Сделка Длиною В Бесконечность

Сколько Нелла себя помнила, мир всегда был разделен на две неравные части: огромный, холодный и враждебный «снаружи» — и маленький, колючий, но надежный островок по имени Эндрю. Детский дом в Окленде встретил её запахом хлорки, вареной капусты и безысходности. Ей было пять, когда социальная служба вытащила её из квартиры, пропитанной запахом спирта и разложения, и передала государству, поставив в карточке сухую пометку «отказница». У неё не было никого, даже имени, которое стоило бы помнить, пока однажды в игровой комнате она не увидела мальчика, сидящего в углу. Он не играл. Он просто сидел, обхватив колени руками, и смотрел перед собой пустым, ничего не выражающим взглядом. У него были светлые, почти соломенные волосы и светло-карие глаза, в которых, казалось, поселилась вечность. Его звали Эндрю Доу. Нелла, тогда ещё носившая по документам фамилию какого-то забытого родственника, не помнила, как оказалась рядом. Просто в какой-то момент она села на корточки напротив и уставилась на него в ответ. Он моргнул. Она тоже моргнула. Он нахмурился. Она скопировала его гримасу с идеальной точностью. — Ты чего? — спросил он хрипловатым голосом. — А ты чего? — передразнила она. Мальчик смотрел на неё долго, секунд тридцать, а затем уголок его губ едва заметно дрогнул. Не улыбка — скорее, тень улыбки, но Нелла считала это своей первой победой в жизни. С тех пор они не расставались. Им было легко вместе. Нелла была сгустком чистой энергии и хаоса — вечно взъерошенные рыжие волосы, которые она отказывалась расчесывать, сбитые коленки, бесконечные вопросы и абсолютное неумение сидеть на месте. Эндрю же был её противоположностью — спокойный, отстраненный, молчаливый. Воспитатели говорили, что у мальчика задержка эмоционального развития. Они ошибались. Эндрю просто не считал нужным тратить эмоции на тех, кто этого не заслуживал. Единственным человеком, который заслуживал всё, была Нелла. Он защищал её с самого начала. От мальчишек, которые дергали её за волосы. От девочек, которые смеялись над её поношенной одеждой. От воспитательницы, которая однажды слишком сильно схватила её за руку, оставив синяки — на следующий день Эндрю спокойно подошел к этой женщине и сказал что-то такое, от чего она побелела как полотно и больше никогда не повышала на Неллу голос. — Что ты ей сказал? — допытывалась Нелла вечером, когда они сидели на подоконнике, глядя на огни города. — Правду, — коротко ответил Эндрю. — Какую правду? — Что если она ещё раз тебя тронет, я сделаю так, что она пожалеет. Нелла тогда хихикнула, но в груди разлилось странное тепло. За неё никогда никто не заступался. За неё вообще никому не было дела, кроме этого странного мальчика с пустыми глазами. Когда Эндрю исполнилось семь, за ним приехали. Высокий мужчина с приятной улыбкой и женщина с грустными глазами. Они долго разговаривали с директором, подписывали бумаги, а Эндрю стоял в стороне, сжимая в руке старый потертый рюкзак. — Я не хочу, — сказал он Нелле. — Может, они хорошие? — с надеждой спросила она, хотя внутри всё сжималось от ужаса. — Хороших не бывает. Он уехал. Три дня Нелла не ела, не спала, не разговаривала. Она просто сидела в том самом углу, где впервые увидела Эндрю, и ждала. Воспитатели пытались растормошить её, но она отмахивалась, кусалась и кричала, пока от неё не отстали. Через четыре месяца Эндрю вернулся. Она сразу поняла — что-то случилось. Он был другим. Всегда немногословный, теперь он не говорил вообще. Всегда отстраненный, теперь он вздрагивал от любого прикосновения, даже самого невинного. Его глаза, раньше просто пустые, теперь наполнились чем-то, что пугало Неллу до дрожи. Чем-то, похожим на битое стекло. Он не рассказывал ей почти неделю. Нелла не давила — она интуитивно понимала, что с ним произошло что-то страшное. Но однажды ночью, когда весь приют спал, а они сидели в своем обычном укрытии на пожарной лестнице, Эндрю заговорил. — Я скажу только один раз. Ты запомнишь. И мы больше никогда не будем об этом говорить. Поняла? Нелла кивнула, закусив губу. И он рассказал. О приемном отце, который казался таким заботливым днём. О том, как тот приходил по ночам. О том, как зажимал ему рот рукой, пахнущей табаком. О том, как шептал на ухо мерзкие слова и заставлял говорить «пожалуйста». Умолять. Просить остановиться. — Он заставлял меня умолять, — голос Эндрю был абсолютно ровным, механическим, будто он пересказывал инструкцию к бытовой технике. — Ему это нравилось. Слышать, как я прошу. Говорить «пожалуйста». Снова и снова. А я говорил. Потому что он сказал, что если я не буду, он найдет кого-то ещё. Кого-то младше. Нелла слушала, и мир вокруг неё рушился. Ей было пять. Она не до конца понимала физическую