Мой заключённый

      Все отмечали победу в здании совета, но я участвовал в застолье только до первых звёзд. Когда трезвый рассудок окончательно покинул хмельные головы присутствующих, мне больше не было резона поддерживать бессмысленные пьяные беседы.       В ту лунную ночь перед тем, как уединиться в рабочем кабинете за свитками, я навестил своего пленника.       Изуна. Уроженец клана Учиха. Младший сын Таджимы. Второй обладатель Мангекью Шарингана. Правая рука Мадары. Мастер боя на дистанции. В противостоянии с обладателями проклятых глаз на общей шахматной доске именно он — манёвренный чёрный ферзь, который всеми способами не позволяет поставить мат королю. Пешка, прошедшая весь путь целиком — от ничтожной детской беспомощности до внушающего трепет влияния.       Решётчатая дверь, поеденная ржавчиной, закрылась за моей спиной с лязгающим скрипом.       Я мог бы убрать его с доски прямо сейчас. Сделать клан веера уязвимым, как никогда ранее. Лишить его основной опоры, защиты и надежды. И затем — планомерно убрать оставшиеся единичные фигуры, разрозненные по полю, и полностью захватить территорию оппонента, лишив одинокого короля смысла оставаться в игре.       Мог бы… но всё же…       Мне бы хотелось утверждать, что все окончательные решения, касающиеся войны и политики, принимаются старшим братом, и единственное, что в моих полномочиях — это задать ему верное направление мысли. Однако дело даже не в том, что Хаширама далеко не всегда прислушивался к моему мнению и время от времени пресекал мои манипуляции. Дело не в моих амбициях и их размахе. В том, что рано или поздно я обязательно добьюсь нужного мне результата, не возникало никаких сомнений.       Проблема вдруг обнаружилась во мне лично. Внутри меня. В моей голове, в моей груди и в моих глазах.       Учиха Изуна, отделённый от клана, неотъемлемой частью которого он был всю сознательную жизнь, не оборачивал ко мне лица, не говорил со мной. Но почему-то после того недолгого визита, погружаясь в ночной сон под распахнутыми створками окна, я невольно думал — мысли были непривычно колеблющимися, словно рябь на воде, нехаректерно для меня аморфными, неоформленными — я думал о нём. О том, что эта шахматная фигура в принципе ценнее всей доски. И всей партии, в которую она ввязана. Да и… просто фигура ли?..       Меня всерьёз обеспокоило собственное состояние, когда поутру денщик вызвался отнести заключённому пропитание в зону строгого режима. По моей груди и шее будто бы враз растеклась раскалённая лава. Я строго-настрого запретил прислужнику даже приближаться к темницам быстрее, нежели успел сообразить, что произносит мой рот.       Он наверняка решил, что столь категоричный приказ был отдан исключительно в целях безопасности, ведь Изуна вполне подходил под категорию арестантов ранга S.       И хорошо, что со стороны моё решение выглядело именно так. Потому что в ту секунду мной двигал вовсе не рациональный ум и не здравые опасения.       Я впервые на своей памяти поддался столь низменной и эгоистичной ревности. “Пусть кто-либо лишь посмеет дышать, смотреть, даже думать в его сторону, и я тут же разорву того на части”, — яростно взревело нечто дикое в глубине меня. И в тот злополучный миг я впервые в жизни перестал себя понимать.       Сделав длинный выдох, я попробовал усмирить вспыхнувшие во мне странные, неуместные эмоции. И, направляясь в подземелье, помимо подноса с едой всё же захватил с собой плед — проведя ночь в сыром подвале, Учиха наверняка продрог.       В темницах стояла гробовая тишина: не шуршала мышь, не свистел сквозняк, не скрипели петли.       Изуна недвижимо сидел в углу тюремной камеры, обняв прижатые к животу колени. Спал ли он эту ночь? Или же просидел в таком положении вплоть до рассвета? Я впервые узрел его в столь беззащитной и усталой позе. И куда только делись его извечная дерзость и полный вызова взгляд?.. — Поешь, — мой голос эхом отразился от холодных каменных стен. Отнюдь не предложение — твёрдый приказ, чёткая команда, не терпящая возражений.       