Часть 4.
3 июля 2026 г., 23:00
***
Холод охватывает её целиком. Она словно тонет, но Энид не страшно. Этот холод знакомый, словно объятия. Сначала возвращается слух. Вокруг больше не тишина дома. Тихое шуршание шин, урчание машины и ветер, несущийся снаружи. Потом ощущение. Руль под пальцами, боль в ладони, напряжение тела. Она едет в машине. Энид не помнит, как к этому пришло, но догадывается. И сил злиться нет. Сил вообще практически нет. Она хочет задать вопрос. Возможно, не один, но за пять лет их накопилось слишком много. — Мне пришлось, — голос Уэнсдей звучит не рядом, он внутри. — Куда ты едешь? — Делать то, что ты попросила, — Уэнсдей говорит спокойно, но в этом нет холода. Лишь странная решимость, которую Энид чувствует. — Пора с этим заканчивать. Фары выхватывают разметку, лес по краям дороги и длинный путь вперёд. Энид прислушивается к этому ощущению. К чужой душе рядом. В ней нет ни злости, ни разочарования, ни едкости. Она знакомая, словно Энид видит привычный пейзаж. В голове появляется какая-то сбивчивая мысль, но сразу же исчезает. — Я хочу ответов, — Уэнсдей задумывается. Энид это чувствует. — Я хотела как лучше. Но я не умею правильно, — Энид это знает. Аддамс никогда не умела правильно. Как должны делать обычные люди. Поэтому Энид её и полюбила. Она делала всё по-своему, но зато честно. — Проклятие семьи, оно... — Уэнсдей запинается. — Ты бы не смогла выдержать. Оно доводит до смерти. Ты видела фото. Это были редкие возлюбленные моей родни, вне нашего клана. — Следовать примеру Габсбургов — это плохая идея, — Энид усмехается. — Простую семью кланом не назовут. Каждый может найти пару вне инцестуозных отношений. Суть в другом. Проклятие убивает. И я испугалась. Испугалась. Энид бы не поверила. Это звучит как странная, почти детская ложь. Уэнсдей Аддамс не боится. Она лезет напролом, бросая перчатку во врага ещё до того, как тот разглядит, кто вообще против него идёт. Она никогда не боится. Или так было раньше... Энид прислушивается к ощущениям рядом. Странное чувство заполняет всё внутри и беспокойно ворочается где-то у сердца. — Почему? — Что именно? Иногда ты крайне расплывчата, Энид. — Почему ты испугалась? Эти старые фото — не ответ. Уэнсдей выдыхает и крепче хватается за руль. Она думает достаточно долго, чтобы Энид начала снова задрёмывать, убаюканная приятной прохладой. — Потому что, — она выдыхает, мотая головой, — потому что в какой-то момент связь становится настолько глубокой, что ты бы попросту не справилась. Это поглотило бы тебя целиком. Я не хотела этого. Просто думала, что всё это сказки. Сказки. Они обе не верили в них. Энид просто однажды пришлось. Уэнсдей никогда и не начинала. И теперь эта сказка вырывала из них души последние пять лет. Энид тихо хихикает, устало проводя руками по лицу. — Энид! — Уэнсдей недовольно ворчит, возвращая руки на руль. — Это твоё тело, не забывай. — Я бы умерла? — Нет. Просто исчезла. Стала бы бледной копией и исчезла. — Ты расскажешь мне ещё. Потом, когда доберёмся. — Обещаю. Тихое шуршание шин убаюкивает, и Энид не хочет противиться. Она спит слишком много последнее время. Отдохнуть не получится и сейчас, но Энид попытается. Темнота обволакивает её, но она не боится этого — темнота её старый друг. И, может, рядом с чужой душой она будет относиться к ней мягче.***
