То, что нужно

Эймонд — резкий, колючий взгляд. Люк — дрожащие пальцы. Они не встречаются. Сталкиваются. Порывисто, внезапно, отчаянно. Подушечками горячих и влажных пальцев к прохладной, колючей щеке. И отстраняются. Тут же, в то же мгновение, в ту же секунду. Страх. Люк почти отпрыгивает. Эймонд кривит губы зло, презрительно. Он поднимает выше голову, смотрит на Люка. И молчит. Люцерис втягивает голову в плечи, ёжится, не выдерживает взгляда, прячет свои глаза. Он должен что-то сказать. Но у него болит, сжимается, рвётся сердце. У него дрожат руки, холодит ладони пот ужаса, пересыхает от волнения и страха во рту, прилипает к нёбу язык. Ему страшно. И ему нужно. Это — то, что Люцерису нужно. Необходимо. Как воздух. Как Арракс. А Эймонд — лёд. Мрамор. Статуя. Фасад. Он внутри кажется таким же твёрдым, как снаружи. Он кажется неприступным, бесстрастным, хотя Люк знает: внутри Эймонд на самом деле кипит, бушует, кричит, рвёт. Это сокрытое пламя влечёт. Так же неумолимо и губительно, как костры притягивают к себе мотыльков. Люк делает шаг назад. Полшага. Эймонд ухмыляется. Насмешливо, позабавленный трусостью. С чувством собственного превосходства потому, что Люцерис понимает: он Эймонду не под стать. Лицо не выдаёт его. Только руки. Только крепко сжатые кулаки, тихий хруст костяшек, напряжённые мышцы. Эймонд в детстве плакал в тёмных углах замка. Люк натыкался на него иногда. И замирал. Он не мог подойти и утешить. Не мог уйти, оставить одного в тёмном, пыльном, заросшим паутиной коридоре. Он просто стоял. А Эймонд просто смотрел своими огромными, неземными валирийскими глазами, покрасневшими от слёз. Он смотрел так, будто чего-то ждал. И молчал. А потом Эймонд перестал плакать. Люцерис находил порой его в тех же местах, но вместо мальчика, которого он знал, там сидел кто-то другой. Этот кто-то точил кинжалы. И никогда не смотрел на Люка. Это было после Розового Ужаса. Это был кто-то. Не Эймонд. Люку было неловко. Он видел, как Джейс и мама целуют в лоб Джоффри. Он сам знал эти поцелуи и сам дарил их братьям и матери. Он помнит объятия, утешения, ладонь в волосах, дарующую защиты больше, чем все шлемы мира. Но Эймонд — другое. Всегда был. Люцерис дрожит. Эймонд — нет. — Наш отважный и сильный принц рискует простыть, стоя на этом ветру. Как же после такого ты будешь покорять моря? — Ты прав. Это шанс. Сбежать. Подчиниться, когда Эймнод гонит его. Оставить его здесь одного, как Люцерис много лет оставлял его в тех тёмных, заброшенных коридорах. В тех коридорах, куда Люк всё равно неизменно возвращался, до боли в голове вслушиваясь в тишину, стараясь уловить тень присутствия своего дяди. Люк уже сжимает ручку двери. Пара мгновений — он сбежит. Он когда-то боялся темноты и раскатов грома. Постоянно сбегал из своих покоев к Джейсу или матери. Сейчас этот страх удушающей волной накатывает вновь, заполняет изнутри грудь, сжимает горло, заставляет рубаху под камзолом прилипать ко взмокшему телу. Люцерис зачем-то оглядывается. Короткий, мимолётный взгляд. Он не успевает ничего толком разглядеть, но кажется, что он подглядел за чем-то безумно тайным, личным, хрупким. Эймонд смотрит на звёзды. Люцерис сжимает кулаки. — Но ты тоже можешь простыть. Пойдём? — робко, неуверенно, моляще, почти плаксиво. Эймонд хмыкает. Люк больше не рискует на него смотреть. Кажется, что ещё один взгляд, ещё одно касание, ещё одно слово, ещё один вздох — и мир рухнет. Случится что-то страшное. Непоправимое. Необходимое. — Пойдём со мной, Эймонд. Шёпот. Сиплый, сдавленный. Люцерис не может говорить громче. Так сильно сжимается от страха горло, что он может только заставлять себя говорить хоть так, жмурясь и трясясь. Эймонд не отвечает. Даже не хмыкает больше. Люцерис оборачивается. А Эймонда нет. Только ветер гуляет по балкону. Люцерис падает. Прячет лицо в ладонях, почему-то утыкается в свои же колени, кусает губы. Он слишком взрослый для подобного. Он знает. Он всё знает. Он знает, чего тогда ждал Эймонд. Знает, почему коснулся его сейчас. Знает, почему дрожит и умирает от ужаса. Он всё знает. И Эймонд знает тоже. Эймонд точил клинки в тёмных