Его худые руки с тонкими запястьями покорно потянулись к подносу, а длинные пальцы без раздумий с осторожностью обхватили деревянную пиалу с тёплым рисом. Моё дыхание стало глубже, горячее. — Ешь без спешки, — снова озвучил я, надеясь услышать должное возмущение в свой адрес в форме острых фраз или полного брезгливости взгляда… однако Изуна снова послушался меня без всякого сопротивления и бережно сомкнул бамбуковые палочки на комочке риса — так, словно всё происходящее было правильным и закономерным.       Я присел на койку в сантиметрах от его бедра и вонзил взгляд в его лицо.       Год за годом находясь в обстановке постоянных столкновений, вынужденно учишься считывать людей. Обычно захваченные в плен шиноби реагировали на моё появление сжатостью — их нервная система переходила в напряжение, вынуждая их либо быть начеку, держа ухо востро, либо замирать и затихать в попытке не привлекать к себе излишнего внимания. Бывало, сломленные воины не выказывали вовсе никакой реакции на происходящее, отравленные безразличием к себе и к своему будущему. Но Изуна… Так на меня не реагировал никто.       Он не был сжат ни единой своей частью. Не был сконфужен, напуган, насторожен, разозлён, сбит с толку. Пусть и усталый, он был спокоен и полностью расслаблен в моём присутствии. Не зазывая, не намекая, не дразня, не провоцируя — каким-то неведомым, непостижимым для моего понимания образом лишь своим тихим повиновением он приглашал меня в свои интимные, сокровенные чертоги. На краткое мгновение мне даже почудилось, что я перестал понимать, где кончаюсь я и начинается он.       Я далеко не сразу заметил удивительный феномен: наше дыхание синхронизировалось. Мы вдвоем дышали на одной частоте, длине и глубине. Казалось, даже сбитый воздух в тесной камер стал один на нас двоих. Я готов был поклясться: в полный резонанс вошло даже наше сердцебиение.       Моя рука словно сама собой потянулась к нему. Жадно перебрала длинные пряди в тугом чёрном хвосте — они оказались шелковисты, рассыпчаты и тяжелы, будто благородные драгоценные нити. С едва слышимым шелестом волос огладила покатый затылок. И легла широкой ладонью на макушку.       Изуна лишь на миг сомкнул ресницы, не отрываясь от своей неспешной скудной трапезы. Он не ссутулил плечи, не дёрнулся, не напрягся и не отшатнулся. Он… принял происходящее целиком. Так, словно его и мои границы зыбко растворились подобно горстке сахара в тёплом чёрном чае. — Сама невозмутимость. Часто находишься в ситуациях, где даже отлить приходится по чужой указке? — дабы не поддаваться загадочному опьяняющему наваждению, похожему на транс, пробасил я.       Он медленно поднял голову и подарил мне открытый взгляд чёрных, как безлунная ночь, глаз. — В первый раз, — спокойно и честно ответил мне он. Эти слова упали в меня, в мою грудь, гораздо глубже, чем я мог допустить. — Что за… это особый вид гендзюцу?.. — в конце концов, меня не на шутку обеспокоило моё собственное поведение. И я в недоумении стал балансировать чакру в своих каналах Ки, которые, к моему вящему изумлению, ни в одном месте не оказались искажены или заблокированы. — Разве это не седативный газ? — тихо, даже умиротворенно прозвучал бархатный голос Изуны около моего уха. — Нет, — отрезал я. В помещении была предусмотрена вентиляция и водопровод, поэтому в санитарных целях подобных методов я избегал. — Если в препаратах есть необходимость, они выдаются лично. Воздух и вода здесь не отравлены. — Тогда не понимаю, — он аккуратно поставил опустевшую пиалу обратно на поднос. — Мне так спокойно. Будто меня чем-то накачали. — Посмотри на меня.       Учиха вновь мне покорился, позволив упасть в глубину его глаз.       Стараясь сохранять привычное самообладание, надлежащий осмотр военнопленного я всё же провёл. Изуна с абсурдно необъяснимой лёгкостью подпускал меня к своему организму.       