Осколки идеальной картинки

Они подъехали к отелю на черном массивном Mercedes G-Wagon. Солнце еще высоко стояло в небе, заливая улицы Нью-Йорка ярким дневным светом. Хан сначала хотел остаться в машине, пытаясь отгородиться от реальности в салоне, но Минхо, бросив на него властный взгляд, лишь коротко кивнул в сторону входа: «Мне просто нужна тишина. Нам нужно поговорить». Номер был просторным, роскошным, с гостиной и отдельной спальней. Хан прошел внутрь, снял кожаную куртку и подошел к панорамным окнам с видом на Центральный парк. Минхо стоял позади, разглядывая своего мальчика, и не мог оторвать глаз от того, как он изменился: плечи стали шире, бедра — выразительнее, но та самая тонкая талия, которая когда-то сводила его с ума, осталась прежней. Минхо взял кожаную куртку в руки, улыбнувшись: — Знакомая куртка. — Она всегда шла мне больше, — сухо ответил Хан. — Да, — тихо добавил Минхо, сокращая дистанцию. — Мои вещи на тебе всегда смотрелись лучше. В комнате повисла тишина, тяжелая и наэлектризованная. — Ты ведь не просто так вызвал меня в этот отель, — голос Хана звучал почти как вызов, хотя руки предательски дрожали. — Чтобы что? Показать, как хорошо ты устроился? Минхо проигнорировал колкость. Он смотрел на Хана с тем самым вниманием, которое когда-то заставляло того чувствовать себя единственным человеком в мире. — Я видел твои глаза в клубе, Хани, — тихо произнес Минхо, нарушая личное пространство. — Когда ты улыбался своему «прекрасному мужу», ты не был счастлив. Ты был… как будто заперт в клетке из идеальных манер и правильных решений. Ты правда счастлив в этом браке, о котором так мечтал? Хан поднял голову, вкладывая в каждое слово всю холодную решимость, на которую был способен: — Да, Минхо. Я живу прекрасную жизнь. У меня всё именно так, как я хотел. А ты? Как ты, Минхо? Ты все еще ищешь смысл жизни в случайных встречах и ночных клубах? Минхо молчал. Он медленно подошел ближе, заставляя Хана отступить к столу. Его взгляд был тяжелым, изучающим, словно он пытался найти в глазах Хана хоть крупицу правды. — Знаешь, что самое смешное? — наконец произнес Минхо, и в его голосе проскользнула болезненная горечь. — Ты можешь лгать себе, можешь лгать миру, но ты не можешь лгать тому, кто помнит вкус твоей кожи и ритм твоего сердца. Ты называешь это «стабильностью», а я вижу человека, который просто боится признаться, что он все еще здесь, со мной, даже спустя пять лет. Хан сжал кулаки, пытаясь сдержать подступающий ком в горле. — Ты самовлюбленный эгоист. Ты приехал, чтобы разрушить то немногое, что я построил, только потому что тебе стало скучно в твоем Сеуле? — Я приехал, потому что в Сеуле я задыхался, — Минхо сделал еще шаг, и теперь их губы были в сантиметре друг от друга. — Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел тебя. Каждый раз, когда я пытался кого-то коснуться, я чувствовал, что это не ты. Ты называешь это счастьем? Я называю это имитацией жизни. А ты… ты даже не пытаешься отрицать, что тебе отчаянно не хватает того огня, который был между нами. Хан хотел возразить, хотел оттолкнуть его, но слова застряли в горле. В этот момент на его щеке дрогнула слеза. Минхо посмотрел на нее, и его выражение лица мгновенно сменилось с холодного на пугающе нежное. Он поднял руку, чтобы стереть влагу, и это касание стало той самой искрой, после которой взорвалось все внутри Хана. — Не надо, — прошептал Хан, чувствуя, как его защита рассыпается в пыль. — Просто… просто замолчи. — Не могу, — прошептал в ответ Минхо, накрывая его губы своими. — Потому что это единственное, что у нас осталось — правда, которую ты так боишься признать. Он начал целовать то место, где была слеза, и вытирая дорожки слез большим пальцем. Хан замер, его дыхание сбилось, но, когда зубы Минхо больно прикусили его нижнюю губу, внутри Хана что-то лопнуло. Он с рыком отшвырнул Минхо к столу, заставляя того охнуть от удара о край, и набросился следом. Это не было любовью — это была жажда, дикая и необузданная. Минхо подхватил его, впечатывая в дверной косяк, и в несколько рывков избавил от одежды. Оказавшись в спальне, он