коридорах. Одинокий, злой, отчаянный. Люцерису порой кажется, что именно этими клинками Эймонд, в порыве ярости вырезал из себя всё мягкое, хрупкое, трепетное. Что он оставил внутри себя только шрамы и тлеющие угли ярости. Чтобы больше никто не поступил с ним так же, как Люцерис. Мама как-то сказала Люку, что сказочный мир принцев разбивается, иссекая осколками лицо и руки. Она сказала, что это — взросление. Что это неизбежно. Люк хотел его обнять. Но не мог. Эймонд всегда был чем-то иным. Неприкосновенным, прекрасным, запретным. Люцерис не понимал. Но уже боялся этой необычности, бесценности, как огня. Будь он третьим сыном, то был бы смелее. Ложь. Люцерис вцепляется в свои волосы. Его убивает эта дрожь. Он ненавидит её. Это отвратительное ощущение, когда кажется, что твоё сердце — тяжёлый, сгнивший, перезрелый персик. Что ветка, его держащая, вот-вот оборвётся. Люцерис встаёт. Он должен. Он принц. Он Веларион. Он сын Рейниры Таргариен. Он обязан. Он возвращается в бальный зал. А там с мягкой, ласковой улыбкой кружит в танце Хелейну Эймонд. Люк хочет смеяться. Люк хочет кричать. Люк должен молчать. Люцерис никогда не имел права теплеть по отношению к Эймонду. Со всеми сыновьями Алисенты они не имели права быть близки. Матери никогда не говорили им этого прямо, позволяли играть друг с другом, но дети чувствовали. Джейс возненавидел королеву, когда смотрел, как их мать, истекая кровью, шла по замку. Люцерис смотрит в единственный глаз своего дяди и вдруг решает: надо что-то сделать. Хоть что-то. Хотя бы с опозданием. Может, написать письмо. Может, сбежать. Может, всё-таки, коснуться. Может, признаться самому себе прямо. Дать этому имя. Определённость. Лицо. Вынести себе приговор. Люцерис просить мать переговорить с ним наедине. Он наливает ей после бала ещё вина. Он должен опустить голову. Не хочет. И не опускает. — Что, если я люблю… Он теряется. Оглядывается, будто стены могут помочь подобрать слова. Будто вот-вот нашепчут в уши, как правильно. Но они наедине. Никто не поможет. Не укажет, как правильно. Не подскажет слова. Не сожмёт в поддержке плечо. Мама склоняет голову на бок, как часто в задумчивости делала и Сиракс. Кто у кого перенял эту привычку? — Не того человека. Мама задумывается тоже. Потирает ногтем ноготь, смотрит куда-то вдаль, сквозь Люка, в своё прошлое. — Насколько не того? — Очень. — Очень? Тебя беспокоит само наличие этого чувства или его последствия? — Последствия. Мама кивает. На её губах мелькает короткая улыбка, посвящённая какому-то воспоминанию. — Мне тоже говорили, что Деймон — «Не тот». Но что же сейчас? — Это мужчина, мама. — Тебе хватит и одного наследника. — Я бы не хотел, — Люцерис отводит всё-таки взгляд, нервно перекатывается с пятки на носок и обратно: — это по-моему неправильно. Я бы хотел, чтобы всё было честно. Почему женщина может наследовать Железный трон, но не Плавниковый? Почему сын Джейса и Бейлы не может занять моё место? — А почему он должен занять твоё место? Корлис мог бы настоять на признании своих внучек наследницами. Но не стал. — Я могу его заставить. — Ты уверен? — Если нужно выбирать, то я выберу не Дрифтмарк. Мама улыбается. Люцерису вдруг делается спокойно. Мама когда-то на вопрос Джейса об их происхождении сказала: «Любовь — смерть долга». А Джейс вскинул гордую голову и сказал, что тогда и долг может быть смертью любви. Люцерису было семь. Его долгом было беречь семью. И он беззаветно их всех любил. Для него тогда долг и любовь были едины, неразделимы, а слова старших — глупостью. Но любовь тоже накладывает обязательства. И если уж выбирать, кому Люцерис задолжал больше: деду или Эймонду, то ответ очевиден. — Возможно, тебе придётся отказаться от титула и содержания. — Хорошо. — Я или твой дед не сможем устроить тебя служить при дворе. На что ты будешь жить? — Деймон ведь на что-то жил в Эссосе. Арракс красивее Караксеса. Мама хмыкает, кивая. Прикрывает глаза. Мама отпускает его. Люку снова делается страшно. Он снова дрожит. Он стучит в дверь покоев, чутко вслушивается в каждый шорох. Эймонд открывает с тихими ругательствами и кинжалом, зажатым