Вечный покой даруй им, Господи

***

      — Я всё осмотрела, и, кажется, мы можем провести ритуал. — Уэнсдей проходит сквозь дверь. Она что-то просчитывает, потому что замирает перед дверью, проговаривая что-то себе под нос. Её пальцы беспокойно двигаются. — Я расскажу тебе про ритуал. Мне нужна только помощь с расстановкой предметов. — Она наконец поднимает голову и замечает раскрытый дневник.       Энид убирает руки от лица и смотрит на неё.       — Это... — она выдыхает, сжимая книжицу. — Объясни.       — Это мой долг, — Уэнсдей смотрит на неё с абсурдной решительностью. — Я должна спасти тебя.       Боги так не делают. Они не приносят себя в жертву. Они их принимают.       Энид только кивает и кидает дневник прямо в Уэнсдей. Он пролетает сквозь неё и с тихим стуком врезается в дверь, падая на пол и поднимая пыль. За этим должна последовать кара. Аддамс должна сделать хоть что-то за посягательство. Но ничего. Ни грома и молний, ни праведного гнева. Уэнсдей просто смотрит на неё и наклоняется над дневником. Проводит над ним пальцами. И с сожалением выдыхает.       — К чему так обращаться со своими подарками?       — Почему ты...?       Неправильно. Неправильно. Неправильно. Уэнсдей должна была ей сделать хоть что-то, а не сожалеть о старых подарках. Почему? Аддамс, почему?       — Потому что ты не заслуживаешь даже кары. Ты просто жалкая пустышка. К чему эмоции для расходного материала.       — Заткнись! — Энид вспыхивает, хватаясь за голову. — Хватит так делать! За что!       — За твою слабость.       — Энид!       — За твои грехи.       — Энид, не слушай, кто бы это ни был.       — За бесполезность.       В голове эхом отдаётся смех, похожий на карканье ворон. Энид пытается заткнуть уши, но голос не пропадает. Он продолжает звучать откуда-то изнутри. Она всхлипывает и падает на колени. Больно. Очень больно. Энид воет, заваливаясь на бок. Голова словно вот-вот разорвётся.       — Отъебись. Отъебись. МОЛЮ, ХВАТИТ! — Она переходит на крик и, кажется, срывает голос. Потому что потом из горла вырывается только хрип.       Она чувствует холод, ползущий по конечностям. И не хочет. Она просто не сможет.       — Конечно не сможешь, щенок. Бесполезная дрянь!       — Получится, — тихий голос доносится издалека. Словно сквозь слои ваты. Она поднимается на ноги, но тут же падает.              — Я же говорила. Ты никому не нужная кукла.       — Ты нужна мне.       Энид вытягивает вперёд руку и вонзает когти в каменные плиты. Это не её движение. Но Энид впервые благодарна за то, что решают за неё. Сил пока хватает, чтобы подтянуть тело ближе к двери. Уэнсдей вытягивает вторую руку и снова подтягивается. Голос не становится ни громче, ни тише. С каждым движением — оскорбление. С каждым вдохом — обвинение в наглости. С каждым её взглядом вперёд ей обещают, что ещё хоть раз — и всё.       Они пересекают порог, и разом исчезает всё. Голос, крики, обвинения и страх.       — Энид, прошу, последний рывок.       Уэнсдей звучит совсем рядом, но это не крик. Это что-то до невыносимости родное. Энид всхлипывает и поднимается, упираясь руками в пол.       Она не изменилась. Или Энид так кажется. Но здесь, в живой плоти и крови, словно и не было пяти лет. Только если приглядываться, то можно найти и новые шрамы, и несколько седых волос. Тело Уэнсдей так и осталось на каменном постаменте, склонив голову. Руки безвольно лежат рядом с коленями.       — Как будто спишь, — Энид слабо шепчет, опираясь на ближайшую стену.       — Нам нужно закончить. Как только всё будет на местах, ты уйдёшь. — Уэнсдей всё ещё рядом. Она произносит это тихо, но требовательно. Энид только слабо улыбается.       — Ни черта. Я не позволю. Либо по-моему. Либо таскайся за мной хоть всю оставшуюся жизнь.       — Ты не понимаешь, на что идёшь.       — Я никогда не понимала. И никогда и не научусь понимать. Но это началось с нас. На нас и закончится. Даже если будут жертвы. Хотя так тебе больше по нраву. — Энид криво ухмыляется и привычно смотрит чуть пониже правого плеча.       — Там, в нише, лежит бумага с расположением необходимых предметов. Ты всё найдёшь в рюкзаке.       Энид передвигается как черепаха, и это бесит. Уэнсдей молчит. А холод всё ещё в конечностях. Может, она и двигается только благодаря этому холоду, только самому присутствию Уэнсдей. Она рядом. Энид прикладывает руку к груди, всего на секунду, когда держится за стену, чтобы передохнуть. Она чертит ритуальный круг из последних сил. Как только мелок замыкает ритуальный круг, Энид бессильно валится в него и замирает. Дышать тяжело. Она зажгла специальные свечи, и от них воздуха в и так маленькой каморке стало ещё меньше.       — Надо начинать, — Уэнсдей бормочет глухо, отрешённо.       — Просто дай мне секунду. — Энид поворачивается на бок и снова прикладывает руку к груди. Там, под пальцами, рядом с тёплой кожей лежит холод. Чужой, неправильный, но успокаивающий. — Всего секунду. — Энид бормочет, едва держа глаза открытыми. — Пожалуйста.       — Чтобы ни случилось, sarai sempre la mia luce.       — Я так и не выучила его. — Энид бормочет это и закрывает глаза.

***

      Тишина глушит. Энид оглядывается вокруг. Темнота — неживая, опасная, слишком близкая. Она стоит стеной везде, куда падает взгляд.       — Знаешь, тебе стоило просто прекратить мучиться. — Знакомый голос разносится вокруг, отдаваясь эхом. — Если не получилось один раз, надо пробовать, пока не выйдет. Однажды даже такая, как ты, справилась бы.       Энид осматривается. Всё ещё никого.       — Кто ты? — голос дрожит.       — Я... — это звучит практически интимно, словно шёпот на ухо. Энид дёргается, выпуская когти. — Я — это твоя правда. Твоя защита. Твоя вера. Твоя любовь. Твой Бог.       Уэнсдей выступает из темноты со сложенными за спиной руками. Она наклоняет голову, холодно рассматривая Энид. Аддамс обходит её кругом и коротко улыбается.       — Ты же не сможешь без меня, — она говорит с наигранным сочувствием. Энид ощущает это кожей. Всё внутри требует вцепиться этой Уэнсдей в лицо. — Ты никогда не могла одна. И теперь не справишься.       — Ты не можешь знать.       Хриплый каркающий хохот заполняет всё. Энид морщится, но не отводит взгляда. Аддамс медленно подходит к ней, на расстояние руки. Её ладонь нежно касается подбородка Энид.       — Я знаю, щеночек.       Энид хочет ответить, но воздуха не хватает. Верёвка кулона начинает затягиваться на шее. Энид старается глубоко дышать, но выходит из рук вон плохо. Энид не может двинуться с места. Лишь слепо шарит руками по шее. Колени подгибаются, и Энид падает перед Аддамс.       — И ты знаешь, — ладонь сжимается, вынуждая задрать голову. Её взгляд — хозяйский. Неприятный. Энид силится что-то сказать, как всё пространство сотрясает грохот. Словно кто-то пытается пробиться сквозь темноту.       Аддамс оборачивается, и это даёт шанс. Энид выпускает когти и рвёт кожу на шее, вместе с верёвкой. Кулон падает на пол.       — Ты, чёртова блядь. — Аддамс рычит и бросается на неё. — Кем ты будешь без меня?! Она ловит копию за шею и откидывает в сторону. Страх отступает. Остаётся только ярость. Энид не пытается что-то говорить, просто вырывается из невидимой ловушки и бросается на неё. Когти режут лицо и руки, которые были выставлены для защиты.       — Ты не она. — Энид поднимается, наступая на чужую грудь. Аддамс хрипит, хватаясь за её штанину.       — Ты не я. — Энид отпихивает её подальше и возвращается, чтобы подобрать кулон.       — Ты просто ничто.       Кулон трещит в руке, становясь обжигающе горячим. И ломается.

