Только мой, Паучонок

Малиново-фиолетовый свет пентхауса, обычно мягкий и убаюкивающий, сегодня режет глаза. Валентино стоит посреди гостиной, его огромные крылья мотылька нервно вздрагивают, срывая невидимые пыльцевые частицы с воздуха. Тишина здесь не спокойная — она давящая, густая, как дешёвый парфюм от одной из его новобранцев. Он ненавидит этот день. Каждую секунду у него. Демон-элита, с которой он встречался утром, оказалась невыносимо глупой; операторы на съемочной площадке спотыкались о провода; даже кофе, который принесли ему в кабинет, имел привкус горелой пластмассы. Он проходит к бару, его четыре руки двигаются синхронно, но с заметным сжатием в пальцах. Верхняя пара хватает хрустальный бокал, нижняя — бутылку с янтарной жидкостью. Стекло хрустит. Он не пьет. Он просто смотрит, как свет преломляется в гранях, и чувствует, как внутри нарастает горячий, вязкий ком раздражения. Ему нужно выплеснуть это. Ему нужно сломать что-то мягкое, что-то, что примет на себя весь его яд и скажет "спасибо" за это. Валентино достает телефон. Очки-сердечки с розовыми стеклами отражают холодный свет экрана. Он печатает быстро, почти с яростью, когти цокают по сенсору. "Мой пентхаус. Тридцать минут. Не опаздывай." Отправка. Он не ждет ответа. Он знает, что Энджет получит сообщение. Энджел всегда получает сообщения. Шесть этажей ниже, в гулкой, пропитанной запахом пота и дешевого лака студии, Энджел Даст выдыхает. Камеры выключаются, режиссер дает знак отбоя, и вокруг него сразу же начинается привычная суета — гримеры суют полотенца, ассистенты собирают реквизит. Энджел отстраняет их лишнюю пару рук, выросшую прямо из ребер, и направляется в гримерку. Он смотрит в зеркало. Белоснежные волосы взъерошены, на щеках осталась след от слишком страстного поцелуя в кадре, полосатый костюм сидит идеально, подчеркивая его тонкую талию и женоподобные бедра. Он знает, зачем его вызывают. Текст Валентино был коротким, как удар хлыста. Тридцать минут. Энджел поправляет перчатки, проверяет макияж — нужно выглядеть безупречно, даже если тебя собираются использовать как тряпку для вытирания пыли. Он жмет кнопку вызова лифта. Двери закрываются, отсекая шум студии, и он остается наедине со своим отражением в полированных металлических стенках кабины. Лифт плавно несет его вверх. Энджел чувствует, как учащается пульс, но не от страха — от предвкушения. Это извращенная игра, в которую они играют месяцами. Он ненавидит это, но живет этим. Его душа принадлежит этому монстру наверху, и тело, пусть и свободно двигается внизу, всегда знает, кто настоящий хозяин. Этаж пентхауса. Лифт останавливается с мягким дзиньканьем. Двери разъезжаются, открывая вид на коридор, устланный толстым, пушистым ковром, в который проваливаются каблуки. Здесь пахнет розами, табаком и чем-то неуловимо сладким, похожим на прелые фрукты. Энджел делает шаг вперед. Его четыре руки слегка напряжены, плечи поджаты. Он не видит Валентино сразу, но чувствует его присутствие — статическое электричество, щекающее кожу. Внезапно тень отделяется от стены у входа в гостиную. Валентино стоит там, и он выглядит ошеломляюще. Идеально. Его розово-золотые волосы уложены в безупречные волны, костюм сидит без единой складки, очки-сердечки скрывают взгляд, но Энджел знает, что за розовыми стеклами сейчас горит нечто темное и голодное. Валентино буквально нависает над Энджелом, закрывая собой свет. Энджел открывает рот, чтобы сказать что-то — может быть, дерзкую шутку, может быть, приветствие, — но воздух застревает в горле. Валентино движется. Не спеша, с пугающей грацией хищника. Он не говорит ни слова. Он просто подходит, сокращая расстояние между ними до нуля. Запах его феромонов ударяет Энджелу в нос — густой, удушливый, заставляющий колени дрожать. Валентино поднимает две свои верхние руки и с силой прижимает Энджела к стене. Удар приглушен дорогими обоями, но дыхание Энджела вырывается с свистом. Его затылок бьется о поверхность, руки инстинктивно взлетают вверх, в жесте капитуляции, но Валентино уже здесь. Лицо владельца студии оказывается в сантиметре от лица Энджела. — Ты заставил меня ждать, — шепчет Валентино. Его голос низкий, бархатистый, но в каждом звуке вибрирует угроза. Валентино прижимает нижнюю пару рук к бедрам Энджела, жестко, болезненно сжимая плоть сквозь ткань костюма. Он блокирует любое движение. Энджел пойман в ловушку из четырех рук и огромных, расправленных крыльев, которые создают вокруг них замкнутый кокон. — Я... я пришел как раз... — начинает Энджел, но его голос дрожит. — Тихо, — перебивает Валентино. Он наклоняется ближе, его губы едва касаются шеи Энджела, но не в поцелуе — в проверке. Он вдыхает запах кожи, смешанный с духами и остатками сцены. — Ты пахнешь съемочной площадкой. Пахнешь этими... грязными актерами. Валентино резко дергает Энджела за волосы, заставляя запрокинуть голову. Боль пронзает череп, но Энджел лишь стонет, его тело предательски расслабляется в захвате. Он чувствует, как твердый член Валентино давит на его бедро через ткань брюк — явное доказательство того, что гнев босса смешан с чем-то гораздо более примитивным. — Ты моя маленькая шлюшка, Энджи, — продолжает Валентино, его язык скользит по мочке уха, вызывая мурашки. — И ты забыл свое место. Тебе нужно напомнить? Энджел смотрит в розовые очки, видя свое искаженное отражение. Он видит красоту и опасность. Он чувствует, как нижняя рука Валентино скользит выше, к внутренней поверхности бедра, опасно близко к паху, но не касается самого главного места, лишь дразня. — Пожалуйста, Вал... — выдыхает Энджел, и это не совсем просьба о пощаде. Валентино усмехается, и это холодный звук. Он прижимает колено между ног Энджела, разводя его ноги в принудительной позе. Давление становится сильнее, гранича с агрессией. — "Пожалуйста"? — Валентино проводит когтем по щеке Энджела, оставляя тонкую красную черту, не до крови, но достаточно чувствительную. — Ты еще не знаешь, что я собираюсь с тобой сделать сегодня. Я раздражен, Энджел. Я очень раздражен. И ты будешь тем сосудом, в который я вылью всё. Он снова прижимает Энджела к стене, сильнее, чем раньше, заставляя его грудь сжаться. Крылья мотылька Валентино начинают вибрировать, создавая вокруг них низкий гул, который отдается в костях Энджела. Это гипноз, это власть, это абсолютное доминирование. — А теперь, — шепчет Валентино, его глаза за стеклами очков горят малиновым огнем, — не издавай ни звука, пока я не разрешу. Или я заставлю тебя замолчать кое-чем другим. Он отрывается от шеи Энджела и смотрит ему в глаза, ожидая страха, ожидая подчинения. Энджел чувствует, как воздух в пентхаусе становится густым и тяжелым, наэлектризованным их близостью. Игра началась, и правила сегодня пишет только один демон. Валентино не дает Энджелу даже шанса перевести дух. Резким, жестким движением верхней пары рук он разворачивает демона, прижимая его грудью к холодной