Осколки идеальной картинки

Хан проснулся от резкого, почти болезненного света. Кто-то с шумом распахнул блэкаут-шторы, впуская в комнату беспощадное утреннее солнце. Он зажмурился, чувствуя тяжесть в теле — эхо той ночи, когда реальность окончательно стерла границы между прошлым и настоящим. На краю кровати сидел Джеймс. Он был безупречно одет, его лицо казалось высеченным из камня. В руках он держал стакан с водой, но не пил из него. Он просто смотрел на Хана, и в этом взгляде было нечто такое, от чего у того перехватило дыхание. — Я отпускаю тебя мое сллнце, — тихо сказал Джеймс. Хан, еще не до конца пришедший в себя, моргнул, пытаясь осознать услышанное. — Что?.. Джеймс, я… Джеймс не дал ему закончить. Он встал и медленно протянул руку и кончиками пальцев коснулся шеи Хана, чуть ниже челюсти. Его прикосновение было холодным, как лед. Хан дернулся, и Джеймс, заметив это, лишь горько усмехнулся. Он указал на стоящее напротив зеркало. Хан поднялся, подошел к отражению и замер. На его медовой коже, прямо у основания шеи, отчетливо багровели следы — глубокие, яростные метки вчерашней ночи. Укусы Минхо, которые Хан получил в пылу страсти. Он инстинктивно прикрыл их ладонью, чувствуя, как лицо заливает краска позора и отчаяния. — Я… я всё объясню, — голос Хана дрожал. — Джеймс, пожалуйста… — Не надо, — Джеймс перебил. Его голос был лишен гнева, в нем слышалась лишь мертвая, опустошенная усталость. — Я не хочу ничего слышать. Я не хочу видеть тебя в этом доме. Собирай вещи. Если понадобится помощь — скажи, я найду людей, которые всё упакуют. А сейчас… спускайся на кухню. Поговорим в последний раз. Джеймс вышел из комнаты, оставив после себя вакуум. Хан стоял перед зеркалом, глядя на эти следы. Они казались ему клеймом предателя. Руки тряслись, когда он начал метаться по спальне, сбрасывая вещи в два чемодана. Гардероб был огромен, но сейчас всё это казалось бессмысленным хламом. Хан понял, что не сможет забрать всё сегодня — он выберет только самое важное. Мысль о том, чтобы нанять компанию по переезду, промелькнула и тут же угасла: он хотел уйти тихо, пока Джеймс не передумал. Через час, спустившись в кухню, он застал Джеймса сидящим за столом с бутылкой виски. Утро было едва за полдень, но бокал был почти пуст. Хан сел напротив, и этот контраст — между их прошлыми завтраками и этим молчанием — разрывал его на части. — Как долго? — спросил Джеймс, не глядя на Хана. — Сколько времени ты разрывался между своей фантазией о нем и своей жизнью со мной? Хан опустил глаза, рассматривая столешницу. — С того самого момента, как он вернулся, Джеймс. Внутри меня всё… всё снова загорелось. Я не хотел делать тебе больно. Я пытался… я пытался быть тем, кто заслуживает твою любовь, твоим идеальным. — Почему ты не сказал сразу? — Джеймс наконец поднял глаза, и Хан увидел в них столько боли, что едва не вскрикнул. — Почему ты позволил мне тратить все эти годы на то, чтобы склеивать тебя, если ты всегда любил только одного человека? Зачем ты терпел? Зачем обманывал меня, позволяя касаться тебя, пока в мыслях ты был с ним? — Потому что я боялся признаться, что разрушен, — прошептал Хан, и слезы, наконец, хлынули из его глаз. — Я боялся, что если скажу правду, то потеряю единственного человека, который относился ко мне так как ты. Я не хотел врать, Джеймс. Я просто… я не знал, как жить, когда твое сердце принадлежит тому, кто его разбил. Джеймс долго смотрел на него, а затем медленно кивнул, словно подтверждая какие-то свои догадки. Он не стал кричать. Он просто встал, подошел к Хану и положил руку на стол. Хан медленно снял с пальца обручальное кольцо и положил его на поверхность. Звук металла о дерево показался оглушительным. — Прощай, Хан, — сказал Джеймс. — Надеюсь, он даст тебе то, ради чего ты уничтожить нас двоих. Хан выбежал из дома, едва не забыв ключи от своего красного Porsche. Загрузив чемоданы, он рванул с места, чувствуя, как слезы застилают обзор. Он ехал в отель, в безликий номер, где не было ни памяти, ни тепла. Оказавшись в номере, он, не сдерживаясь, набрал Феликса и Чонина. Они приехали быстро. Феликс, едва увидев заплаканного Хана, бросился его обнимать, но Хан не мог остановиться. Он рассказал всё — про Минхо, про вчерашнюю ночь, про то, как ушел от Джеймса. Он хотел сохранить это в тайне пока, но Феликс, знавший его лучше всех, вытянул из него всю правду. И, конечно же, Хёнджин, оказавшийся рядом, услышав обрывки разговора, мгновенно связал концы. Через час Минхо уже знал: Хан свободен. Телефон Хана начал разрываться от уведомлений. Минхо звонил, Минхо писал, Минхо дышал в трубку, требуя встречи. Хан, чувствуя себя опустошенным, но странным образом облегченным, наконец ответил. — Я ушел, — сказал он, срываясь на хрип. — Я знаю, — голос Минхо был низким, в нем слышалась смесь триумфа и дикого облегчения. — Хани, я буду ждать тебя завтра. В парке, где мы… ты помнишь? В полдень. — Я приду, — ответил Хан и отключил телефон. Парни уехали, оставив Хана одного, он подошел к окну отеля. Город внизу казался чужим, но впервые за годы он чувствовал, что этот город принадлежит ему. Он совершил немыслимое. Он оставил всё, что было «правильно», ради того, что было «настоящим». Это было больно, это было ужасно, это было разрушительно — но, глядя на свое отражение, Хан впервые за долгое время увидел в нем самого себя. Он не знал, что принесет завтрашний день, но это была его жизнь. И он был готов к ней.