Искусство лёгких касаний

Гарри знал это давно и без сомнений — Рон Уизли был его первой любовью. Так, стоп-стоп-стоп! Ну разумеется, Мерлин, не в том смысле, который сводит с ума и заставляет теряться наедине с кем-то в темноте, окрашиваться кожей в ярко-алый цвет и стесняться малейшего своего движения. А в самом что ни на есть мягком, глубоком значении слова: первая постоянная опора, первый человек, рядом с которым можно дышать свободно, смеяться без оглядки и быть таким, какой ты есть, даже если это значит перепачкать нос чернилами и сесть в грязный плуг. Это любовь, построенная на коленях, уставших после карточных и шахматных игр, на горячем чае, на шутках, которые понимали только они вдвоём — даже Гермионе было невдомёк (а иногда — особенно ей!), — и на молчаливых подписях поддержки в самые бессонные ночи. Лето в Норе Гарри мог занести в список не временных периодов, а отдельных ощущений: солнце заливало кухню дома мягким золотом (так же, как мерцают рыжие шевелюры его представителей под небесным светилом), выцветшие чайные полотенца запахли тёплой мукой и мятой, за окном в саду томно жужжали шмели. Сейчас дом казался особенно просторным и до смешного пустым. Все Уизли уехали по делам, а у второго домишки-пристройки — маленького, деревянного, старательно и любовно сколоченного мистером Уизли, Биллом и близнецами (в Норе всегда не хватало личного пространства); там, где ещё висела старая гирлянда из бумажных сов, — во дворе виднелись только два силуэта: один с растрёпанными тёмными волосами и круглыми очками, другой — с рыжими, как летний огонь, и носом, усеянным веснушками. Они сидели рядом на ступеньках, ноги почти касались друг друга, и никакая такая тишина не казалась неловкой. Гермиона должна была приехать к ним через пару дней. Одна только мысль о ней, как о словах, которые надо подбирать особенно осторожно, сидела у Рона в голове. Он ворчал про себя, сгибал и разгибал пальцы, старался отшутиться, но в глазах пряталась та детская уязвимость, которую Гарри любил сильнее всего — что, наверное, было странным замечанием с его стороны, потому как он и сам-то являлся ребёнком. Гарри давно заметил влечение Рона к подруге, причём, кажется, оставляющее неплохие надежды на взаимность. Правда, теперь оно заблестело иначе, точно кто‑то аккуратно протёр пыль с маленькой статуэтки и та снова заиграла на свету. Рон вдруг начал делать мелкие вещи, на которые раньше никогда не обращал внимания: брался за чужие книги, чтобы ’’случайно’’ положить их рядом с Гермионой, становился немного громче в разговоре, когда она смеялась (постоянно поглядывая на выражение её лица после каждой своей шутки), и вся его привычная болтовня вдруг обретала смысл, будто все анекдоты-остроты были заранее составленным планом на удачу. Он краснел, когда Гермиона хвалила его ход в шахматах, и на его лице появлялось такое упорное, доверчивое довольство, что Гарри невольно улыбался в ответ. Были и тонкие вещи — взгляды, которые задерживались дольше необходимого (в дружбе, конечно, этого ’’необходимого’’ и не водилось, но всё-таки), робкие попытки оказать помощь хотя бы в словах, почти незаметные прикосновения к полке, чтобы передать книгу, когда их руки пересекались. Гарри замечал, как Рон прислушивается к каждому её звуку, импульсу, слову, как будто каждое из них — маленькая подсказка, как лучше быть рядом. И, что самое важное, казалось, что и Гермиона не совсем равнодушна: она подолгу смотрела на него с лёгкой, тёплой заинтересованностью, просила его мнение и смеялась так, что в голосе появлялось больше ноток... едва ли только дружеских. И в общих ситуациях их разговоры приобретали своеобразную интимность. Это всё выглядело таким стройным и одновременно бывшим хрупким карточным домиком, который хочется не ломать, а поддержать ладошкой, чтобы не улетел от ветра. Гарри, конечно, знал, что это ещё не решённый вопрос, он пока даже не спрашивал напрямую — но надежда в Роновых глазах была искренней, и Гарри чувствовал, что, если кто‑то и мог помочь, так это он: не вмешиваться слишком нагло, но пододвинуть нужную деталь в нужный момент. Может быть, они вдвоём были родственными душами, и их сознание друг с другом синергировало; вероятно, незримый ’’эфир’’ (поле, в котором, как Луна ему сказала, витают мысли) или трансцендентальное пространство, в котором те искрятся, как электричество, и разум-приёмник просто ловит нужный сигнал — действительно существует, потому что иначе Гарри объяснить не мог, каким образом Рон, замявшись, откинувшись на ступеньку, прерывая его размышления и попадая в их суть, выдохнул: — Я... влюблён, — проговорил он тихо, глотая. Вся его извечная уверенность на какое‑то мгновение растаяла, и