Реакция и размер его зрачков были в полной норме. Кожные покровы, пусть и аристократично белые, имели здоровый оттенок, на щеках после завтрака даже забрезжил лёгкий румянец. Все рефлекторные реакции сохранены и сбалансированы. Я поднёс ладонь к его острому подбородку, оттянул большим пальцем нижнюю губу, тёплую, пухлую и мягкую, и мой заключённый отзывчиво раскрыл рот. Слизистые внутри обнаружились полностью в физиологическом состоянии. Циркуляция чакры стабильна. Пульс спокоен и отчетлив. Дыхание глубокое и размеренное. На обезвоживание и истощение не было и намёка. — Ты полностью здоров, — заключил я, отстранившись. Во мне пробудилась даже смутная досада: на полигоне я выкладывался практически на полную, а Учиха отделался лишь парой ссадин, которые затянутся на нём всего за пару дней. — В тебе нет признаков даже лёгкого стресса.       Он внимательно меня слушал, но ничего не отвечал. Мы смотрели друг другу в глаза. Не отрываясь.       С пространством вокруг будто что-то произошло. Сумрачная темница мне вдруг почудилась пронзительно яркой. Очертания каждого камня, вложенного в стену, стали так отчётливо резки, что к горлу подступила тошнота. Округа сжала меня совсем как объятия тягучей смолы, в которой я плавно утопал. Секунда казалась вечностью, вечность — секундой. — С чего бы тебе быть таким покладистым, Изуна? — мой голос был будто и не мой вовсе: далёкий, бездушный, сухой. — Разве ты не хочешь сделать меня своей игрушкой, Тобирама? — это была не издёвка. Изуна был беспристрастен, а его слова — оказались уверенной свистящей стрелой, угодившей прямиком в цель. — О чём ты, чёрт возьми?!       Меня внезапно охватило неведомое проклятие, которому я не мог воспротивиться. Я… я потерял контроль — самое дорогое и надёжное, что было во мне и моей жизни. Испепеляющий огонь алчно поглотил мой внутренний порядок. За доли мгновения он безвозвратно сжёг мою душевную гармонию в пепел и вынудил накрепко схватить Изуну за грудки так, словно он меня непростительно оскорбил.       Изуна хрипло застонал сквозь стиснутые зубы и запрокинул голову, целиком накрытый моими эмоциями, будто жестокой лавиной. Его дыхание стало шумным, учащённым. В моих сжатых до выступающих вен кулаках затрещала ткань его одежды. Он будто ничего не весил, ни грамма. Всё, что сделал этот человек — лишь податливо повис под моим натиском, слегка касаясь носками варадзи пола темницы, и запрокинул голову. С запозданием я обнаружил подушечки его тонких пальцев на моей груди — даже сквозь плотную ткань кимоно они буквально обожгли меня прикосновениями, невесомыми, почти нежными. Из моего горла непроизвольно вырвался глухой рык, полный смятения. Моё лицо само приблизилось к его длинной изогнутой шее, а ноздри — сами жадно втянули аромат его тела, стремясь заполнить им раздувающиеся лёгкие доверху. Никакие благовония, никакие масла, никакие парфюмы, цветы и женщины не пахли так… так, как пах он. Пронзительно, остро и одурманивающе; его аромат тысячами отравленных игл вонзился в мой мозг и моё грохочущее сердце, буквально сводя меня с ума.       Мы оба куда-то провалились. Словно почва под нашими ногами вмиг испарилась, и мы, не размыкая рук, стремительно полетели в пропасть. — Ксо!.. — я с силой отпрянул от него, оттолкнув, пока ситуация не стала совсем безнадёжной. Изуна пошатнулся на ослабевших ногах и бесшумно опустился на солому, будто был ранен. — Что за… чертовщина… — моя крупно дрожащая рука утёрла лицо тыльной стороной. Лоб и щёки оказались сплошь мокры от испарины. В глазах рябило; редкие лучи, пробивающиеся сквозь решётку, били по зрению так, словно меня слепил прожектор. — Щиматта… будь здесь, Учиха…       Он, упираясь на ладони, медленно возвёл черноволосую голову, отчего тяжёлые длинные пряди заструились по его плечам. Будто не человек. А потусторонняя нечисть. Тёмный дух в людских одеждах. — Да… — его тихий, обволакивающий, бархатистый голос вновь согласился со мной. Словно этот… это существо и впрямь могло запросто куда-то исчезнуть, однако выбрало послушаться моего приказа. — Я буду здесь, Тобирама.       Его тёмный, внимательный взгляд пронзил мою грудь, как острейшее лезвие меча. И я вдруг ощутил, что не знаю, куда деться от нарастающих внутренних метаний. Изуна, не торопясь подниматься, лишь слегка подался в мою сторону, с шорохом задев клок соломы острым коленом, но я уже оглушительно громыхнул решётчатой дверью его камеры.