Ладони саднит, а ноги гудят после долгого подъёма. Впереди показывается храм, укрытый тенью от вершины. Подошвы опасно скользят по мокрым каменным ступеням. Монах впереди поднимается с прямой спиной, даже не запыхавшись. Уэнсдей тяжело выдыхает — приходится практически карабкаться по ступеням. — Осталось совсем немного, — он оборачивается, и в его глазах ни единой эмоции. Только покой, больше указывающий на лоботомию, чем на просвещение. — Ваш дядюшка будет рад вас видеть. Конечно. Он ведь именно для посещений родственников спрятался в горах. Ей пришлось приложить много сил для поиска очередного родственника, который мог знать, что делать. Дядей он был ей номинально — просто родственник по материнской линии в каком-то там колене. Но он мог что-то знать, иначе зачем искать просветления. Белые стены невысокого здания с аккуратной зелёной черепицей. Яркие флажки висели повсюду, придавая скалам напротив какой-то сюрреалистичный вид. Монах услужливо дождался её на вершине лестницы и указал ладонью на небольшую красную дверь в дальнем конце здания. — Он вас ждёт. Как удобно. Она доходит до двери и позволяет себе отдышаться, рассматривая выкрашенные доски. Где-то с краю краска облупилась и раскрывает потемневшее дерево. Медная ручка потемнела и начала окисляться у основания. Она кладёт на неё ладонь и тихо цедит: — Если я ползла сюда ради просветлённой чуши — сожгу всё это к чертям. Полутёмная комната встречает её отблесками лампадок и душным запахом благовоний. Мужчина сидит к ней спиной, слегка склонившись над небольшим алтарём. — Вы Мираль Аддамс? — Полагаю, вы пришли не за просвещением, — тихий, спокойный голос. Он слегка поворачивает голову. — Нет, мне нужны ответы. У меня проблема с... — Уэнсдей заминается и неосознанно потирает шею. Некоторые привычки бывают заразительны. — С проклятием. — Ещё одна несчастная душа, затянутая в сети нашей семьи. Что именно ты хочешь узнать? — Это можно исправить? — Исправить. — Он потягивается и разворачивается к Уэнсдей. У него не такой взгляд, как у монаха, познавшего мирские мелочи и возвысившегося над ними. Скорее очень уставший. — Можно исправить многое, но не суть вещи. Наша любовь создана уничтожать чужаков, не привычных к нашим жизням. — Если захотеть... — Уэнсдей недовольно качает головой, сжимая кулаки. — Если я постараюсь... — Тогда потеряешь и себя, — он лишь слабо улыбается. — Хочешь помочь — откажись. Только так ты сможешь дать другому шанс вырваться. — А если... — Уэнсдей начинает беспомощно задыхаться. Запах благовоний забивает нос и жжёт лёгкие. — А если я не хочу, — она с трудом выдавливает это из себя и делает шаг назад, к выходу. — Тогда я буду тебя ждать, — он качает головой, отворачиваясь. Уэнсдей с силой дёргает дверь, и свет слепит глаза. Женщина довольно хихикает в телефонную трубку и бормочет что-то на польском, ставит тарелку на край стола. Тонкий палец дёргает за корешок книги, заставляя Уэнсдей обратить на себя внимание. — Поешь. А то ишь исхудала вся. Совсем тебя моя сестра, дура старая, не кормит. Или сыночек её не при деньгах, раз как жёрдочка. — Нет, тётушка, — Уэнсдей снова возвращается к книге. Женщина лишь цокает. Она не спала нормально несколько дней. Впереди была ещё добрая сотня книг, а времени не так уж и много. Глаза на автомате просматривают архивы, и Уэнсдей сосредотачивается только когда выхватывает нужные слова. Ритуал. Посредник. Якорь. Никакой конкретики, только бесконечные личные дневники, семейные документы, обрывки информации. Где-то между бухгалтерией очередной ветки семьи и газетными вырезками про родственника усталость её побеждает. Она засыпает там же, в пыльной библиотеке, под тихое тиканье часов. Её будит чужая рука на плече. Вислава смотрит с беспокойством. — Совсем загонялась. Может, отдохнёшь