голос прозвучал совсем по‑детски. — В Гермиону. Я так боюсь сделать глупость, Гарри. Поттер бросил Рону ехидный взгляд и, улыбаясь, светя ямочками на щеках, спросил: — Ну и как у тебя с планами — написано всё по правилам, или будем импровизировать? Друг покраснел и смутился до самых ушей, словно Гарри внутри него пощекотал натянутую струну. Он открыл рот, захлопнул, отвернулся и, наконец, выдал: — Я... не знаю. Страшно быть неготовым к... да к чему угодно. Ты же сможешь в случае чего подсказать? Гарри усмехнулся. Так умилительна эта особая непосредственность Рона — всё было столь по-детскому и по-настоящему: никогда — показной драмы (поминая королеву скандалов — Малфоя), только открытая, тугая нитка чувств, сеть оголённых нервов. Это Гарри-то ни с кем толком за жизнь и не контактировал, почём ему знать ’’о принятых в обществе поведенческих паттернах’’ (как он в книге, брошенной в чулан, вычитал), вот у него все движения, слова, импульсы получались неловкими, нативными. А друг в большой семье вырос — но вёл себя точно так же, всегда совершенно естественно и искренне. Гарри смотрел не на эмоции, а на факты; это была его привычка — разбирать ситуацию по элементам, потому что дружбы у него в полном виде никогда основательно не водилось, и он учился в ней так же, как учился практичным, академическим навыкам: по шагам и по нащупанным правилам. В этом Рон, к счастью, тоже был похож — застенчиво уверенный, с лёгкой прямотой и готовностью пробовать. Гарри пододвинулся чуть ближе, чтобы их колени слегка соприкоснулись; это почти невесомое прикосновение казалось оборудованием — молчаливой поддержкой, сигналом, что разговор можно продолжать. — Я думаю, это взаимно, — поделился своими недавними размышлениями Гарри, делая вид, что это всего лишь очередное беспристрастное наблюдение натуралиста. — Сам посуди: она писала, что взяла рыжего кота. Наверняка, чтобы он напоминал о тебе. Мальчишка пихнул друга локтём. — Придурок. Гарри улыбнулся шире, потому что такие простые реакции говорили больше любых рассуждений. Он смягчил тон и дал добрый, практичный совет: — Ладно. Без книжных драм и актёрских приёмов. Будь собой. Не суетись. Веди себя естественно, держи в голове, что всё должно быть просто и честно. Всё остальное придёт. После декламирования незаурядного списка Гарри — доморощенного любовного советчика — на пару минут повисла тихая, уютная пауза. Гарри скосил взгляд. Ну, опять же, любопытство у него всегда было точным и прямым, без обиняков. — А ты целоваться-то умеешь? Рон на секунду замер от неожиданности вопроса (ой, ну как будто сам не думал о таком, ей-Богу!), потом, уже начиная давать доказательство того, что с ним всё в порядке, ответил с самоуверенной, обороняющейся ноткой и одновременно робостью: — Как будто ты — да! Гарри, не кривя душой, просто пожал плечами. — Конечно нет. Но, если хочешь... Он ухмыльнулся и слегка наклонился вбок, оставляя между ними считанные дюймы вечернего воздуха, заговорщически шепча: — А давай как настоящие профессионалы, — помедлив, добавил с игривой серьёзностью: — будем тренироваться. Мы же друг друга не стесняем? Не переживай, я не собираюсь устраивать экзамен. Слова вылетели с простотой падающих со стола крошек хлеба. Рон замер, в глазах у него мигом вспыхнуло любопытство и недоумение. Он посмотрел на Гарри так, словно тот только что предложил ему совершить ограбление Гринготтса. На губах появилась неловкая улыбка. — А так можно? — нашёлся он наконец, звуча так, словно просил разрешения на шалость. — А кто сказал, что нельзя? — отозвался Гарри мягко, напустив в тон безоглядной уверенности. Всё, как любил Рон, — простой и надёжной. — Сначала просто попробуем. Если стесняешься, закрой глаза. Рон фыркнул, не найдя подходящего возражения. С облегчением выдохнул, но веки раскрытыми всё же оставил. Гарри смотрел на его лицо: втянутый в усмешке нос, чуть розовые уши, дыхание, слегка учащающееся. Он положил руку на плечо друга — лёгкое, дружеское прикосновение, но в этот момент у него не было желания отступать. Другой рукой он аккуратно поднял подбородок Рона, чтобы их лица выровнялись, и решительно подался вперёд. Первый ’’поцелуй’’ вышел комично неуклюжим. Лёгкое прикосновение губ, носы столкнулись, глаза у обоих широко раскрыты. Рон, словно ученик на уроке, решил подойти к задаче скрупулёзно: как поднести голову, как не держать плечи натянуто, как не смотреть в пол и не думать о вылупившихся на них бумажных совах — и, наконец, как не превратить всё это в цирк. От этой натужности ему самому внезапно стало так анекдотично — это же Гарри, Мерлин, его лучший друг, а он тут, как девчонка, пыжится! — что Рон быстро отпрянул и рассмеялся, этим же сбросив с