швырнул Хана о на шелковые простыни не давая ни секунды на передышку. Хан остался в одних трусах, он перекинул Минхо на спину, начал исследовать его тело языком, постепенно раздевая. Когда он увидел член Минхо, на кончике которого выблескивала капля, он жадно слизнул ее и начал сосать. Он соскучился по этому рельефному телу, по тому, как возмужал Минхо, став еще сексуальнее. Он работал ртом так, будто хотел выпить его душу. Минхо не выдержал, взял его за затылок, задавая темп. Минхо не позволил ему долго хозяйничать. Он резко отстранил Хана, рывком перевернув его на живот и вминая лицом в подушки. Он наслаждался видом своего мальчика — беззащитного, но невероятно податливого Его прекрасные ягодицы, раздвинутые ноги — этот вид сзади сводил Минхо с ума. Его руки жестко легли на бедра Хана, разводя их максимально широко. Минхо не церемонился: он не только дразнил вход языком, но и, не дожидаясь расслабления, резким, властным движением вогнал сразу два пальца, заставляя Хана выгнуться дугой и взвыть.... Хан стонал и вздрагивал от каждого движения пальцев Минхо внутри него. — Смотри на меня, — прорычал Минхо, заставляя его повернуть голову, пока третья фаланга пальца с силой растягивала Хана изнутри. Когда Минхо достал презерватив, он небрежно ударил Хана по ягодице, оставляя легкое покраснение, которое тут же потемнело от крови. Он прижался к нему, чувствуя, как Хан дрожит от предвкушения и боли вперемешку с удовольствием. Вход был тесным, почти не пускал, и Минхо, не сдерживаясь, толкнулся вперед одним мощным, полным движением. Хан захлебнулся стоном, когда в него вошли до самого предела. Минхо не двигался плавно. Он начал задавать жесткий, почти болезненный ритм, вбиваясь в Хана с каждым разом все глубже, словно хотел оставить на нем свои метки. Он сжимал талию Хана пальцами так сильно, что на бледной медовой коже наверняка останутся синяки. Хан, чувствуя этот напор, лишь сильнее вжимался в него, мурлыча в подушку признания, которые Минхо выбивал из него каждым ударом. — Мой… ты весь мой, — чеканил Минхо, перехватывая ногу Хана и забрасывая ее на свое плечо, чтобы бить глубже, попадая точно в самое чувствительное место. Хан не выдержал первым: его оргазм был почти болезненным, тело сотрясалось в судорогах под тяжестью Минхо. А Минхо, лишь сильнее вцепившись в его волосы, добил его еще парой коротких, яростных толчков, кончая внутри с глухим, удовлетворенным рычанием. Когда они рухнули на кровать, в комнате стояла тишина, прерываемая лишь их рваным, тяжелым дыханием. Минхо еще долго не отпускал его, прижимая к себе так, словно хотел врасти в него. Хан, едва переводя дух, лишь сильнее прильнул к нему, не сводя пальцев с мышц пресса Минхо, чувствуя, как под кожей все еще пульсирует жизнь. Они лежали в тишине, пока Хан не перевернулся на бок, закидывая руку на талию и ногу на ноги Минхо. Он начал водить пальцем по прессу Минхо, как часто делал раньше. Они молчали. — Красивое кольцо, — нарушил молчание Минхо, коснувшись его руки. Эта фраза ударила сильнее пощечины. Хан почувствовал, как внутри всё снова холодеет. Он поднялся, не глядя на него, и направился в ванную. Минхо попытался остановить его, потянувшись следом, но Хан отстранился. — Не надо. Ты снова всё испортил. Хан вышел из душа в халате. Минхо сидел в кресле, закурив, обернутый лишь полотенцем. На столе ждало игристое и клубника. Хан смотрел на него, стараясь запомнить каждую деталь — свет, запах табака, этот полумрак, — прежде чем навсегда вычеркнуть это из жизни. Он начал одеваться. — Выпьем? — предложил Минхо. — Мне пора домой. Минхо лишь горько усмехнулся. — Мы увидимся снова? — Нет. — Не говори, что это была ошибка, — глухо сказал Минхо. — Я не собираюсь этого говорить, — Хан застегнул куртку, глядя на него прямо. — Это был прекрасный секс. Спасибо за него. Я правда скучал по этим эмоциям. — Но ведь ничего не изменилось, правда? — спросил Минхо. — Да, ничего. Это был просто секс. Хан ушел, даже не попрощавшись, а Минхо так и сидел в кресле, попивая игристое и думая о том, что это была ложь — для них обоих это никогда не было «просто сексом».