Там, где молчат шинигами

      Я прикрыла дверь. Тихо, осторожно, чтобы не скрипнула. Опустилась на пол, прижалась спиной к косяку. И улыбнулась в темноте, где никто не мог меня увидеть.       Улыбка вышла кривой. Откат вытянул из меня почти все силы, но не чувство абсурда. Два графа в папиной лавке. Два демона за их спинами. И я босая, в чужом платье, с глазами, которые даже в полумраке горели слишком ярко. Абсурд.       Я хотела встать. Правда хотела. Но пол был ледяным, спина наконец нашла опору, а тело отказывалось двигаться. Папино одеяние сползло с плеча, и холод пробрался под ткань, словно лизнул ключицу. Я задрожала. Мелко, противно. Откат всегда забирал не только силу, но и достоинство. Последнее, к сожалению в первую очередь.       Из лавки доносились голоса. Стена между подсобкой и торговым залом была тонкой, а щель в двери пропускала звук почти без искажений. Я приоткрыла её чуть шире, самую малость, чтобы видеть. Было немного страшно, но интерес брал свое. — Третье тело за две недели. — Фантомхайв говорил холодно и чётко, как будто зачитывал приговор. — Никаких следов насилия. Никаких признаков отравления. Инспектор Аберлайн расписался в бессилии. Дело передали мне. — Ах, какие мы важные! «Передали мне». — Блондин всплеснул руками так, что камзол сверкнул золотым шитьём. Он всё время двигался: сделал круг по лавке, задел рукавом траурный венок, поморщился, отдёрнул руку. — Можно подумать, ты один такой. Её Величество направила запрос и в моё поместье. Так что дело — общее. Нравится тебе это или нет.       Фантомхайв медленно повернул голову. Его единственный глаз впился в Транси. — Общее? С тобой? — Абсолютно. — Транси вытащил из-за обшлага сложенный лист и помахал им в воздухе. — Вот. С печатью. С подписью. С вензелем. Читай.       Фантомхайв выхватил бумагу. Развернул. Пробежал глазами. Желваки заходили под кожей. По крайней мере, его немножко вздернуло. — Это не подпись Её Величества. — Это копия. — Копии не имеют юридической силы. — Эта имеет, потому что она у меня. — Ты украл документ?       Транси прижал руку к груди, изображая оскорблённое достоинство. Выглядело забавно — Я позаимствовал. На время. Для пользы расследования. — Ты даже читать не умеешь. Какое расследование? — Я умею читать! — Транси топнул ногой. — Клод! Скажи ему! «Клод», его дворецкий стоял у двери, прямой как шомпол. Свет свечей отражался в его очках, скрывая глаза. Он помолчал ровно столько, сколько требовалось, чтобы пауза стала неловкой. — Его Высочество умеет читать. По слогам. Медленно. — выдал он, четко проговаривая каждое слово — Клод! — Но верно.       Транси схватился за голову. Фантомхайв издал короткий звук, это был не то смешок, не то вздох. Себастьян, замерший за его плечом, чуть склонил голову к плечу. В его алых глазах мелькнуло что-то похожее на профессиональное любопытство — так смотрят на редкий экспонат в музее. Или на особенно удачное блюдо.       Папа наблюдал за этой сценой, облокотившись на прилавок. Его длинные пальцы выбивали дробь по дереву — неторопливую, ритмичную. Улыбка растянулась от уха до уха, но в глазах — двух бледно-зелёных огоньках — плясало что-то похожее на веселье. Настоящее. Не театральное. — Господа, господа. — Его голос прозвучал мягко, но оба графа замолчали мгновенно. — Смерть не любит ссор. Она предпочитает тишину. А вы, кажется, пришли за информацией, а не за дуэлью. Я прав?       