сторону того, о чём говорил Эндрю, но инстинктивно чувствовала чудовищность произошедшего. Её трясло — сначала мелко, потом всё сильнее, пока зубы не начали выбивать дробь. — Я убью его, — прошептала она. — Я найду его и убью. Эндрю впервые за весь разговор посмотрел на неё по-настоящему. — Нет, — сказал он. — Ты никогда к нему не приблизишься. Ты поняла? Никогда. В его голосе была сталь. И Нелла поняла: он говорит серьезно. Он, семилетний мальчик, защищал её даже сейчас, даже рассказывая о том, что сломало его самого. Следующим утром Нелла устроила истерику. Это не было запланировано — просто, когда она увидела, как к Эндрю подходит очередная пара потенциальных усыновителей, с ней случилась форменная истерика. Она кричала, билась на полу, швырялась вещами, вцепилась в Эндрю с такой силой, что воспитателям пришлось вызывать подкрепление. — Я никуда не поеду без него! — орала она директрисе в лицо. — Вы слышите?! Он едет со мной, или я не еду никуда! Можете запереть меня в подвале, можете не кормить, мне плевать! Мы вместе! Всегда! Директриса, уставшая женщина с потухшим взглядом, пыталась объяснить ей, что это невозможно. Что пары хотят одного ребенка, а не двоих. Что Эндрю — мальчик, а она девочка, и найти семью для обоих практически нереально. — Значит, мы останемся здесь, — заявила Нелла, скрестив руки на груди. — Нам здесь нормально. — Не говори за меня, — тихо сказал Эндрю, хотя ему тоже было лучше здесь нежели в приемных семьях, но в его глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на жизнь. С этого дня начался их крестовой поход по приемным семьям. За пять лет они сменили десять домов. Десять семей, десять наборов правил, десять попыток притвориться «нормальными». Они быстро выработали систему. Если забирали Эндрю — Нелла устраивала такую бурю, что социальные работники предпочитали уступить и забрать её тоже, лишь бы не разбираться с последствиями. Если забирали Неллу — она ставила ультиматум, и, как ни странно, это работало. В конце концов, кто захочет связываться с проблемным ребенком, который отказывается ехать без «брата»? — Я тебе не брат, — напомнил ей Эндрю, когда они в очередной раз тряслись на заднем сиденье социальной машины. — Знаю, — отмахнулась Нелла, прижимаясь к его плечу. — Но им так понятнее. Они не были братом и сестрой. Они не были друзьями. Слово «семья» не охватывало того, что между ними было. Это было нечто большее — два одиноких существа, сплавившихся в единое целое перед лицом равнодушного мира. В одной семье их заставляли работать на ферме с утра до ночи. В другой — запирали в комнате и не выпускали в школу. В третьей — кормили объедками со стола, пока сами «родители» объедались при них. Эндрю и Нелла терпели, приспосабливались, держались друг за друга. Но был предел, за который переступать было нельзя. Однажды, когда Нелле было семь, а Эндрю девять, их взял к себе одинокий мужчина. Он казался приличным — работал в банке, носил костюмы, говорил мягким голосом. На третий день он вошёл в комнату Неллы ночью. Она не спала — они с Эндрю давно научились спать по очереди. Когда ручка двери повернулась, Нелла уже была готова. Она закричала. Не просто закричала — она взвыла с такой силой, с таким отчаянием, что, казалось, стекла в окнах завибрировали. Она кричала, пока мужчина пятился к двери, пока прибежал Эндрю с ножом для мяса, который он стащил из кухни, пока весь дом не наполнился людьми. Их вернули в приют на следующий день. Мужчина утверждал, что ничего не было, что он просто проверял, как она спит. Ему поверили. Им — нет. — Надо было дать мне его порезать, — сказал Эндрю, разглядывая свои руки. Голос его дрожал от ярости. — Тогда бы тебя посадили, — ответила Нелла, всё ещё дрожа. — А нам нельзя разлучаться. — Я никому не позволю к тебе прикоснуться, — сказал он. — Никому. Ты поняла? Она поняла. Только она знала, что скрывается за маской безразличия. Только она видела, как Эндрю просыпается в холодном поту, как его трясет после ночных кошмаров, как он инстинктивно отшатывается, если кто-то пытается его обнять. Только она знала про «пожалуйста» — слово, которое он так и не смог произнести ни разу в жизни после того, что случилось с ним в семь лет. Слово, которое было сломано, запачкано, уничтожено. И только Эндрю знал про её собственные шрамы. Не физические — душевные. Про то, как она просыпается от собственного крика. Про то, как она боится темноты и мужских голосов. Про то, как она плачет в подушку, когда думает, что никто не слышит. Они были друг у друга. И этого было достаточно, чтобы выжить. К двенадцати и десяти годам они уже не верили, что их кто-то заберёт. Десять провалов — убедительная статистика. Но потом появилась Кассандра Спир, и всё изменилось.