Мой заключённый

      Какой бы была моя жизнь в мирном городе? Как бы я жил? Каким бы ремеслом занимался? Как бы себя ощущал?       Ранее, в подростковые годы, эти нечаянные мысли вскользь мелькали в моей голове, когда непростые обстоятельства тяготили меня. Но после это прошло. Шиноби — инструмент войны. Каждый воин — это одно из многочисленных лезвий, из которых собран этот древний и незыблемый механизм, способный эволюционировать быстрее любого живого существа. В конце концов, я отождествился с этой ролью полностью, прочно встроил её в свою личность.       На нашу территорию проникли трое лазутчиков. Я дал понять Хашираме, что меня одного с лихвой хватит, дабы урегулировать ситуацию. Даже издали по плохо контролируемой чакре становилось предельно ясно: к нам вторглись безымянные наёмники, посчитавшие, видимо, что недавняя стычка с кланом Учиха ослабила нашу оборону. — Ненавижу крыс, — невольно процедил я в тени высокой ветви, нейтрализовав кунаями двоих вторженцев, а третьего — ранив в колено и лишив его мобильности. Я давно стал инструментом войны. Получал ли я от этого удовольствие?       Допрос не дал никаких важных сведений. Это был даже не акт шпионажа, а обычная попытка мародёрства. Я убрал последнего вторженца чётким разрезом танто поперёк горла так, чтобы его кровь не замарала мою одежду. Его глаза наполнились ужасом лишь на долю мгновения и после — навечно остекленели. Нет. Никакого удовольствия я от этого не получал.       Трупы для надёжности я всё же осмотрел: нет, никаких скрытых печатей, письменных приказов и устройств слежения. Это не столько утешало, сколько даже слегка разочаровывало. Уносить тела в лес я не стал, дабы дикие звери не привыкали к человечине — сжёг те на месте. Страдал ли я? Был несчастлив?       Покончив с мелкими делами, я спустился в свой кабинет и продолжил работу над очередной техникой. Древняя стихия воды всё глубже мне открывалась. Увлечённая работа в свете настольной свечи поглотила меня с головой, будто водоворот. Мой интерес разгорелся — искренний и неподдельный. Пришло вдохновение. Нет. Я никак не терзался и научился направлять свою природную любознательность в верное, созидательное русло, извлекая из своего интеллекта максимум практической пользы. “Что ж, раз так, что именно тогда ты хочешь выместить на мне, Тобирама?”       Рука дрогнула, и кисть оставила непростительный чернильный след, нечаянно перечеркнувшая кандзи со значением “Человек”. Свиток оказался безвозвратно испорчен. Я замер над столом, словно изваяние. Пламя восковой свечи, не трепеща, замерло так же, как и дыхание во мне… “Жена потребует множества обязательств, не так ли? Дети испытают терпение. Союзный клан ввергнет в бесконечный обмен формальными любезностями, погрузив в трясину внутрисемейных манипуляций. А со мной… — вкрадчиво лился этот донельзя знакомый голос, будто ручей. То ли извне, то ли изнутри меня. — …со мной можно делать всё, что вздумается…” — Чушь, — резко мотнул головой я, словно меня донимало назойливое жужжащее насекомое. — Ты под протекцией Мадары. Я вполне мог бы обойтись с тобой жестоко, но последствия для Сенджу это может иметь самые непредсказуемые.       Комната была абсолютно пуста. Помимо меня, склонившегося над пергаментом, в ней не было никого, ни единого комара. Однако я всё равно ощущал спиной жгучий и острый взгляд раскосых, как у кицуне, глаз. “Это всё нелепые отговорки. Тебе не составит никакого труда обставить всё так, что твоих следов не разглядит даже самый умелый сыщик”. — Я не собираюсь размышлять о всякой чепухе, — я даже не заметил, как древко кисти беспомощно хрустнуло в моих сжатых пальцах. Неясный диалог сбивал мои мысли в сплошную неразбериху. Оттого я и обронил невпопад: — Мне нужно сосредоточиться. Если бы меня беспокоило скопившееся напряжение, я бы наведался к юдзё. “Перестань обманывать себя, Тобирама…”       Длинные рукава алого, как свежая кровь, кимоно с шорохом накрыли кипы измятых черновиков. Облачённый в шёлковые одежды Изуна дремотно уложил причёсанную голову на руки, опустившись около меня на татами. Его пухлые губы, украшенные сверкающей багровой краской, маняще изогнулись в полумесяце улыбки. — Не пытайся вводить меня в заблуждение. Я говорю, как есть.       Я резко обернулся, желая утереть от этой непостижимой пошлости его рот. Но моя рука окунулась лишь в полумрак одинокого кабинета. “Всерьёз думаешь, что можно купить всё и всех? То, что ты ищешь, в чём нуждаешься, нельзя обменять ни на какую валюту”.       Он снова умело вошёл в мою слепую зону. Бесшумно вышагивая за моей спиной с шорохом длинных одежд, Учиха неуловимо ускользал от косого взгляда, куда бы я ни повернул голову. “Ты привык считать, что способен взять под свой контроль всё, что пожелаешь. И возгордился настолько, что всерьёз стал полагать, будто это ты владеешь своими желаниями, а не они — тобой”.       