***

— Отото…       Я смотрел в окно. Смотрел на далёкие кроны деревьев, пронзающие чёрное небо, и мерно постукивал древком кисти по столу. — Отото.       Это было почти непереносимо. Чувствовал себя я крайне странно. Единовременно отравленный, контуженный и сбитый с толку. — Тобирама, — наконец, вывел меня из болезненного трансового состояния голос брата. — Что случилось? Ты будто не здесь.       Я раздражённо покривился. Я и впрямь редко позволяю себе отвлекаться, но этим вечером я буквально не мог вынырнуть из своей головы. — О чем твои мысли? — Хаширама искренне беспокоился обо мне, но на этот вопрос не смог бы вразумительно ответить даже я сам. — Что говорит Мадара? — нужно было возвращаться к насущным вопросам во что бы то ни стало. — Новости плохие, — Хаширама удручённо покачал головой над развёрнутым почтовым свитком. — Он настроен радикально. Требует реванша со мной в бою. — Выступим против него все, задавим числом. — Исключено! — Ты слишком уступчив, анидзя! — в конце концов, как же мне осточертели эти глупые игры, в которые Хаширама ввязывал всех нас лишь из-за того, что никак не мог отпустить старую детскую дружбу. — Если он намерен продолжать в таком духе, пиши, что я зарежу всех его шиноби своими руками. Нам бы самим прокормиться. Тратить на врага рис толку нет.       Глаза Хаширамы ошарашенно округлились. Отрицать было глупо: я повёл себя чересчур резко даже для себя самого. Такого высказывания из моих уст он точно не ожидал. — Мадара в сильном смятении, — постарался растолковать мне положение Хаширама, будто то не было очевидно без его объяснений. — Его младший брат у нас. Ни для кого не секрет, как безумно он дорожит им. — Изуна… — это имя слетело с моих губ само собой. — М-м… — Хаширама, поджав губы, жалобно кивнул. — Изуна… — вертелось, вертелось и вертелось это имя в голове, пульсировало в висках, жгло язык. — Ксо… Будь он проклят, я сам убью его! Только я!!!       Чернильница со страдальческим звоном разбилась о стену, оставив на той размашистую чёрную кляксу, чем-то напоминающую тёмные кровавые разводы. — Тобирама! — моё поведение повергло брата в шок. — Ками-сама. Ты сорвался.       Я рухнул обратно в кресло и постарался успокоить раскалённое дыхание, сжав кулаки до хруста и дрожи. Я никогда, никогда! не помнил за собой столь ужасающей нестабильности. — Ты зря закрылся от меня, отото, — старший брат укоризненно покачал головой. — Всем время от времени необходимо выговориться-... — Я должен отдохнуть, — обрубил я. Нет уж. Открывать кому-либо доступ к своему нутру я не собирался ни за какие деньги. — Прошу прощения за этот балаган, анидзя. Я приведу кабинет в порядок завтра. Доброй ночи. — Сладких снов… — расстроенный, вздохнул Хаширама проводив меня долгим и задумчивым взглядом.