Он выпрямился во весь рост — высокий, нескладный, в чёрном одеянии до пола. Свечи за его спиной делали его похожим на жуткую марионетку. Только без ниточек. Транси осёкся. Фантомхайв коротко кивнул. — Вот и славно. Теперь к делу. Папа вытащил из складок одежд листок — жёлтый, потрёпанный, с загнутыми углами. Положил на прилавок. Оба графа подались вперёд, едва не столкнувшись лбами. — Три убитых девушки. Первая — Элизабет Мейсон, двадцать два года, швея. Найдена в Уайтчепеле. Вторая — Мэри Грейвз, девятнадцать, служанка. Саутуарк. Третья — Кэтрин Блэк, двадцать пять, вдова. Блумсбери. — Он водил пальцем по листку, и я видела, как графы следят за этим пальцем. — Никаких общих знакомых. Никаких связей. Никаких долгов. Единственное, что их объединяет, — след на левом запястье. Синеватый. Слишком длинные пальцы. Слишком острые. И иней. На волосах, на ресницах. Он не тает.       Транси перестал ходить по лавке. Замер у дальнего гроба, положив на него ладонь. — Я видел одно тело, — сказал он тихо. — В морге. Девушка лежала на столе и улыбалась. А её волосы блестели, будто она только что вошла с мороза. Но там было тепло. И иней не таял. — И светился, — добавил папа. — В темноте. Слабо.       Повисла пауза. Тяжёлая. Вязкая. Свеча на прилавке затрещала, и воск стёк на дерево белой дорожкой. — Это демон? — спросил Фантомхайв. — Нет. — Жнец? — Тоже нет. — Тогда кто?       Папа откинулся назад и скрестил руки на груди. Его улыбка стала шире, но веселья в ней больше не было. — Я не знаю. И это тревожит меня сильнее, чем вас. Потому что обычно я знаю всё. Кроме того, чего не знаю. А этого, к сожалению, больше.       Транси постучал пальцем по крышке гроба, раз, другой. — Это что-то третье. Не демон, не жнец. Что-то старое? — Очень старое. И очень голодное.       Я за дверью перестала дышать. Старое. Голодное. В моей голове что-то щёлкнуло. Где-то в глубине памяти, там, где хранились обрывки сказок, рассказанных на ночь, шевельнулось воспоминание. Про того, кто приходит до рассвета. Про того, кто целует в лоб. Про иней, который не тает. Я не помнила, откуда это. Может быть, мама. Может быть, папа. Может быть, кто-то ещё, кого я не должна помнить.       И в этот момент я снова это почувствовала.       Взгляд. Нет, это было чье-то внимание. Тяжёлое, как прикосновение. Оно скользнуло по мне. Даже скорее по тому, что сидит внутри, когда ты демон. По тому, что спало сейчас, но не исчезло. Зверь шевельнулся, приоткрыл глаз — и замер.       Себастьян. Он не повернул головы. Не посмотрел в мою сторону. Но я знала, остатками демонической крови, тем, что ещё не уснуло во мне до конца, он меня почувствовал. Не увидел. Не услышал. Просто понял, что за дверью кто-то есть. Кто-то не совсем человек.       Он ничего не сказал. Его лицо осталось безупречно вежливым, непроницаемым. Только пальцы в белой перчатке чуть сжались. Один раз. И разжались. Словно он что-то решил про себя и отложил до поры.       Я заставила себя выдохнуть. Медленно. Беззвучно. Папа тем временем продолжал, но я уже не слушала. Всё моё внимание было приковано к демону. К тому, как он стоял. Как делал вид, что дышит. Как его алые глаза скользили по лавке, задерживаясь на тенях.       Нет. Он меня не видел. Но знал. — В любом случае, — папа выпрямился и развёл руками, — больше мне добавить нечего. Дело странное, следы непонятные. Если хотите копать дальше, копайте вместе. Одна голова хорошо, а две — это уже похоронная процессия. — Я не работаю с клоунами, — отрезал Фантомхайв. — А я не работаю с надменными куклами, — тут же отозвался Транси. — Господа. — Папа примиряюще поднял руки. — Я всего лишь предлагаю.        