Осколки идеальной картинки

Нью-йоркский сентябрь был пропитан запахом мокрого асфальта, дорогого кофе и тем особым предчувствием перемен, которое дарит только этот город. Центральный парк, скрытый от шума Пятой авеню густой листвой, сегодня казался Хану единственным местом на земле, где он мог позволить себе просто дышать. Он шел по аллеям, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть, давившая на плечи годами, растворяется в прохладном воздухе. Он больше не оглядывался, не проверял, не идет ли за ним «тень» идеального мужа. Сегодня на нем был простой кашемировый свитер и удобные брюки. Никакой выверенной элегантности, которую годами навязывал Джеймс. Хан чувствовал, как за спиной будто расправляются крылья. Пару лет назад эта «идеальная картинка» льстила ему: статус, восхищенные взгляды на приемах, дом в Нью-Джерси. Но теперь он понял: картинки не дышат. Минхо ждал его у «Земляничных полей». Увидев Хана, он не бросился бежать, а лишь замедлил шаг, впитывая в себя эту новую, свободную версию своего возлюбленного. — Ты пришел, — голос Минхо прозвучал низко, вибрируя в воздухе. Он сделал шаг вперед, но остановился, давая Хану пространство. – Пришел. — Ты выглядишь так, будто сбросил бетонную плиту, — сказал Минхо. — Я ее сбросил, — ответил Хан, и в его голосе не было привычной дрожи. — Джеймс увидел твои следы. Утром. Он просто смотрел на меня, и в этом взгляде было больше правды, чем во всех наших разговорах за пять лет. Он спросил, почему я не ушел раньше. Знаешь, что самое странное? Я не нашел что ответить. Я ведь правда любил эту картинку… какое-то время. Минхо подошел ближе, его пальцы коснулись подбородка Хана. — Он манипулировал тобой, Хани. Он сделал из тебя проект, который нужно было реставрировать, а не человека, которого нужно было любить. — Может, ты и прав, — Хан выдохнул, чувствуя, как внутри разливается долгожданное облегчение. — Но теперь я здесь. Что дальше? Ты правда этого хочешь? Жить со мной? Я ведь стал другим за эти годы. Я стал сложным, колючим, я боюсь довериться даже самому себе. Минхо посмотрел на него с такой интенсивностью, что Хан замер. — Мне не нужна та версия из прошлого. Мне нужнее ты настоящий — со всеми страхами, укусами на коже и ненавистью к этому «идеальному» миру. Переезжай ко мне в Трайбеку. Я хочу, чтобы ты был рядом, чтобы я мог защитить тебя, любить тебя. Хан посмотрел на небоскребы, возвышающиеся над кронами деревьев. — Я согласен. После парка Минхо отправился в дом Джеймса в Нью-Джерси. Когда он переступил порог, атмосфера была накалена до предела. Джеймс сидел в кресле, погруженный в полумрак огромной гостиной. — Ты пришел довершить разгром? — сухо спросил Джеймс, не оборачиваясь. — Я пришел за тем, что важно для него, — ответил Минхо. — Я не буду забирать всю одежду, все эти вещи, которые ты выбирал для него как для куклы. Он купит все новые. Я забираю только его рабочие материалы, его рукописи и книги из кабинета. Он писатель, Джеймс. Он должен творить, а не украшать интерьер. Джеймс медленно обернулся. Его лицо выглядело постаревшим на десять лет. — Ты думаешь, ты лучше знаешь, что ему нужно? — Я знаю, что ему нужно дышать, — Минхо подошел к нему вплотную. — Ты любил его, как редкий экземпляр в своей коллекции. А я люблю его свободу. Если ты хоть раз попытаешься навредить ему, я сделаю так, что от твоего бизнеса в этом городе не останется даже пыли. Джеймс тяжело вздохнул, глядя на Минхо с осознанием поражения. — Забирай! Вон там его кабинет. Убирайся. Вечером, когда Хан открыл дверь пентхауса в Трайбеке, он замер. Пространство было огромным, залитым светом, с панорамным видом на Гудзон. В центре гостиной стояла коробка с его рукописями. Рядом был оборудован кабинет: массивный дубовый стол, книги, расставленные по жанрам, и десятки новых книг, о которых Хан только мечтал. Он прошел в спальню. В гардеробной всё было идеально: его одежда, а на полках — десятки новых пар очков которые Хан всегда хотел, но не решался купить. — Нравится? — Минхо вышел из кухни с двумя бокалами вина. Хан подошел к стеллажам, касаясь корешков книг. Он обернулся к Минхо, и в его глазах стояли слезы. — Я… я не знаю, что сказать. Ты правда