поверхности стены коридора. Энджел издает сдавленный звук, когда его щека соприкасается с отделкой, но попытка сопротивления мгновенно гасится давлением тела Валентино, который нависает над ним, словно гигантская тень. Четыре руки хозяина блокируют любые пути к отступлению: две верхних фиксируют плечи Энджела, прижимая их к стене, а нижние крепко охватывают талию, впиваясь пальцами в ткань полосатого костюма и в плоть под ней. Валентино наклоняется, его горячее, пахнущее сигаретным дымом и дорогим парфюмом дыхание обжигает ухо Энджела. Он целует — нет, не целует, а словно пробует на вкус — нежную кожу шеи своего подчиненного. Сначала прикосновение мягкое, почти ласковое. Губы скользят по пульсирующей вене, вызывая непроизвольную дрожь. Энджел зажмуривается, его тело реагирует на этот знакомый, пугающий спектакль возбуждением, смешанным со страхом. Но эта нежность — лишь ловушка. Валентино слегка прикусывает кожу, зубы впиваются в шею с силой, достаточной, чтобы оставить след, но не разорвать плоть. Однако в следующий миг он замерает. Его розовые глаза за стеклами очков сужаются, фокусируясь на определенном пятне. Он отводится на пару сантиметров, разглядывая шею Энджела, и там, где только что были его губы, он замечает чужой след. Тусклый, уже начинающий синеть отпечаток зубов, чуть ниже — еще один, и еще. Гнев, который лишь тлел внутри, вспыхивает новым, ядовитым пламенем. Валентино проводит когтем по ключице Энджела, сдвигая край воротника, и открывает для себя панораму унижения. Кожа, обычно такая безупречная, испещрена следами. Ссадины, пятна от поцелуев, следы от слишком сильных хваток — всё это украшает тело его собственности. Логично, разумеется. Энджел — порнозвезда, он только что вернулся со съемок, это его работа, его плоть — товар. Но эти следы... они выглядят слишком старательными. Слишком глубокими. Слишком личными. Это не просто грим для камеры. Это не просто постановочный трюк. Актер, с которым снимался Энджел, явно наслаждался процессом. Он оставлял метки не для роли, а ради себя, с наслаждением размечая то, что принадлежит Валентино. Мысль о том, что какой-то ничтожный актер позволил себе так обращаться с его Энджелом, с его вещью, вызывает у Валентино прилив слепой ярости. Его крылья за спиной начинают вибрировать, создавая низкий, гулкий звук, от которого у Энджела мурашки бегут по коже. — Твари, — шипит Валентино, его голос становится низким и вибрирующим, словно отголосок ада. Он с силой вдавливает Энджела в стену, и бедро Энджела с хрустом ударяется о выступ. Энджел вскрикивает, и этот звук вырывается из него прежде, чем он успевает его подавить. Его тело и так ноет после съемок. Каждый мускул жалуется, отверстия воспалены после грубого использования камерами и партнерами, кожа чувствительна к малейшему прикосновению. Обычно, после такого тяжелого дня, близость с Валентино бывает болезненной, но терпимой — своего рода искупление или награда, в зависимости от настроения хозяина. Но сейчас? Сейчас Валентино в этом состоянии... это будет не просто больно. Это будет кошмар. Валентино не собирается успокаивать его. Нижняя пара рук скользит ниже, к бедрам, и сжимает их с чудовищной силой, заставляя Энджела встать на цыпочки. Костюм Энджела, такой вызывающий и сексуальный, теперь кажется ему лишь ненадежной преградой между ним и яростью хозяина. Он чувствует, как когти Валентино прокалывают ткань его брюк, впиваясь в мягкую плоть ягодиц. — Ты позволил этому... этому ублюдку так тебя отметить? — произносит Валентино, его губы почти касаются ушной раковины Энджела. В его голосе нет вопроса, есть только обвинение. — Ты наслаждался этим, да? Ты позволил ему думать, что он имеет право трогать то, что мое? Энджел пытается повернуть голову, чтобы посмотреть на него, но Валентино одной рукой хватает его за пушистые белые волосы у корней и резко оттягивает голову назад, заставляя смотреть в потолок. Шея выгибается, обнажая еще больше следов, и Валентино с отвращением и жаждой мести впивается взглядом в эти чужие метки. — Я... я работал, Вал... — выдыхает Энджел, его голос дрожит. — Это было в сценарии... — Ложь, — перебивает его Валентино, и его вторая нижняя рука резко ударяет по стене рядом с головой Энджела, пробивая штукатурку. — Я вижу твою шкуру, шлюшка. Я вижу, как ты отзываешься на это. Ты забыл, чье имя на твоем контракте. Энджел зажмуривается, слезы отчаяния и боли подступают к глазам. Он чувствует, как феромоны Валентино, густые и токсичные, проникают в его легкие, заставляя разум пылить, а тело — предательски расслабляться и готовиться к насилию. Он знает, что сейчас последует. Валентино не будет просто трахать его. Он будет стирать чужие следы, заменяя их своими, гораздо более глубокими и болезненными. Он будет доказывать свое право собственности, снова и снова, пока от чужих прикосновений не останется даже воспоминания. Боль в пояснице усиливается, когда Валентино прижимается к нему своим массивным телом, чувствуя твердый член хозяина через ткань брюк. Энджел предчувствует, как этот жесткий, огромный член без подготовки, без лубриканта, ворвется в его уже истерзанную задницу, разрывая и растягивая её до предела. Мысль об этом заставляет его внутренне сжаться, но он знает, что это лишь раззадорит Валентино. — Пожалуйста... — шепчет Энджел, не зная даже, о чем он просит — о пощаде или о том, чтобы это скорее началось и закончилось. Валентино слышит этот шепот и усмехается. Его рука, лежащая на плече Энджела, медленно спускается вниз к ключице, и он с силой надавливает на один из синяков, оставленных актером. Энджел вздрагивает от боли. — Тебе жаль, что я прервал твое веселье? — рычит Валентино, его язык вырывается наружу и грубо проводит по шее Энджела, смачивая чужие метки своей слюной, словно метя территорию. — Не волнуйся, малыш. Я напомню тебе, каково это — быть настоящей шлюхой. Я сотру эти жалкие царапины и заменю их на то, что не сойдет даже за неделю. Он оттягивает волосы Энджела еще сильнее, заставляя того выгнуться дугой, и вонзает зубы в то место на шее, где был чужой след. Он кусает жестоко, насквозь, до крови, чувствуя, как под его зубами лопаются капилляры. Энджел кричит, его тело судорожно дергается в захвате Валентино, но хозяин не отпускает его, лишь впивается глубже, превращая боль в чистую агонию. Атмосфера в коридоре становится густой и вязкой, наэлектризованной ненавистью и похотью, и Энджел понимает с ужасом, что эта ночь только началась. Кровь стекает тонкой струйкой по ключице Энджела, смешиваясь с потом и остатками чужой слюны, которую Валентино только что стер своими зубами. Его дыхание горячее, отравленное ядом ревности, а губы всё ещё влажные от вкуса кожи — своей кожи, теперь отмеченной заново. Но этого мало. Никакие укусы не смогут перебить тот факт, что кто-то другой оставил на нём следы, что эти руки, эти зубы, этот вкус принадлежали не ему. — Ты думаешь, это всё? — Валентино