немного, поди уж не убёгут книжки. — Я не могу, — Уэнсдей лишь выдыхает, потирая глаза. — Ответ где-то здесь. Женщина хмурится, потом поджимает губы. — Ты его знаешь. Зря себя мучаешь. — Я найду. Мне плевать на тех, кто сдался, как... — она поднимается с кресла, дотягиваясь до следующей стопки. — Как жалкие слабак... — Уэнсдей не успевает договорить. Вислава хватает её за руку, поворачивая к себе. — Когда придёт чужой миг, ты пожалеешь, что просто не оставила, — она морщится и отпускает Уэнсдей. — Глупая девчонка. Она уходит, не переставая бормотать что-то на польском. Уэнсдей ещё несколько секунд смотрит на руку. Там красноватые следы чужих пальцев. Руки снова начинают дрожать в бессильной злобе. — Вот оно, — Уэнсдей бормочет себе под нос и трепетно прижимает к себе исписанные листки. Шанс, теперь у неё есть шанс. Если всё пойдёт как надо. Если она найдёт подходящего посредника и якорь. У Энид будет шанс. Старое поместье, которое она нашла в бумагах тётушки Виславы, подарило ей решение. Конечно, риск был. Он всегда будет, без этого Уэнсдей никуда. Но теперь есть и шанс. Поиски нужного посредника занимают чересчур много времени. Скорость важнее всего. Уэнсдей раз за разом просматривает записи, пытаясь отыскать лазейку, но выходит из рук вон плохо. Когда она тратит целый месяц на поиски, решение само приходит ей в руки. Записи о похожем ритуале. Если правильно совместить, то можно без посредника. Шанс падает всего на доли процента. Ей просто нужно попробовать.***
Энид просыпается от шального солнечного блика. Солнце едва проглядывается сквозь тучи, но всё же успевает проскользнуть, чтобы отразиться в боковом стекле. Уэнсдей сидит рядом, закинув ноги на кресло, она обнимает колени, глядя куда-то в окно. — Мне приснился странный сон. Уэнсдей поворачивает к ней голову, глядя из-под чёлки: — И какой же? — Ты была в Тибете, а потом у... — Энид заминается, прикладывая ладонь ко лбу. — У... тётушки... кажется. Не помню точно. Голова болит. — Чересчур много думала, щенок. Уэнсдей указывает ей на бардачок: — Там есть таблетки. От головы. — Возможно, — Энид бормочет и тянется к бардачку. — Возможно, и правда слишком много, но спасибо. Уэнсдей внезапно поворачивается к ней и внимательно смотрит. Взгляд острый, разделывающий. Она словно снова пытается препарировать Энид. Она собирается что-то сказать, но морщится и смотрит не как обычно. Энид вообще впервые видит у неё такой взгляд. Словно ещё немного — и Уэнсдей её пожалеет. Странное чувство. В бардачке сиротливо лежит небольшой блистер и её баночка. Пустая. У неё точно была последняя доза. Она оставалась у неё в кармане, когда они заходили в дом. Энид автоматически щупает карман на груди. — Я использовала последние. Тебе поплохело по дороге, — Уэнсдей выпрямляется и отворачивается. Энид смотрит на неё несколько секунд. Уэнсдей глядит в окно, пряча лицо за плечом, словно ещё мгновение — и выскользнет из машины, уходя. И Энид чувствует себя больным животным, которого то ли из жалости, то ли из наивной веры не пристрелили, а подкормили. Голова начинает болеть сильнее.***