ездил туда? Ты собрал всё это? — Я забрал то, что принадлежит твоему разуму и душе, — ответил Минхо, вкладывая бокал в руку Хана. — Остальное — хлам. Завтра мы пойдем по магазинам, и ты купишь всё, что захочешь. Ты больше не будешь носить то, что тебе навязывали. Хан сделал глоток вина, глядя на ночной Манхэттен. — Я счастлив, Минхо. Ты даже не представляешь насколько. — Я представляю, — Минхо притянул его к себе. — За новую главу? — За новую жизнь, — ответил Хан. Вечер в Трайбеке медленно перетекал в ночь, и панорамные окна пентхауса стали огромным экраном, транслирующим пульсирующее сердце Нью-Йорка. Они сидели на глубоком кожаном диване, утопая в мягких подушках, смакуя дорогое вино. Минхо обнимал Хана, одной рукой рисуя невидимые узоры на его плече, и это спокойствие казалось почти сюрреалистичным после всего, что они пережили. Когда Хан допил вино, он поставил пустой бокал на столик с едва слышным стуком. В нем больше не было сомнений, только голод — голод по человеку, который вернул ему самого себя. Хан плавно выбрался из объятий и оседлал бедра Минхо, подаваясь вперед и впиваясь в его губы с внезапной, жадной настойчивостью. Минхо на мгновение отстранился, его глаза потемнели от внезапного прилива страсти. — Хани, — выдохнул он, сжимая талию Хана. — Ты прошел через ад в эти дни. Ты не устал? Вместо ответа Хан коротким движением стянул с себя футболку. Его кожа, медовая в полумраке, казалась почти светящейся. Он посмотрел на Минхо с вызовом и такой нежностью, что Минхо сдался без боя. Он резко притянул Хана к себе, вминая его в себя и мягкую обивку дивана, и их губы встретились в жестком, напористом поцелуе. Хан почувствовал под собой твердость члена Минхо и, осознанно, дразняще, начал ерзать бедрами, чувствуя, как дыхание Минхо сбивается. Хан торопливо расправился с футболкой Минхо, отбрасывая её в сторону, и его руки потянулись к пряжке брюк, но Минхо перехватил его запястья. — Нет, — прорычал Минхо. Он опрокинул Хана на спину, сам вставая с дивана. Он начал медленно, методично целовать всё тело Хана. Каждый поцелуй был словно клеймо — от линии челюсти до ключиц, ниже, к самому поясу. Когда Минхо расстегнул брюки Хана и освободил его уже напряженный член, Хан выгнулся, едва сдерживая стон. Минхо не стал медлить — он опустился на колени, и горячее дыхание окутало младшего. Минхо взял его в рот, двигаясь ритмично и умело, наслаждаясь каждым движением. Он смотрел на Хана снизу вверх — хищно, с обожанием, наблюдая, как голова Хана откидывается назад, а пальцы впиваются в обивку дивана. Когда Хан был уже на пределе, чувствуя, что вот-вот сорвется, Минхо поднялся. Он одним рывком подхватил Хана и понес в спальню. Там, на широкой кровати, Минхо щедро смазал тугое кольцо Хана и свои пальцы, медленно растягивая его. Хан стонал, вскрикивая при каждом движении, его тело требовало завершения. — Входи… прошу, Минхо, я больше не могу, я сейчас взорвусь! — молил Хан. Минхо не заставил ждать. Сбросив остатки одежды, он закинул ноги Хана себе на плечи, открывая полностью. Его член вошел в Хана медленным, глубоким толчком, заполняя его до краев. Хан охнул, чувствуя, как его внутренности сжимаются вокруг Минхо. Минхо двигался плавно, но с каждой секундой всё интенсивнее, вбиваясь в Хана с нарастающей силой. Звук их тел, ударяющихся друг о друга, эхом разлетался по спальне, смешиваясь с великолепными, надрывными стонами Хана. Для Минхо эти звуки были самой лучшей музыкой — доказательством того, что Хан принадлежит только ему. Хан кончил первым, его тело содрогнулось в мощном липком оргазме, который выплеснул всё напряжение последних дней. Минхо, едва сдерживаясь, сделал еще несколько глубоких толчков, прежде чем его собственный оргазм накрыл их обоих. Он вбился в Хана в последний раз, сжимая его в своих объятиях. — Я люблю тебя, — прошептал Минхо, прижимаясь лбом к его лбу, тяжело дыша. — Я люблю тебя, Хани. И я клянусь: я больше никогда, ни за что на свете, не отпущу тебя. Ты мой. Навсегда. В тишине, наступившей после, Хан чувствовал себя не просто «свободным» — он чувствовал себя живым. Нью-Йорк за окном продолжал свою жизнь, но здесь, в объятиях Минхо, мир наконец-то обрел смысл.