отстраняется на полушаг, но хватка его нижних рук только усиливается, когти впиваются глубже в талию Энджела, рвут ткань костюма, царапают кожу под ней. Его крылья расправляются шире, задевая стены коридора, и по жилам на перепонках пробегает малиновый свет — предвестник того, что сейчас начнётся. — Ты думаешь, я просто покусю тебя и успокоюсь? Энджел пытается вдохнуть, но грудная клетка сдавлена, рёбра болят от каждого движения. Его дополнительные руки беспомощно дергаются у бёдер, пальцы скребут по холодной стене, ищут опору, которой нет. Он знает, что будет дальше. Знает, и всё равно не может сдержать дрожи в голосе: — Вал… пожалуйста, я же твой. Только твой. — Голос ломается на последнем слоге, превращаясь в хрип. — Это была работа, ты же знаешь. Я не хотел… — Знаю. — Валентино усмехается, но в этом нет ни капли теплоты, только ледяная ярость. — Я знаю, что ты разрешил. Что ты лежал под ним. Что ты стонал. Его верхние руки скользят вверх, обхватывают горло Энджела, большие пальцы давят на яремные вены, заставляя кровь приливать к голове, а зрение расплываться. Энджел хрипит, ногти впиваются в запястья Валентино, но тот даже не моргает — просто наблюдает, как зрачки расширяются, как губы приоткрываются в беззвучном крике. — Ты мой, — шепчет Валентино, и его голос теперь не просто звук, а вибрация, проникающая под кожу, в кости, в саму душу. — Значит, каждый сантиметр твоей грязной шлюховской кожи должен помнить только меня. С этими словами из-под его крыльев вырывается клуб красного дыма — густого, почти жидкого, пахнущего жжёным сахаром и чем-то металлическим, как кровь. Дым обволакивает запястья Энджела, затем его лодыжки, мгновенно затвердевая в плотные, блестящие оковы. Они не просто сковывают — они впиваются, тонкие нити проникают под кожу, пульсируя в такт сердцебиению, как будто сам воздух вокруг становится частью пытки. — Нннгх—! — Энджел дёргается, пытаясь вырваться, но дымовые путы только туже затягиваются, вгрызаясь в плоть. Его колени подкашиваются, но Валентино не даёт упасть — подхватывает за бёдра, прижимает к себе, так что Энджел висит на нём, беспомощный, как кукла. — Вал, пожалуйста, не надо… я не выдержу… — Ты выдержишь, — Валентино проводит языком по свежей царапине на плече Энджела, чувствуя, как тот вздрагивает. — Ты выдерживал других. Теперь выдержишь меня. Его нижние руки скользят вниз, обхватывают бёдра Энджела, пальцы раздвигают разорванную ткань костюма, оголяя ягодицы. Кожа там уже покраснела от предыдущих ударов, и Валентино с удовольствием отмечает каждый синяк, каждую ссадину — следы, которые он оставил раньше. Но их недостаточно. Их нужно больше. Их нужно везде. — Я стерю их всех, — обещает он, и его голос теперь звучит уже не из горла, а прямо из дыма, обволакивающего их обоих. — Каждую метку. Каждый прикосновение. Каждый вздох. Дым сгущается, становится плотнее, и Энджел чувствует, как его поднимает невидимая сила — не руки Валентино, а сам воздух, подчиняющийся его воле. Тело парня выгибается, когда его переворачивают в воздухе, лицом вниз, и валят на что-то мягкое, прохладное — простыни спальни Валентино, пахнущие его парфюмом и чем-то более тёмным, более личным. Энджел успевает только пискнуть, как его бросают на кровать с силой, которая выбивает дыхание — Ах—! — Он кашляет, пытается подняться на локтях, но дымовые путы приковывают его к матрасу, растягивая руки и ноги в крест, как на алтаре. Его дополнительные руки беспомощно хлопают по простыням, но Валентино накрывает их своей ладонью, прижимает к постели. — Не двигайся, — приказывает он, и в его голосе теперь нет даже намёка на человечность. Только голод. Только власть. — Или я сломаю их тебе. По одной. Энджел замирает, его дыхание сбивчивое, грудь ходит ходуном. Он знает, что Валентино не блефует. Знает, что тот сделает всё, чтобы стирать следы других. И хуже всего то, что где-то глубоко внутри, под слоями боли и страха, его тело уже реагирует на это — на жестокость, на владение, на то, как Валентино смотрит на него сейчас, как на свою личную собственность, которую можно ломать, переделывать, стирать и писать заново. Валентино медленно поднимается над ним, его крылья расправлены так широко, что их кончики касаются потолка, а тени от них ползут по стенам, как живые. Он скидывает пиджак, бросает его на пол, затем расстёгивает манжеты рубашки, не спеша, наслаждаясь каждым мгновением предвкушения. Его глаза горят розовым огнём, когда он опускается на колени у изножья кровати, обхватывает лодыжки Энджела и медленно раздвигает их шире. — Начнём с того, что они трогали, — говорит он, и его голос теперь низкий, хриплый, полный обещаний, от которых по коже бегут мурашки. — А потом я напомню тебе, как стонать. Губы Валентино скользят по позвоночнику, оставляя за собой мокрый след. Он целует каждый позвонок, но эти поцелуи далеки от нежности — они тягучие, собственнические, словно он проверяет качество товара, который уже купил. Его нижняя пара рук продолжает массировать ягодицы Энджела, сильные пальцы раздвигают их, обнажая тугое, сжавшееся кольцо мышцы. Валентино проводит большим пальцем по этому узкому входу, не проникая внутрь, лишь слегка надавливая, чувствуя, как Энджел мелко трясется под ним. — Только я, — шепчет Валентино в кожу на спине Энджела, его голос вибрирует, резонируя в грудной клетке жертвы. — Только я могу заставлять тебя чувствовать что-то настоящее. Энджел зажмуривается, его лицо утопает в подушке, но рот сам собой приоткрывается. Тело предательски реагирует на эту смесь боли и ледяного доминирования. Кровь приливает к паху, член набухает, давя в жесткий матрас. Стыд сжигает изнутри, но физическая реакция неизбежна — годы выработанных рефлексов не исчезают за один вечер. Когда Валентино снова кусает его за плечо, уже не так сильно, но с явным намерением оставить свой знак, Энджел не может сдержать глухой, ломающийся стон, который вырывается из его горла. Валентино замирает. Он слышит этот звук. Он поднимает голову, и его розовые глаза, сияющие в полумраке спальни, сужаются в довольных щелках. Уголки его губ искривляются в жестокой, победной улыбке. Он наслаждается этим моментом — моментом, когда сломленная воля тела берет верх над разумом. — Ты уже стонишь, Паучонок, — смеется он, звук низкий и бархатистый. — А я тебя даже еще не начал по-настоящему. Он отрывает одну руку от ягодиц Энджела и подносит пальцы ко рту. Он не использует никакой смазки, никакой смягчающей мази. Он лишь смачивает кончики указательного и среднего пальцев слюной, и этого явно недостаточно для того, чтобы смягчить то, что он собирается сделать. Валентино снова прижимает Энджела к кровати, не давая ему возможности даже приподнять бедра. Валентино прижимает влажные пальцы к сжавшемуся анусу Энджела. Без предупреждения, без предварительной растяжки, он резко вдавливает один палец внутрь, до самой фаланги. Сухое трение вызывает резкую, пронзительную