в кулаке. Люцерис касается его. Ладонью накрывает щёку. Сухую, худую, жёсткую. Приходится привстать на носках. — Мне можно? — тихо, боязно. — Нет. Эймонд отбрасывает руку Люцериса. Забывшись, растерявшись, накрывает своей ладонью то место, где только что его касался Люк. Эймонд отступает на шаг назад. Злобно, яростно щурится, шипит, набирает воздух для ругани. — Я попрошу твоей руки, когда мне исполнится шестнадцать. — Люцерис сам не узнаёт своего голоса. Он хотел говорить твёрдо, уверенно. У него получается какая-то дурацкая, горькая и нежная клятва: — И отдам тебе глаз, если ты решишь, что он тебе нужен. Эймонд замирает. Резко выдыхает, растерянно моргает несколько раз, а потом снова скалится: — Я откажу. Король откажет. Весь мир скажет тебе: «Нет». Эймонд начинает закрывать дверь. Люк не смеет отвести от него взгляд. И выдыхает, твёрдо и ласково, как надо: — Тогда я спрошу ещё раз. Дверь закрывается. Люцерис прижимается к ней лбом. Закрывает наконец-то полные слёз вины и любви глаза. — И ещё. И ещё. Я буду спрашивать. Я буду заслуживать. Эймонд смеётся. Громко, как-то надтреснуто, с хрипом в голосе. — Наберись смелости хотя бы на один вопрос при свете дня, мальчишка. К чему кому-то твои пустые слезливые клятвы? Ты не блохастый котёнок, чтобы одним жалким взглядом кого-то разжалобить. Люку всего тринадцать. Эймонду уже восемнадцать. В любой день он может согласиться на помолвку, сыграть свадьбу. Джейс будет в ужасе, если узнаёт о чувствах Люка. Сам Люк был бы в ужасе, если бы в чём-то таком признался Джоффри. Люк должен обнять того, кого оставлял одного в тех коридорах. Он должен сказать все слова, что проглатывал тогда. Люцерис встречается с Эймондом в коридоре тем же утром. Улыбается ему. И не опускает головы, не отводит взгляда. Тянется ладонью ко щеке. Эймонд замирает, словно олень перед тем, как рвануть от охотничьих псов с места. Смотрит настороженно, опасливо. — Можно? Эймонд с шипением отбрасывает его ладонь. Люцерис теперь будет спрашивать его при каждой встрече.

***

Эймонд кричит, срывая голос. Он орёт, направляет Вхагар вниз. Жестокий ветер выжимает слёзы из глаза, быстро приближаются, становятся крупнее, крылья Арракса. И то, что зубы Вхагар оставили от Люцериса. Раздроблен череп, пополам раскушено тело, болтается на мышцах рука, как флаги на ветру реют кишки. Нижняя часть уже где-то затерялась. Эймонд видит его лицо. Закатившийся глаз, раскрытый рот, пустой череп. Ладони, что тянулись к нему. Губы, что клялись однажды задать вопрос. Эймонд последний раз смотрит Люку в глаза. Он завидовал. Прятался в коридорах, потому что думал: он станет как Деймон сильным, упрямым, уважаемым. И тоже будет летать. И тоже получит то, что хочет. То, что нужно. Необходимо. А Деймон не плакал никогда. Даже отец не плакал. Но Эймонд смотрел на Люка и ждал. Они — племянники — плакали, утешали друг друга, целовали во лбы. Эймонд ждал. Он боялся. Он тосковал. Он кричит. Так, как не кричал никогда. И, кажется, он никогда больше не сможет закричать так ещё раз. Эймонд кожей ощущает недоумение Вхагар, её искреннее непонимание. Она ощущала ярость, ужасающий гнев, который в нём вызвал Люцерис. Она уничтожила его — причину боли, отчаяния, детских слёз. Причину, по которой его сердце билось быстрее. И она не понимает, откуда в нём столько другой боли. Выедающей, безумной, самой страшной, что оба они когда-либо ощущали. Эймонд кричит. Срывает голос, хрипит, задыхается. Как глупо. Как глупо всё началось. И как глупо закончилось. Как глупо по всему этому скорбеть. Как глупо было об этом в детстве мечтать. Как глупо они распорядились временем, что было отведено. Как глупо Люцерис слал ему эти тайные письма полные глупой, искренней, голой и, вместе с тем, сдержанной юношеской нежности. Как глупо, что Эймонд никогда на них не отвечал, но складывал в ларец и запирал на замок. Как же всё это безумно глупо. Люцерису никогда не исполнится шестнадцать. И он никогда не задаст Эймонду тот вопрос. А Эймонд никогда не сможет на него ответить. Ни «Да», ни «Нет». И он никогда не получит то, что хочет, в чём нуждается, как получил Деймон.