***

      Тело не слушается. Уэнсдей тяжело падает на пол, путаясь в собственных конечностях. Тело кажется слишком громоздким. Уэнсдей переворачивается на спину и пытается привыкнуть к ощущению себя. Лёгкие с трудом принимают воздух, а сердце колотится как обезумевшее. Она прислушивается к ощущениям. Пришлось поменять план. Это всё ещё их ноша. Правая ладонь ноет. Остатки чужих ощущений. Эхо чужого тела. Уэнсдей выдыхает сквозь зубы и прислушивается. Тишина. Энид ещё не пришла в себя. Конечно, шанс иного исхода не маловероятен, но Уэнсдей не допускает этой мысли и с трудом поднимается, садясь у каменного постамента.       Энид лежит в кругу. Всё так же сжавшись в комок, на боку. Уэнсдей напрягает и слух, и зрение и различает едва ощутимое дыхание. Чужая грудь медленно движется. И сбивчивое дыхание. Она жива. До порядка им далеко, но она жива.       Рука привычно шарит в кармане штанов. Там телефон. Предварительно отключённый, и Уэнсдей надеется, что всё ещё рабочий. Она пробыла в небытии чуть больше года, и как магия повлияла на технику, она не знает.       Энид взрыкивает и дёргается. Уэнсдей напряжённо замирает. Она беспокойно мечется. Уэнсдей приходится приложить всё своё спокойствие, чтобы не броситься её будить. Она подползает к Энид. Ноги всё ещё плохо слушаются. Если она помешает, всё станет хуже. Идиотка. Надо было надавить на Энид и не позволить участвовать. Уэнсдей аккуратно кладёт голову Энид на колени и, прикладывая руку ко лбу, читает заговор. Бабушка говорила, что он успокаивает. Уэнсдей остаётся только надеяться.       Маяк должен победить. Иначе вся тяжесть проклятия падёт на него. И тогда он даже не очнётся. Уэнсдей не хочет думать о смерти.       — Глупый, отважный волчонок. — Энид морщится и утробно рычит. — Не смей теперь сдаваться.       Энид внезапно хватается за шею и силится вздохнуть. Пальцы беспомощно цепляются за кожу. Руки начинают дрожать. Уэнсдей наклоняется совсем близко, прикладывая лоб ко лбу Энид.       — Давай. Ты справишься.       Она не справится без Энид. Она не сможет. Когда в темноте появляется свет, если он исчезнет, тьма станет невыносимой.       Энид хрипит. Она выгибается, упираясь ногами в камень. Уэнсдей приходится прижать её обратно, она использует слишком много силы, и Энид падает обратно.       — Дыши. — Голос дрожит. Уэнсдей потом обязательно устроит себе выговор.       На мгновение, всего на мгновение Энид замирает, и кажется, что всё. Но Уэнсдей не хватает реакции. Когти полосуют по шее, и Энид срывает с себя кулон. Крови слишком много. Слишком. Уэнсдей зажимает распоротую шею, пока Энид обмякает у неё на руках.       — Живи. — Уэнсдей рычит и зажимает рану одной рукой. Телефон скользит в окровавленной руке. — Не смей. — Номер она помнит наизусть.       — Не спрашивай, просто приезжай, это срочно. Особняк Голувейн. — Голос матери обрывается на полуслове. — Ранение в шею. Оборотень. Не знаю. Особняк Голувейн. Скорее, прошу.       Уэнсдей откидывает телефон, как только ей говорят, что едут. Она прикладывает обе руки и ждёт. Это всё, на что её хватает.       Медики прибывают первыми. И Уэнсдей готова на них орать. Они потеряли пять минут. Кто вообще устраивает ритуалы на втором этаже? Идиоты. Но Энид ещё жива, и они ей помогают.       Какая-то женщина пытается помочь ей. Но Уэнсдей только отмахивается, она не может отвести взгляда от Энид в окружении медиков. Женщина пытается сказать ещё что-то, но Уэнсдей переходит на угрозы, и та отступает. Когда они готовятся поднимать Энид наверх, кровь на руках засыхает, стягивая кожу. Уэнсдей следует за ними. После темноты в год глаза болят от дневного света.       