боль. Энджел кричит, его тело дергается в оковах, дополнительные руки судорожно хватают воздух. Кольцо мышцы пытается вытолкнуть захватчика, но Валентино лишь сильнее нажимает, вкручивая палец по спирали. — Тихо, — приказывает он, его вторая верхняя рука сжимает горло Энджела, перекрывая приток воздуха, превращая крик в хрип. — Ты должен привыкнуть. Ты же профессионал, разве нет? Валентино добавляет второй палец. Теперь он раздвигает стенки внутри Энджела изнутри, расширяя проход грубыми, резкими движениями. Трение обжигает, кожа внутри натягивается до предела, готовая лопнуть. Никакой смазки, кроме скудной слюны, которая уже почти высохла. Валентино намеренно делает это больно, он хочет, чтобы Энджел чувствовал каждое движение, каждое вторжение. Он хочет стереть память о других, заменив её на острую, пульсирующую агонию, от которой сводит судорогой. Он начинает двигать пальцами быстрее, с силой раздвигая стенки прохода, подготавливая эту тугую дырку под свой гигантский размер. Он чувствует, как мышцы Энджела спазмируют вокруг его пальцев, пытаясь сжаться, но это только возбуждает его сильнее. Его собственный член, твердый как камень, давит на ткань брюк, требуя выхода. Он собирается войти в него так же сухо и жестко, без жалости, без пощады, просто вонзая его внутрь, пока Энджел не забудет своё имя. — Ты так тесен, — рычит Валентино, наклоняясь ближе к уху Энджела. — Но я раскрою тебя. Я разорву тебя так, что ты не сможешь сидеть неделю, и каждый раз, когда будешь чувствовать боль, ты будешь помнить, чей ты. Он вынимает пальцы почти полностью, оставляя лишь кончики внутри, а затем с размаху втыкает их обратно до упора, ударяя ладонью по ягодицам. Звук удара эхом отражается от стен. Энджел выгибается, его глаза закатываются, слезы текут по щекам, смывая тушь, но его член по-прежнему тверд, пульсируя в такт этим жестоким вторжениям. Валентино чувствует эту реакцию, и его улыбка становится еще шире, еще страшнее. — Ты хочешь этого, — утверждает он, а не спрашивает. — Твое тело кричит о том, что оно хочет, чтобы я его разрушил. Он выпрямляется, его руки освобождают Энджела, только чтобы схватиться за пояс своих брюк. Ремень щелкает, застежка отстегивается. Валентино медленно спускает молнию, наслаждаясь звуком, который для Энджела звучит как приговор. Его член вырывается на свободу, огромный, багровый, с пульсирующими венами, готовый к насилию. Он не собирается использовать ничего, кроме силы и предвкушения. — Теперь, — говорит Валентино, беря Энджела за бедра и с силой приподнимая его таз, оставляя плечи прижатыми к кровати, — мы начнем по-настоящему. Он нависает над ним, его крылья закрывают свет, погружая комнату в тень, и тени эти будто жаждут. Он прижимает головку своего члена к входу Энджела, мокрому от слюны и крови, но все еще слишком узкому. Без смазки это будет похоже на вхождение раскаленного прута. Валентино упирается, медленно, но неумолимо увеличивая давление, наслаждаясь сопротивлением мышц, которые пытаются не пропустить его внутрь. — Дыши, — шепчет он, прежде чем начать толчок. — Ты мне еще в сознании нужен. Энджел вдавил лицо в подушку, до предела натягивая кожу на скулах. Шелк наволочки, прохладный и скользящий, мгновенно впитывал влагу, но не мог заглушить жар, пульсирующий внутри. Он сжал зубы до скрежета, пытаясь проглотить крик, который рвался из горла, как живое существо. Каждый вдох давался с трудом, воздух застревал в сжатой грудной клетке, вибрируя в глотке сдавленным свистом. Боль в нижней части живота была не просто острой — она была слепящей, расплавляющей, превращающей мышцы в дрожащее желе. Он знал, что любой звук, любой вырвавшийся стон будет воспринят Валентино как сигнал, как зеленый свет для еще большей жестокости. Тело мелко тряслось, непроизвольно подрагивая в ритме панического сердцебиения. Четыре руки Энджела вцепились в ткань простыни, верхние сжимая материал до белизны костяшек, нижние судорожно перебирали края подушки, пытаясь найти опору, которой не существовало. Он зажмурился, но это не остановило поток. Слезы — горячие, соленые, густые — прорвались сквозь ресницы, оставляя на щеках жирные размазанные следы от туши и пудры. Они текли ручьем, стекая к крыльям носа и впитываясь в дорогой материал подушки, образуя под щекой все увеличивающееся темное пятно. Он пытался контролировать это, приказывал себе остановиться, но слезы были предательской реакцией тела, над которой он не имел власти, как и над своим членом, твердо прижатым к матрасу. Валентино замер над ним, наслаждаясь картиной. Он видел, как напряглась спина под полосатым костюмом, как выделились позвонки под бледной кожей. Тишина в комнате была плотной, вязкой, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Энджела и шорохом крыльев мотылька, когда Валентино слегка менял угол наклона. Он не двигался вперед, пока не изучил каждую деталь страдания своей собственности. Розовые глаза за очками-сердцами сузились, фокусируясь на затылке Энджела, утопающем в подушке. Валентино прекрасно знал этот трюк. Энджел думал, что если он заглушит звук, то и боли не станет. Но Валентино чувствовал запах страха и боли, исходящий от пористой кожи демона, сильнее любого аромата. Он медленно провел нижней рукой по спине Энджела, от шеи до крестца, чувствуя, как под ладонью проходит волна озноба. — Тихонько, — прошептал Валентино, его голос низкий, бархатистый, пропитанный ядом и сладостью. — Ты пытаешься быть таким послушным, Паучонок. Так старательно глотаешь воздух. Он наклонился ближе, его огромные крылья создали тень, закрывая Энджелу последний луч света. Валентино внимательно вгляделся в профиль лица, прижатого к подушке. Он видел, как дрожат веки, как судорожно работают скулы. И он видел то, что Энджел пытался скрыть. Слезы не лгали. Они текли непрерывной нитью, размазывая макияж, превращая безупречный личик порнозвезды в маску отчаяния. Валентино усмехнулся, и его губы искривились в жестокой, довольной улыбке. Он протянул один из своих дополнительных пальцев, растущих из ребер, и коснулся влажной щеки Энджела. Кожа под пальцем была горячей и мокрой. — О, посмотри на это, — промурлыкал он, собирая слезу на подушечке пальца и поднося ее к своим губам, чтобы попробовать вкус. — Ты молчишь, да. Ты не кричишь, не молишь... но твои глаза плачут навзрыд. Он прижался тяжелым членом к входу Энджела еще сильнее, не входя, но создавая невыносимое давление, заставляя кольцо мышцы спазмироваться еще туже. Энджел дернулся, его дыхание перехватило, но звук застрял в горле, превратившись в глухой хрип. — Ты думаешь, если я не услышу твой голос, то не увижу, как тебе больно? — Валентино провел пальцем по линии слез, оставляя влажный след на бледной коже. — Ты так наивен, малыш. Твое тело кричит громче любого твоего слова. Каждая твоя слезинка — это музыка для меня. Валентино выпрямился, его руки крепко обхватили таз Энджела, удерживая его на месте, не давая возможности отползти или сжаться. — Плачь, — разрешил он, и в его голосе звучало не сострадание, а приказ. — Смачивай эту подушку. Пусть она пропитается твоей тоской. Но помни: даже если ты будешь молчать, я все равно чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня. Я чувствую каждый твой спазм, каждый твой страх. И это... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — это заставляет меня хотеть тебя еще сильнее. Слезы Энджела текли все гуще, смешиваясь с слюной, которая вытекала из уголка рта, когда он наконец разжал зубы, чтобы вдохнуть, но тут же снова прикусил губу, чтобы не издать ни звука. Боль в анусе пульсировала в такт ударам сердца, предвещая разрыв, когда Валентино начнет движение. Он понимал, что его попытка сохранить молчание лишь подзадоривает хищника, что Валентино видит его уязвимость как открытую книгу, но он не мог остановиться. Это была его единственная, пусть и тщетная, линия Валентино не торопится. Он знает, что эта секунда растянута для Энджела в вечность, когда головка его массивного, пульсирующего члена начинает раздвигать сжатое, подрагивающее кольцо. Давление становится невыносимым, переходящим в резкий, обжигающий жар, и Энджел вздрагивает всем телом, пытаясь уползти вперед, но сильные руки на его бедрах держат его намертво, словно в тисках. Валентино наслаждается сопротивлением, тем, как мышцы паука пытаются вытолкнуть захватчика, инстинктивно сжимаясь вокруг чужой плоти. — Тише, малыш, — шепчет Валентино, и его голос звучит как бархат, которым накрывают лицо перед удушьем. — Не дергайся. Ты же знаешь, что только сделаешь больнее. Но тебе, наверное, это нравится? Мой маленький мазохист. Он делает небольшой толчок вперед, и плоть погружается внутрь, сдирая сухое трение, заставляя Энджела резко выдохнуть в подушку. Звук получается глухим, придавленным, похожим на стон раненого зверя. Слезы текут еще гуще, размазывая тушь и блеск на щеках, впитываясь в дорогой шелк. Энджел кусает губу до крови, стараясь не издавать ни звука, но дыхание сбивается, становится прерывистым и хриплым Валентино чувствует, как вибрирует тело под его ладонями. Его нижняя пара рук, растущая из ребер, скользит по спине Энджела, цепляясь за полосатый костюм, и резко сдергивает ткань вниз, обнажая белую кожу, покрытую гусиной кожей. Он впивается когтями в мягкие ткани ягодиц, раздвигая их шире, чтобы лучше видеть, как его член медленно, мучительно исчезает в узкой дырочке — Посмотри на это, — рычит он в ухо Энджелу, наклоняясь так, что его крылья закрывают свет, создавая кокон из мрака и перьев. — Ты проглатываешь меня целиком, Паучонок. Такое тугое, горячее местечко... Создано для того, чтобы я его ломал. С каждым новым сантиметром Энджел чувствует, как его распирает изнутри. Боль сплетается с непрошеным, пронзительным наслаждением, которое разливается по животу холодным огнем. Он задыхается, вдыхая собственную слюну и запах дорогой парфюмерии Валентино, смешанный с ароматом секса. Его четыре руки сжимают простыню так сильно, что ткань трещит, готовая порваться. Верхние руки выгибают пальцы, словно когти, а нижние судорожно перебирают край подушки, ища опоры, которой нет. Валентино делает еще один толчок, более глубокий, жесткий, и Энджел не может сдержаться — с его губ срывается тихий, жалобный всхлип. — Вот оно, — усмехается Валентино, не останавливаясь. — Я слышал. Ты хочешь кричать? Кричи. Никто тебя не услышит здесь. Пусть подушка впитает твои стоны, как и твои жалкие слезы. Он начинает двигаться, выстраивая медленный, мучительный ритм. Каждый вход сопровождается скользящим трением и чувством, будто Энджела распирают до предела. Валентино не просто трахает его — он владеет им, заполняет собой каждый сантиметр, не оставляя места для воздуха или мыслей. Он выходит почти полностью, оставляя лишь головку внутри, а затем снова резко входит на всю длинну, заставляя Энджела подниматься на цыпочки, даже лежа на животе. — Ты такая мокрая, шлюха, — Валентино шепчет грязные слова, и его дыхание обжигает шею демона. — Твоя жопка так жадно хватает меня. Ты плачешь, но внутри тебя — пекло. Ты хочешь этого. Ты мечтаешь, чтобы я использовал тебя, как дешевую игрушку. Энджел трясет головой, отрицая, но тело предает его. Член, зажатый между его животом и матрасом, пульсирует и набухает, реагируя на каждый удар Валентино. Боль в заднице превращается в тупой, но сладостный спазм, который заставляет его сводить ноги. Слезы текут ручьем, размазывая макияж, делая лицо пятнистым и жалким, но Валентино, кажется, любит этот вид. Он целует влажные от слез щеки, вылизывая соленую влагу, и снова смеется. — Плачь для меня, Энджи, — он ускоряет темп чуть-чуть, добавляя жестокости. — Твои слезы — лучшая смазка для моего эго. Ты так красив, когда страдаешь. Когда ты полностью в моей власти. Валентино снова наклоняется, его грудь прижимается к спине Энджела, и он чувствует, как бьется сердце паука — часто, сбивчиво, как у пойманной птицы. Его нижние руки находят соски Энджела через ткань костюма и щипают их без жалости, заставляя того выгнуться дугой и издать новый, сдавленный звук — Чувствуешь? — спрашивает он, не требуя ответа. — Я внутри тебя. Я заполняю тебя. Ты ничто без меня. Просто дырка для моего члена. Он продолжает насаживать Энджела на свой ствол, глубоко и жестко, каждый раз ударяясь о предел, от которого у Энджела перед глазами вспыхивают искры. Боль и удовольствие смешиваются в единый ком, застревая в горле. Энджел пытается укусить подушку, чтобы заглушить крик, но Валентино хватает его за волосы на затылке, резко запрокидывает голову назад. — Не прячься, — приказывает он, глядя в расширенные, полные ужаса и возбуждения черные глаза Энджела. — Смотри на меня, когда я тебя трахаю. Знай, кто твой хозяин. Он делает глубокий, сильный толчок, и Энджел задыхается, рот открывается в беззвучном крике. Слеза скатывается по носу и падает на подушку, смешиваясь с темным пятном от макияжа. Валентино улыбается, видя этот эффект, и снова погружается в него, на этот раз медленно, чтобы Энджел почувствовал каждый миллиметр своего размера, каждую выпуклую вену, которая скользит внутри его воспаленного прохода. — Ты мой, Паучонок, — шепчет он, и слова звучат как приговор. — И я сломаю тебя так, что ты никогда не забудешь, чей член сейчас растягивает твою тугую жопу. Резкий, глубокий толчок выбивает воздух из легких Энджела, заставляя его тело содрогнуться в конвульсии, которые невозможно контролировать. Боль пронзает его снизу доверху, острая и распирающая, словно раскаленный железный прут вгоняют внутрь, разрывая ткани, не давая ни секунды передышки. Но самое страшное — это наслаждение, которое просачивается сквозь эту агонию, липкое и ядовитое, заставляя его внутренние мышцы невольно сжиматься вокруг массивного члена Валентино. Энджел чувствует каждое венозное ребро на пульсирующем стволе, как тот вдавливается в его предельную точку, и