Я сосредоточенно закрыл глаза, сделал длинный выдох и попробовал выйти из иллюзии, если таковую успели наложить на моё восприятие. Я досконально помнил это ощущение внутренностями: обычно гендзюцу Изуны разбивалось, как тонкое витражное стекло, вплотную приложенное к глазному яблоку, щекотливо нервируя раненный его осколками мозг. Я сломал уже более сотни подобных ловушек и, как я думал, выработал к ним прочный иммунитет.       Но ничего не произошло. Мои энергетические сосуды не повредились. Иллюзии не было. “Формальные убийства. Формальные беседы. Формальные церемонии. Формальные сделки, — вопреки реальности его голос продолжал изводить меня, звучащий, казалось, отовсюду. Полный унижающей жалости, неуместного сочувствия, нежного упрёка, он пронизывал меня насквозь так же, как лунные лучи пронизывают оконное стекло. — Даже формальный секс, сплошь пропитанный равнодушием к женщинам. Всё, что ты делаешь — всего лишь бежишь от себя самого”.       Я резко встал, отчего с громыхнувшего стола скатилось несколько запечатанных свитков. Подошёл к старому зеркалу, стоящему в углу, и прислонился к его ледяной поверхности горячим лбом. — Я не вижу толка привязываться к кому-либо, будь то женщина или мужчина, — всё продолжал я то ли неясные рассуждения, то ли неприятный разговор с преследующим меня призраком. — Это моё решение, и оно не обсуждается. “Поэтому и привязался ко мне без всякого толка?”       Зеркало с отчаянным дребезгом упало на пол, потому что мои руки слепо искали противника, но в этот раз не сумели найти. Моё отражение разлетелось на множество острых осколков. — Да, я убийца. Да, я далеко не святой! — стал я, непонятный сам себе, метаться по кабинету и рычать, будто неволенный зверь. Внутри стало отвратительно и тяжело. Для чего Изуна, извечно тщеславный, свободный и горделивый в моих глазах, продолжал твердить этот унизительный для нас обоих бред? — Но я не извращенец и не падаль! Мне нет никакого удовольствия измываться над тобой! Это грязь! “А ты и не издевательств желаешь. Пора проявить мужество и взглянуть правде в глаза, Тобирама…”       Я остановился. Снова осмотрел ночную округу. И, полный замешательства, медленно опустился на колени около книжного шкафа. — Я… — вдруг содрогнулся мой голос. — …я восхищался тобой и уважал, как возможно восхищаться и уважать врага. Признавал. Не недооценивал. Не выказывая этого явно. Внутри, в секрете… — в моей груди будто что-то открылось, некий тайный, глубоко запрятанный от посторонних глаз ларец, где хранились неуместные эмоции и старая боль. Странные, спутанные слова сами собой полились в пыльный сумрак. — Ты был пропитан недоверием к Сенджу, однако никогда не сражался из слепой ненависти. Всё, что ты делал — защищал свою честь и честь своего клана, связью с которым дорожил превыше всего, — я выудил с полки свои старые дневники, сшитые джутовой нитью лично мной. Пошелестел выцветшей бумагой, узнавая за сухими и официозными кандзи собственные надёжно зашифрованные чувства. — Я был незыблемо спокоен: меня не покидала уверенность в том, что ты всегда дашь мне достойный отпор. Будешь стоять до конца. Пока один из нас не погибнет с достоинством. Но ты… ты… — мне стало странно, даже мучительно. Я бесшумно приник к полке опущенным плечом. Моя голова стала тяжёлой, понурилась. — Ты не сдался, нет. Не сломался. Ты раскрылся. И я… я будто упал в тебя!.. Упал, как в пропасть, — наконец, то, что так угнетало меня, сумело оформиться в слова. — В моей жизни должен быть только я. Я и старший брат Хаширама. И больше никто. Но тогда почему… почему я не могу быть равнодушным к тебе?.. Изуна…       Свеча погасла. Рассветное зарево уже пробралось сквозь колышущиеся шторы.       Стоило моему вымученному шёпоту раствориться в пространстве, как таинственный призрак, хищно досаждающий мне, вмиг развеялся подобно туману. Безвозвратно исчезли алые шёлковые одежды, яркая краска на губах и ехидные обманчивые ужимки. Я снова остался в кабинете один. Но теперь в моих глазах стоял, как никогда отчётливый, он. Учиха Изуна. Истинный, настоящий, не искажённый коварством воспалённой ночной фантазии: усталый и отважный воин, благородство которого не могли скрыть даже засохшая грязь и мешковатый балахон. Не увиливая и не таясь, он пристально смотрел в меня распахнутым взглядом чёрных спокойных глаз. “Приди ко мне, Тобирама, — услышал я его честную просьбу, которая, лишь прозвучав, вмиг утешила меня всего. — Ты мне нужен”.       Устало выдохнув и накинув на холодные плечи белое хаори, я распахнул скрипнувшую дверь. Чернота длинного коридора жадно поглотила меня, вкрадчиво тревожимая лишь тусклой зарёй, упавшей на тонкие фусума.       Пока поместье было погружено в крепкий сон, я отправился в подземелье, напрочь позабыв о недописанных свитках и незаконченных печатях.