Особняк встречает их молчанием и запахом пыли. Свет едва пробивается сквозь забитые окна. Энид старается ступать осторожно. Словно если зашуметь громче положенного, тёмная пасть дома просто проглотит их. — Нам нужно в подвал, — Уэнсдей проходит совсем рядом, и если бы была осязаема, то точно бы задела плечом Энид. Но чувствуется только холодный ветерок, и на секунду Энид ловит себя на сожалении. Ей не хватает того крошечного дозволения. Дозволения касаться её плеча без риска быть проткнутой. — Почему все стрёмные вещи происходят в таких местах? — Энид нагоняет её чуть дальше в коридоре. — Потому что их строят специально для этого. Такое у нашей семьи развлечение, — уголок чужих губ едва дёргается. Короткий знакомый жест. Улыбка. Энид от неожиданности спотыкается о свою ногу и хватается за ближайший столик. — Аккуратней. Мне твоё поломанное тельце ни к чему. — Конечно ни к чему, — Энид бормочет и шагает чуть быстрее. — Энид... — она не оборачивается. Просто останавливается. — О чём ты? — Ни о чём, — Энид криво улыбается сама себе. — Просто ты права. Ты всегда права. — Это не так. — Знаешь, поздно забирать слова, когда всё уже сказано, — Энид разворачивается и несколько раз сжимает кулак. — Ты была права, что я жалкая. Ты была права, что я слабачка. И тем более была права, когда сказала, что я недостойна. — Дыхание срывается, Энид судорожно дышит, чувствуя, как внутри всё вибрирует от подступающего чувства. Смеси из обиды, злости и такой же больной на голову, как она, любви. Это разрывает. — Энид, что я сказала тебе в доме? Ты помнишь? — Энид на неё не смотрит, она рассматривает старые деревянные половицы. — Что я недостойна, — слова тяжело вырываются из горла. Она их выплёвывает и закрывает рот, словно вот-вот вслед за ними польётся кровь. Но подступает только тошнота. Уэнсдей молчит. Проходит несколько мучительных секунд, и перед глазами на старых деревянных половицах, совсем рядом с её кроссовками, оказываются знакомые кожаные туфли. Энид разглядывает их. Это намного легче, чем всё что угодно сейчас. — Я сказала, что не смогла. Потому что ни одно слово не способно объяснить почему. Энид вскидывает голову и сталкивается с чужим взглядом. Уэнсдей смотрит на неё так, словно вот-вот потеряет — прямо здесь и сейчас. Это не жалость. Нет, жалостью здесь не пахнет. Это отчаяние, сырое, острое и болезненно неожиданное. Энид ждала чего угодно, но не человека перед собой. Это неправильно. Это душит. Это опасно. О, многострадальная Святая, прими многоболезненные стенания наши и сохрани нас под покровом Твоей милости. — Кого ты слышала, Энид? Ибо иного прибежища и горячего заступничества, кроме как Твоего, не знаем, но, как имеющая особое дерзновение обращаться к Тебе... — Энид, ты меня слышишь?! Помоги и спаси нас молитвами Своими, дабы мы беспрепятственно достигли Царства Небесного, где со всеми святыми будем воспевать власть Твою ныне и всегда, и вовеки. Аминь. Жгучая боль вырывает из оцепенения. Её рука опускается. Энид старается дышать ровнее, но выходит из рук вон плохо. Уэнсдей появляется, как только боль начинает утихать, — просто откуда-то изнутри. Её руки едва касаются одежды Энид, словно ей пришлось выталкивать себя из тела. Она качает головой и шепчет что-то себе под нос. У неё дрожат руки. — Соберись, — Уэнсдей не смотрит на неё, только поворачивается в сторону дальней двери и, на секунду замерев, тихо добавляет: — Прошу. — Слабо, едва слышно. Но достаточно, чтобы Энид сделала шаг. Осталось совсем немного.***
