я попаду в плен, ты выкупишь меня по той цене, по которой придётся, — и более мы к подобным разговорам не возвращались.       Я был твёрдо уверен в подтверждённой многократно истине: купить можно всё, главное — назначить верно цену. …однако, сидя впоследствии около пойманного в мою темницу Изуны и наблюдая за его неспешной трапезой, я внезапно обнаружил в себе предосудительные сомнения. Заключённый Учиха ни единого разу не поднял на меня глаз. А я — напротив — жадно сверлил его ровный профиль пульсирующими зрачками, забывая даже моргать. Я буквально поглощал его смиренные, усталые очертания своим взглядом и думал лишь об одном:

Память о том пасмурном рассвете, когда он безропотно склонил голову над пиалой риса, неторопливо отправляя тот палочками в свой вяло жующий рот, я не готов променять ни на что!