его разум начинает трещать по швам. Слезы текут ручьем по его щекам, размазывая дорогую тушь и впитываясь в шелковую наволочку, но он уже не заботится о своем внешнем виде. Его четыре руки судорожно ищут опору: верхние впиваются в простыню, рвуя ткань и сгибая ногти, пока нижние бессильно дрожат, пытаясь оттолкнуть бедра над ним, но это выглядит жалко и бессильно. Каждое движение Валентино отдается эхом в его костях, и кажется, что тот сейчас разорвет его пополам. — П-пожалуйста... — голос Энджела срывается на хриплый, неузнаваемый всхлип, который звучит как чужой. — В-Вал... стоп... умоляю... Он пытается прижаться лицом в подушку, чтобы заглушить звуки, но Валентино не дает ему этого сделать. Нижняя пара рук хозяина цепляется за его белоснежные волосы, резким рывком запрокидывая его голову назад, заставляя смотреть в пустоту потолка, где пляшут тени от малиновых крыльев. — Не могу... больше... это невозможно... — Энджел плачет, его грудь судорожно вздымается, сжатая в тиски страха и непрошеной похоти. — Остановись... пожалуйста, я умоляю тебя... больно... Валентино замирает на секунду, и в этой паузе повисает тишина, наполненная только тяжелым дыханием обоих и звуком льющегося из крана света. Энджел надеется, что его мольбы достигли сознания, что этот демон хоть на миг проявит жалость. Но надежда умирает, едва родившись, когда из груди Валентино вырывается низкий, вибрирующий смех. Этот звук не несет в себе тепла — только леднящее, пугающее наслаждение. — О, мой маленький Паучонок, — Валентино наклоняется ближе, его горячее дыхание обжигает чувствительную шею Энджела, заставляя того вздрагивать и икать. — Ты думаешь, что это боль? Ты даже не представляешь, что такое настоящая боль. Валентино резко выдергивает свой член почти полностью, оставляя только головку, а затем с жестокостью, заставляющей Энджела закричать, снова вгоняет его вглубь до самой основания. Тело Энджела выгибается дугой, как струна, рот открывается в беззвучном крике, но воздух не проходит через горло. — Ты мой, Паучонок, — шепчет Валентино прямо в его ухо, его голос звучит как шелест яда, обволакивающий разум. — И ты будешь кричать мое имя, пока я не сломаю тебя полностью. Эти слова звучат как приговор. Валентино начинает двигаться снова, но теперь ритм становится еще более жестоким, безжалостно точным. Он не просто трахает его — он крушит его, превращая тело в послушный инструмент для своего удовольствия. Верхние руки Валентино сжимают бедра Энджела с такой силой, что на бледной коже остаются багровые отпечатки пальцев, словно клейма владения. Нижняя пара рук скользит по спине Энджела, когти царапают кожу, оставляя тонкие красные линии, которые тут же начинают гореть, усиливая ощущение подчинения. — Слышишь, как ты хлюпаешь? — Валентино рычит, наслаждаясь звуками, которые издает их соединение. Мокрые, чавкающие звуки заполняют комнату, эхом отражаясь от стен. — Ты такая мокрая шлюха, Энджел. Твоя жопка так жадно глотает меня, даже когда ты плачешь и умоляешь остановиться. Твое тело признает меня своим хозяином, даже если твой глупый язычок говорит иное. Энджел задыхается, лицо его горит от унижения, а член, зажатый между его животом и жестким матрасом, пульсирует, истекая предсеменной жидкостью. Трение о шелковую простыню добавляет еще одну точку стимуляции, от которой у него перед глазами вспыхивают черные круги. Он чувствует себя уязвимым, распятым, полностью открытым для этой жестокости, и, к своему ужасу, чувствует, как внутри нарастает давление, обещающее неизбежный, насильственный пик. — Нет... я не хочу... — всхлипывает он, но его слова тонут в звуках шлепков, которые раздаются с каждой новой, безжалостной встречей их тел. — Ты хочешь этого, — Валентино отрезает, его движения становятся быстрее, глубже, превращаясь в неистовый штурм. Крылья за его спиной распахиваются, создавая вокруг них малиново-фиолетовый купол, отсекая остальной мир. В этом полумраке розовые линзы его очков-сердец светятся демоническим светом. — Ты создан для этого. Для того, чтобы я тебя использовал. Никто другой никогда не сможет дать тебе того, что даю я. Никто другой не сломает тебя так красиво. Валентино меняет угол, и следующий толчок бьет точно в простату. Энджел издает громкий, срывающийся стон, который он не в состоянии сдержать. Спазм пробегает по всему его телу, ноги дрожат, пальцы сжимаются и разжимаются в бессильном порыве. — Вот оно... — Валентино смеется, чувствуя, как кольцо Энджела судорожно сокращается вокруг него. — Ты так близок, Паучонок. Ты хочешь кончить от того, что я разрушаю тебя. Скажи это. Скажи, чей ты. — Твой... — выдавливает Энджел, слеза капает с его подбородка на руку Валентино. — Я твой... Вал... пожалуйста... — Не «пожалуйста», — Валентино вгоняет член с особой жестокостью, заставляя Энджела вскрикнуть и потерять счет времени. — А «еще». Ты будешь молить меня об этом, пока я не решу, что с тебя достаточно. А я не решу этого очень, очень долго. Он наклоняется и впивается зубами в плечо Энджела, не до крови, но достаточно сильно, чтобы оставить след, чтобы отметить свою территорию. Энджел чувствует этот укус как электрический разряд, который сливается с болью в заднем проходе и удовольствием в низу живота, создавая хаотичный, пугающий коктейль ощущений, от которого его разум отключается, оставляя только чистое, животное чувство существования здесь и сейчас, под этим тяжелым, доминирующим телом. Боль, разрывающая Энджела изнутри, смешивается с тяжелым, липким жаром в низу живота. Его член, зажатый между его собственным напряженным животом и роскошным шелком простыней, пульсирует в такт яростным толчкам Валентино. Каждое движение демона, каждое глубокое, жестокое проникновение отдается эхом в паху, заставляя плоть набухать и требовать внимания, которого Энджел так отчаянно пытается избежать. Ткань белья грубо трет чувствительную головку, и этот трескучий, раздражающий контакт только подливает масла в огонь. Пред-кам обильно смазывает промежность, делая скольжение между телом и постелью скользким, пошлым, невыносимым. Энджел стонет сквозь сжатые зубы, его четыре руки судорожно цепляются за края матраса, пытаясь уползти, но тело предает его, мелко дрожа от предвкушения, которое он ненавидит. Валентино, словно хищник, чувствующий малейшее изменение в поведении жертвы, замечает этот предательский пульс. Его движения не сбавляют жестокий темп — он продолжает вгонять свой член в Энджела с силой, готовой расколоть его надвое, но одна из его верхних рук, ранее сжимавшая бедро Паучонка до синяков, замедляется. Пальцы, холодные и искусно манипулирующие, скользят вниз, в пространство между телами. Он не сжимает плоть сразу, не хватает ее грубо, как делает это в остальном. Вместо этого, его ладонь лишь едва касается горячего, вздрагивающего ствола. Контраст ошеломляет. Пока нижняя пара рук Валентино держит Энджела за плечи, впиваясь когтями в лопатки и