Фантомхайв сжал трость так, что побелели костяшки. Посмотрел на папу долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул коротко, сухо. Развернулся и пошёл к выходу. Трость стучала по половицам. Себастьян двинулся следом, бесшумный, как тень.       Дверь открылась. Звякнул колокольчик. Они вышли.       Транси остался. Он стоял у гроба, опустив на него ладонь, и смотрел на дверь, за которой исчез его соперник. Потом медленно перевёл взгляд на папу. — Тот, кто это делает… он охотится на кого-то конкретного? Или ему всё равно?       Папа помолчал. Его улыбка чуть дрогнула. — Это хороший вопрос, граф. На него нет ответа. Пока. — Пока — это плохо. — Согласен.       Алоис кивнул. Потом развернулся и тоже пошёл к выходу. Клод двинулся за ним. Дверь открылась. Звякнул колокольчик. Тишина.       Я выдохнула и прикрыла глаза. Сейчас папа вернётся в подсобку. Мы поговорим. О сказке. Об инее. О том, почему я помню то, чего не должна.       А потом дверь лавки снова открылась.       Я услышала шаги, они были лёгкие, быстрые. Не Фантомхайв. Не Транси. Нет — всё-таки Транси. Я узнала его походку. Ну, по крайней мере, мне почему-то казалось что это он. — Забыл перчатку, — произнёс он громко.       И прежде чем папа успел что-то ответить, он уже стоял в дверях подсобки.       Я не успела спрятаться. Просто сидела на полу, привалившись спиной к косяку, и смотрела на него снизу вверх. Одеяние сползло с плеча окончательно. Ленты в волосах развязались. Один глаз горел алым, второй мерцал зелёным. Я даже не пыталась опустить ресницы. Бесполезно. Меня поймали с поличным. — О, — произнёс Транси.       Он не кричал. Не звал Клода. Просто стоял в дверях, привалившись плечом к косяку, и смотрел на меня. Его бледно-голубые глаза блестели в полумраке. На губах медленно расцветала улыбка — не злая, не жадная. Удивлённая. Почти детская. — Это что, ребёнок? — спросил он, не оборачиваясь к папе. — Это сквозняк, — ответил папа. В его голосе не было ни капли надежды, что ему поверят. — Сквозняк с алым глазом? Забавный у тебя сквозняк.       Он присел на корточки. Оказался лицом к лицу со мной. Его взгляд скользнул по моему лицу — лоб, скулы, подбородок, сползшие ленты. Задержался на глазах. Он не испугался. Не отшатнулся. Просто смотрел. — Твоя дочь? — спросил он. — Помощница. Сирота. Питается редко. Работает, когда хочет. Очень выгодное вложение. — Ты купил ребёнка? — Арендовал. С испытательным сроком.       Транси моргнул. Потом вдруг улыбнулся — широко, открыто. — Я хочу такую же. — Что? — Такую же. Где ты её взял? На рынке? В приюте? Выдают по талонам? — Это эксклюзив, — папа скрестил руки на груди. — В единственном экземпляре. Повтор не предусмотрен. — Жаль. — Транси всё ещё сидел на корточках и разглядывал меня. — Как тебя зовут? Я молчала. — Она немая? — Иногда. Когда хочет. — А сейчас? — Сейчас, — произнесла я, — я думаю. — О чём? — О том, что ты обещал уйти, но всё ещё здесь.       Он расхохотался. Громко, заливисто, запрокинув голову. Смех у него был странный, высокий, ломающийся, но искренний. Настоящий. — Она мне нравится! — Он встал и повернулся к папе. — Гробовщик, я её забираю.       Папина улыбка застыла. — Что? — Не навсегда. На время. Как гостью. Ей нужна нормальная одежда. Нормальная еда. Обувь. — Он покосился на мои босые ноги. — Ты вообще её кормишь? — Иногда. — Иногда — это как часто? — Когда не забываю.       