Лестница кажется абсурдно длинной. Каменные длинные ступени уходили в темноту. Свет фонарика едва разбивал её, словно упираясь во что-то живое. Наконец она заканчивается, и Энид беспомощно шарит лучом фонарика по достаточно просторному помещению. — Слева от тебя, у стены, генератор. Луч послушно следует указаниям, выхватывая в углу покрытый пылью генератор. Энид включает его под руководством Уэнсдей. Тихое механическое рычание заполняет пустоту в комнате. Несколько ламп, явно недавно повешенных, мигают и загораются. Теперь оно не кажется таким большим. Тени заполняют свод залы. Энид оглядывается, вытирая руки от пыли. Тяжёлые деревянные шкафы вдоль стен. Между ними старые металлические держатели с обгоревшим воском. Вдоль всей длины залы тянется стол, заполненный бесконечными бумажными горами и стопками книг. — Сколько времени ты здесь провела? — Достаточно. На другом конце есть ещё комната. Там... — она выдыхает и смотрит на Энид через плечо. — Там моё тело. Энид только кивает. Странное оцепенение мешает сосредоточиться. Уэнсдей не говорила. Тогда кто? Энид бредёт мимо стола, едва касаясь бумажных гор. Листки тихо шуршат от вторжения в привычный порядок и медленно осыпаются к краю стола. Кто говорил? Если она молчала. Если говорила только половину. То кто? Пальцы натыкаются на препятствие. Тонкая книжка в кожаной обложке. Явно новее остальных. Уэнсдей уже не в поле зрения, может, смотрит на своё тело. Может, не хочет попадаться ей на глаза. Она открывает книгу, прежде чем задумывается зачем. Может, она всегда слышала её? Просто теперь это наложилось. Нет. Энид же не сумасшедшая. Она проходила проверку на шизофрению, когда её заперли в больнице. Она смотрит на несколько первых страниц, даже не вчитываясь. Слишком много текста. Выхватывает только слова про якорь. Если Уэнсдей не врёт. Хотя что ей мешает солгать. Тогда почему? Почему она выглядела так, словно испуганный олень в свете фар? Если Бог не знает ответа, то кто знает. Следующие страницы — это список. Длинный, но, кажется, бесполезный. Все имена вычеркнуты. Рядом только приписки. Слишком долго. Недостаточная связь. Опасен. Бесполезен. Нужен ли вообще. Если получится без него? Посредник. Какой ещё посредник? Но она же не выдумала эти слова. Это был точно голос Уэнсдей. И она видела, как Уэнсдей это говорит. К последним страницам почерк становится спешным и рваным. Маяком должна быть она, но если нет посредника, то я могу заменить на себя. Она... Остальное перечёркнуто настолько агрессивно, что бумага порвалась. Если это не Уэнсдей. Если не она говорила все эти гадости. Значит. Значит, она её... что? Энид качает головой и по привычке пролистывает книжку до конца. Она замирает, поглаживая внутренний край обложки. Мысли тянутся медленно, словно патока, пока посреди гладкой кожи не появляется шероховатость. Энид опускает взгляд. Небольшая, сложенная вдвое бумажка, спрятанная в кармашек обложки. Для ритуала требуется: — Якорь — знак привязанности. — Посредник — человек, что послужит сосудом для переноса. — Маяк — объект привязанности, он послужит для прокладывания пути. Это позволит заточить проклятие в одной душе и освободит объект от проклятия. Я не знаю, что будет потом. Это риск». Ни подписей, ни обозначений. Но бумага старая, а почерк незнакомый. Голова снова начинает болеть. Энид держит бумагу в руке и пытается хоть как-то собрать в голове всё. Рисковый план. Уэнсдей внесла в него изменения, сделав ещё опасней. Зачем? Что в этом такого, что стоит риска? Она перечитывает всё снова. Перелистывает весь журнал заново, и наконец всё становится ясно. До боли ясно. Сердце начинает ныть. Остро, больно, слишком сильно. — Идиотка, блять, — Энид тихо бормочет и откладывает открытый дневник. Конечно, ей рассказывали о проклятии. Конечно, она не верила, что можно так любить, как Гомес и Мортиша. Но вот оно. Доказательства. Ну конечно, Аддамс собралась решить всё сама. Ну конечно, она сделала это худшим способом. — Господи, блять. И только поэтому? — Энид рычит, пряча лицо в ладонях.