***

      Я щепетильно скрыл своё присутствие полностью: замаскировал токи чакры, бесшумной походкой опустился в сырой подвал, не издав при закрытии замка ни единого шороха. Однако, стоило мне лишь на мгновение задержаться у стены, как на прутья средней камеры непременно легли бледные ладони, а сверкнувшие в сумраке глаза — пригвоздили ко мне внимательный взгляд. — Похвально острое чутьё, — приблизился я к решётчатой двери, изъеденной ржавчиной. Наши с Изуной лица поравнялись, разделённые лишь металлической преградой. — Не спится?       Изуна отвечал мне спокойным молчанием, и я вновь исподволь ощутил, как тихое биение наших сердец входит в резонанс. Шуршащий плед плотнее укрыл его худые плечи, и он сделал несколько шагов вглубь, когда я отомкнул замок и вошёл внутрь.       Пространство вокруг меня снова ощутимо изменилось. Словно куб этой тюремной камеры был выдернут из привычной мне реальности, заполненный иными, таинственными и непознанными, законами. — Твои люди живы. Но чем закончатся переговоры, я пока сказать не могу, — я вручил ему пиалу с холодной гречневой лапшой. Его ладонь аккуратно взяла предложенное, голова на миг склонилась в вежливом кивке. Я длинно выдохнул, чувствуя, как мои плечи расслабленно опустились. — Я знаю: ты беспокоишься о них, пусть и не подаёшь виду.       Изуна присел на солому, принимаясь за ранний завтрак. Он старался есть без спешки, тихо и размеренно, но в жестах угадывалось — Учиха невероятно проголодался. Он сидел практически у моих ног, пока я наблюдал за его плавными движениями. И вдруг, дожевав, обернул голову, слегка запрокинув ту. — Не беспокоюсь. Ты явно из тех, кто ценит “человеческий ресурс” и не станет попусту рубить головы, — его интонации были почти улыбающиеся, а в глазах беззаботно сверкнули отблески рассветного солнца. — Не удивлюсь, если мои воины уже засаживают ваши поля рисовыми побегами, пока я прохлаждаюсь здесь.       Я сам не заметил, как кончики моих губ приподнялись в едва уловимой улыбке.       Прямо сейчас я нёс ответственность за всё, что касалось Изуны: за его жизнь, поведение, здоровье и содержание. Учиха находился в напрочь бесправном положении, полностью зависящий от моих решений и действий.       В конце концов, среди огромного количества вариантов, где я мог бы запросто расширить границы дозволенного, я сделал свой чёткий выбор.       В тесной банной комнате Учиха с нескрываемым наслаждением тщательно и долго очищал зубы и, не глядя на крупную дрожь, упрямо подставлялся под ледяной напор из старой водоразборной колонки. Сжалившись, я даже нагрел для него пару вёдер — пока Изуна находился здесь, любые техники были под запретом, сдерживаемые печатью-блокатором на его запястье, которой я пометил его ещё на полигоне. При контакте с усиленным потоком чакры она непременно разогревалась до критических температур, причиняя носителю нестерпимую боль. Однако рука Изуны не была обожжена — я в который раз про себя поразился, с какой лёгкостью и послушанием он принял столь неудобные ему новые правила выживания.       Я стоял у двери, подпирая подошвой стену, и задумчиво наблюдал за тем, как старательно он трёт мылом исхудавшее обнажённое тело. Время от времени он направлял в мою сторону беглый взгляд из-под тяжёлых мокрых прядей. Каждый раз я ловил этот взгляд своими глазами, и каждый раз эти моменты острыми и яркими воспоминаниями падали куда-то в глубину меня — так глубоко, что и не дотянуться. — Сколько себя помню, я всегда куда-то бежал. Гнался. Торопился, — внезапно, поверх звонкого плеска воды, по помещению разлилась его ровная и чёткая речь. — Постоянно оттачивал своё мастерство в битвах с братом. Проигрывал очень часто. Наверное, с этим чувством было даже сложнее справиться, чем с атаками нии-сана, — даже видя лишь его влажную