фиксируя его на месте, а бёдра продолжают безжалостно наказывать его задницу, верхняя рука начинает мягко, почти нежно надрачивать его. Темп невыносимо медленный — тягучие, скользящие движения от основания до самой головки, большой палец давит на уздечку, массируя ее с пугающей аккуратностью. Это ласка, которой не место посреди такого жестокого изнасилования, и этот диссонанс разрывает сознание Энджела Воздор застревает в горле, превращаясь в сдавленный, хриплый хрип. Энджел задыхается от этой смеси чувств. Сзади его крушат, раздевая сухими стенки, заставляя слезы течь ручьем по размазанному макияжу, а спереди — нежная, умелая рука дарит удовольствие, от которого сводит судорогой. Его мозг не может обработать эти сигналы одновременно. Он пытается вырваться, но тело, получив долгожданное внимание к члену, непроизвольно подается навстречу ладони Валентино. Это унижает его сильнее, чем любые ругательства. — Ты мой, — шепчет Валентино прямо ему в ухо, его голос низкий, бархатистый, пропитанный ядом и собственным возбуждением. Губы демонического мотылька касаются мочки уха, слегка прикусывая ее. — Только мой. Даже эта грязная, жадная штучка между твоих ног знает, чья она. Смотри, как она прыгает у меня в руке. Она хочет этого, Паучонок. Она хочет, чтобы я использовал тебя. Рука Валентино продолжает свое медленное, мучительное дело. Он сжимает ствол чуть сильнее на взлете, заставляя Энджела издавать невольный, высокий всхлип, затем разжимает, спускаясь вниз, до яичек, которые он тоже небрежно поглаживает. В то же время его член внутри Энджела делает особенно глубокий, жесткий выпад, ударяя в простату. Двойная стимуляция — грубая сила сзади и утонченная, расчетливая ласка спереди — ломает любую волю к сопротивлению. Энджел чувствует, как давление внутри нарастает, становясь невыносимым. Кровь стучит в висках, застилая глаза малиновой пеленой. Он не хочет этого, не хочет кончить от насилия, не хочет давать Валентино это удовлетворение, но его тело решает за него. Рука Валентино слишком опытна, темп слишком идеален, чтобы противостоять ему. — Кончай, — приказывает Валентино, и это звучит не как просьба, а как приговор. — Кончай для меня, шлюха. Покажи мне, как ты любишь быть моей собственностью. Слова демона становятся спусковым крючком. Энджел кричит, его голос срывается в беззвучный рык, когда оргазм накрывает его с головой. Спазм пробегает от пяток до макушки, его мышцы сжимаются, внутренние стены судорожно сжимают член Валентино, еще сильнее затягивая его петлей. Горячие струи спермы с силой бьют из его члена, заливая руку Валентино, пачкая его полосатый костюм и дорогие простыни. Это насильственный, разрушительный пик, который выматывает его до дрожи в коленях, лишая сил и воли, оставляя только пустоту и осознание своего полного поражения. Валентино не останавливается, продолжая сжимать и драть его член, выжимая каждую каплю, пока Энджел не перестает дергаться, полностью обмякнув под его тяжестью. Энджел лежит пластом, его тело все еще содрогается в ритме отступающего экстаза, каждая мышца судорожно подрагивает, спазмируя после мощного разряда. Грудь тяжело вздымается, захватывая разреженный воздух, а четыре руки беспомощно раскинуты по шелковым простыням, пальцы еще цепляются за ткань, хотя сила уже ушла. Внизу живота пульсирует тяжелая, сладкая тяжесть, а между ног все влажно и липко от его собственной спермы, размазанной по животу и бедрам. Валентино, не издав ни звука, медленно отводит бёдра. Член с противным, влажным звуком выскальзывает из растянутого, пульсирующего отверстия Энджела. Ощущение внезапной пустоты настолько ошеломляет, что Энджел невольно вздрагивает, его анус судорожно сжимается, пытаясь удержать то, чего уже нет. По внутренней поверхности бедра стекает горячая струйка смазки, смешанной с остатками его семени. На мгновение в комнате повисает тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием обоих демонов. Энджел прижимает щеку к прохладной простыне, его глаза закрыты, а на губах, несмотря на изнеможение и боль, проступает едва заметная, бледная улыбка. Это облегчение. Сладкое, обманчивое чувство, что пытка окончена, что он отдал то, что требовал хозяин, и теперь его оставят в покое. Он расслабляет плечи, позволяя мышцам стать мягкими, и наслаждается этими секундами покоя, когда его тело перестает быть просто инструментом для чужого удовольствия. Однако эта передышка длится не больше пары минут. Валентино не отодвигается, его массивная фигура все еще нависает над Энджелом, заслоняя мягкий свет неоновых ламп. Энджел чувствует, как тяжелый, горячий член Валентино, так и не размягчившись, касается его ягодицы, оставляя влажный след на коже. Демон еще не достиг пика, его эрекция остается скалой, и Энджел с ужасом осознает, что это была лишь прелюдия, разминка перед основным актом. Валентино проводит одной из своих верхних рук по спине Энджела, сбрасывая пот, а нижние руки жестко фиксируют таз паучонка, не давая ему и дюйма сдвинуться. Без предупреждения, резким и властным движением, Валентино снова раздвигает ягодицы Энджела и одним сильным толчком погружается внутрь. Энджел всхрапывает, его глаза расширяются, а тело выгибается дугой от внезапного, пронзительного вторжения. Слизистая, воспаленная после предыдущего трения, содрогается, воспринимая вторжение как ожог. Валентино входит на всю длину за один толчок, его бедра со стуком ударяются о мягкую задницу Энджела. Нет ни предварительных ласк, ни подготовки — только грубая, неумолимая сила, разрывающая его изнутри. Энджел кусает губу, до боли прикусывая мягкую ткань, чтобы не закричать, но тихий, сдавленный стон все же вырывается из его горла. Валентино не дает ему времени привыкнуть. Он тут же начинает двигаться, жестко и ритмично, каждый толчок сопровождается мокрым, чмокающим звуком, который эхом отражается от стен спальни. Энджел чувствует, как тот член, который только что был внутри него, теперь снова владеет им, растягивает, заполняет собой каждое сантиметр его внутренней пустоты. Боль смешивается с тупым, ноющим наслаждением, от которого кружится голова. Энджел не просит остановиться. Он знает, что это бесполезно, и, что еще страшнее, какая-то извращенная часть его самого жаждет этого полного подчинения, этого ощущения, что он используется до дна. Валентино ускоряется, его дыхание становится прерывистым, горячим, обжигая мочку уха Энджела. Четыре руки хозяина исследуют тело паучонка: одна сжимает шею, слегка придавливая сонную артерию, другая щипает сосок, а нижние руки крепко удерживают Энджела за бедра, оставляя на его бледной коже багровые следы от когтей. Крылья мотылька за спиной Валентино трепещут, создавая легкий ветерок, который лишь усиливает ощущение холода на потной коже Энджела. Валентино входит глубже, с каждым разом бьёт в ту самую точку внутри Энджела, которая заставляет его видеть звезды перед глазами, заставляя его член, который