Транси всплеснул руками. — Всё. Решено. Она едет со мной. Прямо сейчас. — Я против. — А я настаиваю. — Вы не можете настаивать, граф. — Я граф Транси. Я могу всё.       Они стояли друг напротив друга — высокий жнец в чёрном и худой мальчишка в золоте. Папа улыбался, но глаза были холодными. Транси не улыбался, но глаза горели. — Она не игрушка, — произнёс папа. — Я знаю. — Голос Транси стал тише. — Я не ищу игрушку. Я ищу…       Он осёкся. — Что? — спросила я. — Ничего. Просто у меня большой дом. И в нём очень тихо.             Повисла пауза. Я смотрела на бледного мальчика в золотом камзоле, и что-то в моей груди дрогнуло.       Дверь лавки открылась снова. Кого там черти принесли? Сколько можно       Это был Сиэль. Он тоже вернулся. Его единственный глаз скользнул по мне — девочке на полу, босой, с разными глазами. По Транси, который стоял слишком близко. По папе, который улыбался слишком широко. — Я забыл задать вопрос, — начал он и осёкся. — Что здесь происходит? — Я нашёл ребёнка! — объявил Транси. Он сам не выглядит особо старше меня. Что за бред? — Какого ребёнка? — Вот этого! — он ткнул в меня пальцем.       Фантомхайв перевёл взгляд на меня. Долгий. Холодный. Оценивающий. — Гробовщик. Кто это? — Моя помощница. — Она живёт здесь? — Где-то живёт. — Ей нужна обувь. И одежда. И, судя по виду, еда. — Я только что предложил то же самое! — взвился Транси. — Не смей повторять за мной! — Это не повтор. Это очевидный вывод. — Очевидный вывод — это плагиат! — Плагиат — это когда воруют идеи. А у тебя их нет. — У меня есть идеи! Клод! Скажи ему!       Клод, возникший в дверях, поправил очки. — У Его Высочества есть идеи. Преимущественно абсурдные. — Клод! — Но иногда гениальные. К сожалению, это не тот случай.       Транси застонал. Фантомхайв издал короткий смешок. Папа за прилавком откровенно наслаждался.       Я сидела на полу и смотрела на них: двух графов, двух демонов, одного легендарного жнеца. Это была самая странная сцена в моей жизни. — Может, — произнесла я, — вы дадите мне слово?       Все замолчали. Три пары глаз. — Я Азалия. Я работаю здесь. Иногда. Я не игрушка, не инвестиция и не загадка. Я замёрзла, устала и хочу есть. И единственное, что меня сейчас интересует, — это где взять чаю.       Тишина.       Себастьян, который всё это время стоял в тени у двери, сделал шаг вперёд. — Чай — это по моей части.       Он улыбнулся. Одними уголками губ.       Человеческого в этой улыбке не было ничего. Но я была слишком голодна, чтобы обращать на это внимание. Флешбек. Семь лет назад. Мне было пять. Мы с папой шли через рынок, и я увидела туфли. Маленькие, чёрные, с блестящими пряжками. Они стояли в витрине, и я замерла перед стеклом, прижав ладони к холодной поверхности. — Пап, можно? Он посмотрел на ценник. Потом на меня. Потом снова на ценник. Вздохнул. — Малышка, это стоит как три гроба. — Но они красивые. — Да. Очень. На следующее утро туфли стояли у моей кровати. Чёрные, блестящие, с пряжками, которые ловили свет. Я носила их целый год, пока пальцы не упёрлись в носок. А потом спрятала в коробку и никому не показывала. — Почему ты не носишь новые? — спросил папа. — Эти красивее. — Но они малы. — Всё равно. Он ничего не сказал. Погладил меня по голове — неуклюже, слишком длинными пальцами — и вышел. Это была единственная вещь, которую мне купили просто так. Не потому что прежняя порвалась. Не потому что наступила зима. Просто так. Потому что красивая. Я до сих пор храню эту коробку. Продолжение следует…