себя подушку былой тревоги. Гарри захихикал в ответ, закатив глаза. — Первый блин комом. Тени общей неловкости как не бывало рассеялись, растворились в потоке взаимных подколок и смешков. Гарри заставил себя вновь посерьёзнеть, слегка прижал ладонь к щеке Рона, озвучив ему заметку о том, как это помогает выдохнуть вместе с человеком рядом, чтобы нервозность уходила. (Всё-таки сброшенные в чулан книги были самого разного рода). Следом — совет, что обоим всё-таки стоило закрыть глаза. Рон послушно прикрыл веки. Две набегающих пары губ снова осторожно коснулись друг друга. Вкус чая и мёда, запах стирки, смешанный с лёгкой пряностью шампуня Рона, — Гарри знал, что, пожив у семейства Уизли всего с неделю, уже сам пах тем же. Рон вздрогнул и тихо рассмеялся в самом начале поцелуя, смех превратился в застывшее дыхание, потом расслабился. Гарри держал паузу, считывая, как себя чувствует Рон — и когда ощутил, что тот готов, продолжил своё движение. Он прикусил губу друга, слыша тихое мычание в протест (хотя в последнем он не был уверен). Они наклонились головами в разные стороны, чтобы вновь не сталкиваться друг с другом носами. Спустя несколько секунд отстранились на расстояние ладони, оба смутившиеся от собственной смелости. — Ну? — прошептал Рон, голос дрогнул, но в нём уже слышалась искорка триумфа. — Я не опозорил себя? Гарри хихикнул и тронул кончиком пальца его носа. — Нет, пока не настойчивый и вроде не деревянный, — улыбаясь, сообщил он. — Хочешь ещё попробовать? На этот раз ты. Всё-таки, наверное, это тебе придётся проявить инициативу с Гермионой. Рон согласно кивнул, и теперь уже он аккуратно подтянул Гарри к себе, держа ту же лёгкую хватку на плечах друга — но уже с впечатлением, что делает это не впервые. Поцелуй Рона — более уверенный, но всё равно мягкий, со смешной смесью нервозности и решимости, неизбежно превращающей каждое его движение в милое сомнительное достижение. Гарри улыбнулся в моменте, ответил теплом и низким смехом, который сразу же отразился трепетом в грудной клетке напротив. Вновь осмелев, он положил руку Рону на затылок и провёл языком по его губам в вопрошающем жесте. Ну, точнее, Гарри надеялся, что друг его считает. Рон не подкачал. Выдохнул и несмело раскрыл рот, впуская Гарри. Поцелуй стал медленным исследованием: язык коснулся языка, оба слушали дыхание друг друга, пытаясь влиться в общий ритм. Гарри провёл рукой по затылку друга, чувствовал, как сеть лёгких мурашек оплетает его шею. Рон изучающе обводил его зубы языком, иногда задерживая прикосновение. К прежнему вкусу мёда и чая, ещё не успевшему исчезнуть со рта, примешался отголосок мятной пасты. Было в этой квинтэссенции что-то неуловимо родное, что всегда сопровождало их. Прожитые вместе мелочи, прикипевшие друг к другу души. Между губами всплывали скромные хихиканья, небольшие вздохи. Они обменивались маленькими знаками — касанием к щеке, лёгким покусыванием губы (теперь Гарри знал, как не переборщить) — и каждый из этих жестов был одобрен тихим согласием. Они были знакомы без малого год, но казались друг другу людьми, которые знают один другого до костей. И тем не менее продолжают, продолжают открывать. Гарри чувствовал, как в груди растёт тихое тепло; глубокое доверие, близость. Рон, в свою очередь, словно находил баланс между смелостью и нежностью — в его прикосновениях были одновременно решимость и трепет. Когда они вновь отстранились — со влажными губами и глазами, горящими лёгким, счастливым изумлением — солнце за окном было ниже, и тени в саду вытянулись длиннее. Гарри и Рон улыбнулись друг другу — робко, но искренне. Рон дёрнул плечом, пытаясь выглядеть невозмутимо, однако глаза у него по-прежнему горели. — Спасибо, — выдавил он тихо. — Ты... это помогло. Гарри пожал плечами, но в ответ на его лице появилось такое тихое, невыразимое удовлетворение и довольство собой, что Рон невольно улыбнулся ещё шире. — Конечно помогло, — сказал Гарри. — Главное — быть собой. И не бояться глупостей. Иногда глупость — это и есть самое очаровательное. Между ними вновь повисло уединённое, личное молчание; они сидели плечом к плечу, снова касаясь ногами. Вечер тихо накрывал Нору, и это чувство — мир замедляется до размеров чашки чая и тепла соседнего плеча — было таким простым и важным, что Гарри подумал, что, возможно, ничего больше ему ощущать в жизни и не надобно. Только этот дом, этот смех и ещё эта дурацкая, трогательная практика; момент, аккуратный и обязательно сдобренный уютом. Вдалеке послышались хлопки аппарации и звонкие голоса остального семейства. Впереди было обещающее множество возможностей — главная из которых это, несомненно, провести кучу времени друг с другом — целое солнечное лето.