Катафалк влетает на подъездную дорожку, тормозя в опасной близости от машины скорой помощи. Уэнсдей уже готова убивать. Энид нельзя в больницу. Ритуал нестабилен. Она может навредить себе. Ей пытаются что-то доказать, когда Гомес встаёт между ней и капитаном медиков. Мортиша смотрит на неё мельком, кивает и проскальзывает в машину скорой помощи.       Всё. Теперь всё будет в порядке       — Тебе стоит её навестить. — Мортиша наливает ей чаю и коротко улыбается.       — Я и так знаю, что с ней. — Рука сама тянется к груди. — Ты же знаешь, как это работает.       — Знаю. — Женщина отводит взгляд, постукивая по своей чашке пальцем. — Но кто знает, как это отразится на ней.       — Надеюсь, никак. Иначе я просто так потеряла... — Уэнсдей замолкает, прикрывая глаза. Боль на секунду перекрывает любые мысли. Она молчит несколько секунд, пока ощущение не отступит. — Потеряла пять лет. Я не хочу для неё такой судьбы.       — Ты сделала много всего.       — Знаю.       — Она может тебя ненавидеть.       — Знаю.       Уэнсдей отворачивается от внимательного взгляда. Энид было очень тяжело, и эта вина целиком на ней.       — Она настрадалась достаточно. Пока она не захочет или не спросит. Я буду ждать.

***

      Она чувствует холод. И мокрую ткань на лбу. Тихий разговор, но не слышно о чём. Рука болит так, словно её проткнули. Энид надеется, что это не так. Кто-то касается её руки. Той, что цела. Этого хватает, чтобы устать.       В этот раз получается открыть глаза. Знакомый тёмный интерьер. Светит солнце, и оконные стёкла рассыпаются яркими пятнами витражей. Рядом — заполненная склянками тумба, и запах как в больнице. Рука болит уже меньше. Правда, болеть начинает шея. Это открытие утомляет.       Когда удаётся начать двигаться, Энид радуется. И пугает Вещь. Тот, видимо, задремавший у изголовья кровати, испуганно вскакивает и тут же бросается к её лицу. Он что-то тарабанит, но Энид не вслушивается. Всё ещё сложно. Чёрт, как же болит шея. И рука, чёрт её дери. Тело подчиняется с трудом. Энид прикладывает очень много сил, чтобы просто опереться об изголовье спиной. Она не успевает отдохнуть — в коридоре раздаются спешные шаги.       — Энид! — Мортиша врывается в комнату и облегчённо выдыхает. — Наконец-то. Мы уж думали...       Она не заканчивает, просто подходит, садясь на край кровати. Энид ей слабо улыбается. Говорить она пока не готова, шея слишком болит, а силы на исходе.       — Не надо, — женщина качает головой и касается щеки ладонью. — Тебе пока не стоит говорить. Швы могут разойтись.       Тепло. Энид прикрывает глаза, наслаждаясь этим теплом.       Проходит несколько дней, прежде чем Энид снова может говорить. Конечно, тихо и с хрипом, но это уже что-то. Её успевает навестить Гомес и Пагсли. Вещь постоянно дежурит у её кровати, а Мортиша оказывается прекрасным врачом.       Уэнсдей так и не появляется. Ни призраков. Ни теней. Ни следа на лице. Она не обсуждает это с другими. Да и они не торопятся поднимать эту тему. Мортиша, конечно, рассказывает, что у Энид была ломка, что им пришлось оставить её в подобии комы, чтобы та это пережила. Что болеть будет, пока не заживёт. И что, возможно, её голос не вернётся к прежней силе, но говорить пока рано.       