был совсем мягким, снова давать слабую, болезненную реакцию. — Моя маленькая шлюха, — рычит Валентино, его голос низкий, хриплый, насыщенный чистым, феромонным желанием. — Ты создан для этого. Для того, чтобы я наполнял тебя. Энджел лишь стонет в ответ, его пальцы впиваются в подушку, смирившись со своей судьбой. Ему нужно просто потерпеть. Валентино близок, он чувствует это по тому, как становятся жестче его движения, как учащается ритм, как дрожат мышцы пресса демона, соприкасающегося с его ягодицами. Энджел закрывает глаза, полностью отдаваясь ощущению наполнения, позволяя телу быть просто сосудом для наслаждения своего хозяина. Он чувствует, как член внутри него пульсирует, расширяется, готовый взорваться. С последним, глубоким, почти яростным толчком Валентино замирает, глубоко погрузившись в Энджела. Он издает низкий, протяжный рык, похожий на рычание хищника, и Энджел чувствует, как внутри него бьет горячая струя. Валентино кончает, изливаясь в него долгими, обильными всплесками, обжигая стенки его кишки своей жидкостью. Это ощущение полного владения, когда Энджел чувствует, как его наполняет чужая жизнь, чужая сущность, заставляет его содрогнуться в последнем, бессильном конвульсивном движении. Валентино продолжает двигаться бёдра, помогая себе выжать все до последней капли, пока, наконец, не обмякает сверху, придавив Энджела своим тяжелым, потным телом, оставляя его наполненным, использованным и абсолютно принадлежащим ему. Тяжелое, прерывистое дыхание наполняет тишину спальни, нарушаемое лишь влажным, чмокающим звуком, когда Валентино наконец отводит свои широкие бёдра. Его член, все еще пульсирующий после насыщения, медленно выскальзывает из растянутого, покрасневшего отверстия Энджела. Ощущение внезапной пустоты внутри заставляет паучонка невольно содрогнуться; его анус судорожно сокращается, пытаясь удержать тепло, но тщетно. Горячая, густая жидкость — доказательство владения Валентино — начинает медленно вытекать из Энджела, стекая по его внутренним бедрам и впитываясь в дорогие шелковые простыни темно-малинового цвета, оставляя на них темные, влажные пятна. Энджел лежит пластом, его четыре руки бессильно раскинуты, пальцы все еще цепляются за ткань, словно это единственная опора в реальности, которая сейчас качается и плывет. Валентино не спешит. Он наслаждается видом своей работы — тем, как его сперма сочится из сломленного подопечного, как блестит кожа Энджела в смешанном свете неоновых ламп. Демон медленно перемещает свой массивный корпус, ложась на бок рядом с паучонком. Матрас под его весом прогибается, и Энджел чувствует, как гравитация заставляет его скатываться ближе к этому горячему, твердому телу. Крылья мотылька Валентино, обычно величественные и расправленные, сейчас сложены за спиной, но их мягкий мех все еще касается кожи Энджела, вызывая легкую дрожь. Валентино не смотрит в глаза Энджелу сразу; его взгляд скользит по синякам на бедрах, по следам от когтей на плечах, оценивая ущерб, как художник оценивает фактуру холста. Затем одно из верхних рук Валентино, та, что ближе к голове паучка, обвивает его талию, а вторая — мягко, но настойчиво притягивает Энджела к себе, заставляя свернуться калачиком под его подбородком. Энджел поддается этому движению, лишенный сил сопротивляться, его лицо оказывается прижатым к широкой, мускулистой груди Валентино, где сквозь ткань костюма слышится ровное, сильное сердцебиение. Запах — густая, опьяняющая смесь дорогого табака, мускуса, духов с нотами розы и резкого, животного запаха секса — окутывает Энджела, заставляя его головокружение усилиться. Он чувствует себя маленьким в этих объятиях, полностью поглощенным тенью своего хозяина. Валентино поднимает свою нижнюю левую руку, и его длинные, тонкие пальцы с идеально ухоженными ногтями касаются щеки Энджела. Прикосновение неожиданно мягкое, почти нежное. Он проводит большим пальцем по скуле паучонка, стирая следы старых, уже высохших слез, смешанных с потекшей тушью и подводкой. Кожа под пальцами Валентино горячая, влажная от пота, но он не морщится. Напротив, он словно изучает текстуру, словно проверяет, не повредил ли он слишком сильно тот самый дорогой экспонат, который принадлежит его студии. Энджел зажмуривается, невольно поворачивая голову в ладонь, жадно впитывая это тепло, несмотря на то, что еще минуту назад эта же рука сжимала его шею с убийственной силой. — Тсс, мой маленький... — шепчет Валентино, его голос низкий, бархатистый, лишенный той жесткости, что была в нем во время акта. Валентино наклоняется ниже. Его губы, теплые и влажные, касаются кожи Энджела. Но это не поцелуй в губы — слишком банально, слишком романтично для их отношений. Он целует его в шею, прямо туда, где еще минуту назад его пальцы вдавливались в горло, перекрывая дыхание, оставляя багровый отпечаток своих пальцев. Прикосновение губ к ушибленному месту заставляет Энджела вздрогнуть и остро выдохнуть, смешивая боль с странным, извращенным чувством защищенности. Валентино слегка приоткрывает рот, позволяя языку скользнуть по синеватому кровоподтеку, словно он пытается "вылизать" нанесенную травму, стереть насилие лаской. Это та самая "извиняющая нежность", к которой Энджел привык, как к наркотику. Он знает, что это не настоящее раскаяние. В глубине души, где еще остался кусочек трезвого разума, он понимает: Валентино не жалеет, что причинил боль. Он просто чинит свою вещь. Он смазывает трещины золотом, чтобы игрушка снова блестела и могла быть использована в следующий раз. Но в этот момент, когда четыре руки Валентино обнимают его, защищая от остального мира, а губы ласкают поврежденную шею, Энджел готов верить в любую ложь. Он прижимается ближе, его вторая пара рук, растущая из ребер, слабо обвивает талию Валентино, словно паук, плетущий паутину вокруг хищника, надеясь, что тот не съест его, а просто позволит существовать в его тени. Валентино чувствует это послушание, эту мольбу о любви, исходящую от каждого сантиметра тела паучонка, и улыбается в кожу его шеи. Его план сработал. Он сломил волю, но не сломал дух окончательно. Он наполнил Энджела собой — и телом, и ядом, и фальшивой заботой — так, что теперь у Энджела не остается места ни для чего другого. Ни для других мужчин, ни для свободной воли, ни для мысли о побеге. Валентино прижимает Энджела еще сильнее, позволяя крыльям слегка прикрыть их обоих, создавая кокон из меха и теней, где только они двое и где Валентино — единственный бог, решающий, будет сейчас боль или удовольствие. — Ты такой красивый, когда ты мой, — бормочет Валентино, его дыхание обжигает мокрую кожу шеи Энджела. — Только мой, Angelito. Энджел не отвечает, лишь тихий, сдавленный стон вырывается из его горла, и он закрывает глаза, позволяя этой манипуляции проникнуть глубже, чем его член когда-либо мог. Он наполнен им, он окружен им, и в этом искаженном, болезненном экстазе он находит свой единственный дом.