спину, на которой проступала вереница острых позвонков, я нутром ощутил его искреннюю усмешку. — Сначала я стремился оправдать ожидания отца. После — ожидания клана. Чтобы не прослыть тенью брата, а иметь собственный, честно заработанный авторитет. Наверное, всего себя ради этой цели положил. Враги вокруг становились всё сильнее и подбирались всё теснее. Иди в том же темпе, и догонят. Остановись — и убьют. Но в итоге я здесь, — его острые плечи распрямились, а голова — свободно поднялась, укрыв крылья лопаток увесистыми прядями мокрых волос. — Абсолютно беспомощный. И лёгкий, как перо.       Я, погрузившийся в этот недолгий рассказ всем своим вниманием, невольно изломил брови. Я никак не мог ожидать, что плен в моём подземелье в итоге станет для Учиха Изуны вовсе не тягостной пыткой, а вожделенным убежищем от непостижимого жизненного давления, внешнего и внутреннего. — Вот как, — я сменил позу, чтобы не намокли таби и не затекали ноги. Постарался сохранить непринуждённый вид. — Не ожидал, что ты решишь откровенничать со мной в таких обстоятельствах.       Изуна весь обернулся ко мне, сидящий на днище перевёрнутого деревянного ведра. Плотно сомкнув угловатые колени, он привычными движениями отжал длинные волосы. Эхо упавших капель, разбившихся о каменные плиты, взвилось под высокий потолок. — Я ведь теперь твой, — его лицо, очерченное острыми скулами, сделалось необычайно мягким. Изуна склонил голову к плечу и, смотря в глубину моих глаз, негромко озвучил: — Остаётся лишь принять реальность такой, какая она есть.        Я непроизвольно отвернулся от его широко распахнутых ресниц, чувствуя, что в моих ушах начинает предательски шуметь кровь. — Нашёл, кому отдаться. Ты своему клану ещё понадобишься, бака.       Я протянул к нему руку, и его холодные от воды пальцы осторожно ухватились за мою ладонь.       Изуна плавно поднялся в непосредственной близости от моей груди. Влажный воздух между нами всколыхнулся, потревоженный глухим дыханием. Я вдруг заметил, что крепко, почти до ссадин сжимаю его запястье — так, словно блокатора может оказаться недостаточно. — Тобирама…       Моё имя, шёпотом слетевшее с его губ, словно обожгло меня, моё лицо и сердце. В тех сантиметрах, разделивших наши лица, окончательно смешались наши вдохи и выдохи. Там, снаружи, мир был узнаваем, закономерен и понятен. Но здесь…       Я погрузил пальцы в пучину его чёрных, как ночная мгла, волос и сжал основание затылка. Изуна враз весь расслабился. Почти обмяк. Его охладевшее от ледяной воды тело неведомым образом принялось отогреваться: мелкая дрожь прошла, бледные щёки порозовели, напряжённая от холода голая грудь — раскрылась.       Но здесь я переставал понимать даже собственные мотивы и желания. Я больше ничего не мог контролировать. Мог лишь единственное — смиряться. Смиряться с самим собой.       Повинуясь непреодолимому притяжению, от которого вся моя грудная клетка горела настоящим огнём, я склонился к его доверчиво приоткрытым розовым губам… — Ксо... — опомнился я в последний момент, когда мои руки уже не держали, а, полные жадности, буквально сжимали обнажённое тело Изуны так, словно желали того раздавить. И я осторожно отпрянул, плавно разомкнув хватку. — Достаточно…       Его чёрные глаза скользнули по моему лицу так, словно мои слова причинили Изуне глубокую и горькую боль. Но без обиды — с безмолвным пониманием.       Больше мы не обронили друг для друга ни единого слова. Между нами опять возникла металлическая дверь, в которой задребезжал замыкающий ключ.       Я направился к лестнице, на которую уже вовсю лился обильный дневной свет, не оборачивая головы и охваченный странным состоянием — мне настойчиво казалось, что, вновь оставляя Изуну в темнице, в этот раз я оставляю вместе с ним часть себя самого.