Уэнсдей не появляется и когда Энид наконец начинает вставать. Она бродит по комнате и рассматривает сад из окна. Иногда компанию ей составляет Гомес. Они молчаливо курят или обсуждают работу садовника. Вещь бродит за ней, словно курица-наседка. Пагсли любит показывать ей, как запускает вещи из требушета в саду. Энид нравится на это смотреть.       Когда Энид разрешают прогулки дальше своей комнаты, под строгим надзором Вещи, Уэнсдей всё ещё не появляется. Энид наконец гуляет в саду. Конечно, она знает, что количество скамеек увеличилось не для удобства взбалмошной семейки, но ничего не говорит. Всё неплохо, но внутри пусто. Ни холода, ни тепла — ничего. Наверное, это даже хорошо. Но курить она начинает больше.       К моменту, как она начинает смиряться с неизвестностью, проходит достаточно времени. Энид практически не ждёт. Каков бы ни был ответ, Энид пока не готова его услышать. Она рассматривает шрам на ладони. Шрам острый и резкий. Всё ещё розоватый. Он останется навсегда. Энид ловит себя на сравнении со стигматами и тут же обрывает мысль. Хватит с неё этого дерьма.       После месяца восстановления к ней заходит Мортиша. До завтрака ещё далеко, и Энид удивлённо улыбается ей.       — Я пришла поговорить, — она останавливается у двери и внимательно смотрит на неё.       — Конечно, что-то случилось?       Она вздыхает и стряхивает с одежды невидимые пылинки. Энид начинает подташнивать.       — Уэнсдей сама попросила время. Вам обеим.       — Хорошо, — Энид кивает и опирается на изножье кровати. Страх внезапно проходит мурашками по спине.       — Она просила передать, что, если ты готова, — Мортиша тонко улыбается, — она будет ждать тебя каждое утро, у фонтана.       — Ха, — Энид проводит рукой по лицу, тяжело выдыхая.       — Она будет ждать, пока ты не попросишь обратного или не придёшь.       Энид думала несколько недель. Гоняла в голове все варианты происходящего. Все возможности. Все слова. Может быть, она даже её ударит. Энид не знает. Она просто бродит по саду каждое утро и не решается. Теперь Энид не понимает, кто они. Кто Уэнсдей, и тем более кто она для неё. В очередное утро она просто задумывается. Снова и снова просчитывает варианты. Пока не оказывается у фонтана.       Первая мысль — бежать. Она видит Уэнсдей. Паника подкатывает волной, накрывает целиком, заставляя просчитывать пути отхода, — и тут же исчезает. Волна сносит все мысли, кроме одной. Чёткой. Ясной. И почему-то возникшей в её голове.       Я хочу её увидеть.       Поэтому она шагает вперёд.       Уэнсдей сидит, закинув ноги на скамейку и обнимая колени. Она не смотрит на Энид, но замирает. Она ждёт. Чего угодно. Энид только обходит скамью и садится рядом. Между ними расстояние в руку. Просто протяни — и вот она, живая и настоящая. В ней больше нет стойкости. Она сидит, сутуля плечи и опустив голову на колени. И только чёрный взгляд такой же. Как был до всего этого. Осторожный, как у лани.       В ней больше нет стекла. И Энид не знает, плохо ли это. Может, это был её больной взгляд. А может, Уэнсдей просто изменилась.       — Что случилось? — Энид достаёт из кармана пачку сигарет и крутит её в руке.       — Аддамсы, — Уэнсдей произносит это тихо, но короткую улыбку Энид замечает.       Они молчат. Энид наконец достаёт сигарету и закуривает. Пачку она кладёт между ними. Теперь они чуть ближе. Ровно на картонную коробочку.       — Что ты сказала тогда?       — Ты всегда будешь моим светом, — Уэнсдей выдыхает и поворачивает к ней голову.       Энид кивает и закрывает глаза, подставляя лицо тёплому ветру. Может, она всё-таки выучит этот язык.