Людские чувства

Падшие ангелы давно уже живут среди обычных людей. О них говорят в школах и садах, учат им помогать, и объясняют почему, казалось бы умершие, падают с неба и живут на земле. А Серафим обычный вполне себе человек, который, как и все, с утра едет на работу. Музыка громко играет в салоне, но он безынтересно склоняется на окно, зевая. Пробок на удивление мало для семи утра понедельника. Сидорина к ангелам тянуло всегда, хотелось их пощупать, изучить. Но удача не подворачивилась и приходилось лишь с завистью смотреть на компании прохожих с крылатыми в составе. Оттого крайним удивлением было на полупустой дороге чуть не врезаться в одного из них. Точнее сказать, заспанные глаза едва ли не переехали сгорбленного обнажённого ангела, сидящего посреди дороги. Серафим вскакивает мгновенно, хватаясь за тормоза. Сердце бьётся невероятно. В аварию попадать по своей глупости не хочется, причинять кому-нибудь вред тем более. Тем более ангелу. Он несколько секунд пилит взглядом в лобовое, рассматривая падшего, но в итоге все-таки выходит из машины. Смотреть на искалеченных ангелов, и не помогать, совсем уж аморально. К ангелам впринципе с детства приучают трепетному отношению. На асфальте сидит кудрявый паренёк в татуировках, который даже не удосужился сойти хотя бы на обочину с проезжей части. И вряд ли просто так. Он кажется корчится от боли, скрежет зубами, сдерживая стон, и скребет ногтями раны за спиной. Ангелы по идее боль не чувствуют, на то они и ангелы. Также как и температуру, пот, оргазм и прочие человеческие странности. Однако, только что падшие ангелы — это немного другое. Ангел становится падшим, когда совершает на небесах непоправимый грех. И в качестве наказания крылья горят адским пламенем несколько дней, в редкости, а то и недель. Раны. Из спины, откуда торчат белоснежные крылышки, простираются у падших огромные раны, что кровоточат и болью напоминают ангелу о грехе, который тот совершил. Вот и у этого неизвестного существа на дороге по спине простирались две рваные кровоточащие полосы. Серафим тихо делает шаг ближе. Ещё один. Судорожно пытается вспомнить всё, чему учили на обж ещё в далёком девятом классе по теме первой помощи падшим ангелам. Кажется, он тогда чертил хуи в тетради. «Ну, будем опираться на везение.» С этой мыслью Сидорин тихонько присаживается рядом, крутит ладонью вокруг ангела, не понимая, как лучше его вообще тронуть. — С тобой всё в порядке? — самая глупая вещь, которую можно сказать только что упавшему с небес ангелу, но Серафим не может придумать что-то более умное и выдаёт первое, что приходит в пустую голову. Ангел не отвечает. Только сильнее вздрагивает от агонии ран и нервно прикрывает голое тело загрязненными о землю руками. Серафиму удаётся разглядеть его поближе. И он восхищается. Желание когда-нибудь встретить ангела сбылось, вот он, пред тобой. Глеб дрожит и прячет взгляд, отсаживаясь подальше. Видимо он уже успел встретить злых или беспечных водителей. — Не бойся. Я помогу. — осторожно, почти невесомо Сидорин гладит кудрявые волосы напротив. — Спасибо… — шепчет только ангел запуганно, не поднимая глаз. Серафим мозгует, чем можно прикрыть очевидно краснеющего, стесняющегося собственной наготы, ангела. В голову не приходит ничего кроме старого грязного пледа, где-то на дне багажника, который тот брал когда-то давно то ли на рыбалку, то ли на шашлыки. — Подожди секунду. — Сидорин возвращается к машине, берёт плед, наклоняется, аккуратно пытаясь погладить ангела. Сделать больнее страшновато. Серафим утешающе окутывает пледом, позволяя наконец-то ему прикрыть обнажённое и почувствовать себя немного комфортней. — Болят крылышки? Как зовут тебя, маленький? Что-то с уроков все-таки вспоминается. Ангелы, они не то дети, не то питомцы, работать не могут, полноправными гражданами не являются, их единственное спасение — неравнодушные люди, что приютят у себя. Просто потому что прикольные. А ещё они хрупкие очень. Глеб дрожит, когда по спине стекает кровь. — Глеб… — он по-прежнему взгляда не поднимает, хоть и замечает замешательство Серафима. А Серафим действительно не понимает, как к нему лучше подобраться. Тихонько-тихонько, едва-едва гладит грязноватое от дорожной пыли плечо. Викторов морщится. Не с прикосновения, от боли. — Так. — Сидорин мельком пытается думать, анализировать ситуацию. Сложно. Первая мысль, надо свалить, мать его, с дороги. — Идти можешь, Глеб? Ангел на это молча пытается встать, но тут же падает обратно на зад, с громким внезапным вскриком. Одна из полос, кровоточащих из основания крыльев рвётся сильнее, заставляя его сдавленно скулить в губы. Серафим пару мгновений пытается как-то схватить Викторова на руки, но понимает, что израненную спину лучше не трогать. Тогда решение приходит само собой, поворачивается спиной и просит: — Залезай, ангелочек. Глеб медленно и слабо карабкается ему на спину и обхватывает руками шею, а ногами торс. Плед немного спадает и волочится почти к стопам Серафима, но тот не возникает, осторожно шагая к машине. Ангел почти ничего не говорит, только плачет, судя по всему, из-за тяжести ран. — Сложи крылышки, маленький. Хотя бы немного. — просит Сидорин осторожно, понимая, что в машину те вряд ли пройдут. — Больно. — признается тихо Глеб, сморщив рожицу, и сдавливает руки на шее, пытаясь немного свести окровавленные крылья. Серафим ласково кладет его на пассажирское сиденье, боком, поправляя плед. Снова присаживается перед тельцем и нежно гладит коленки ангела. Тот мгновенно краснеет. — Мне на работу надо ехать, хоть я уже и опоздал. Викторов согласно кивает, видимо, даже не пытаясь думать, где ему проводить это время. И позволят ли? Тревожно сжимает плед в своих тонких ручках. — Я бы рад взять тебя с собой, да вряд-ли смогу. Сможешь подождать в машине? — утреннее нахождение ангела в его привычный рабочий режим дня не вписывается. Глеб плачет, всё ещё, но согласно кивает, вздрагивая от каждого поглаживания Серафима. Кажется об этом Сидорину тоже говорили. Где-то в университете. Мол так-то, так-то, всеми силами пытаемся увеличить толерантность людей к ангелам, с детства прививаем сострадание к ним, а большинство всё ещё либо эксплуатирует их, понимая, что прав у них, как таковых, нет. Кто бьёт, кто чего похуже, кто рабом своим сделает. Либо старшее поколение попросту осуждает, вот грех совершил какой-то страшный, и пускай теперь страдает. Сломленным ангелам некуда деваться. В общем то, от людей те уже чуть ли не инстинктивно шарохаются. — Не бойся, маленький. — снова повторяет Сидорин сахарно, и гладит татуированную щечку. Глеб довольный ластится в ответ. Серафим изнутри пищит от радости. Он встретил падшего ангела. Самого настоящего ангела. Самолично. Мечта нескольких лет воплотилась в реальность случайным утром понедельника. И он обещает, как минимум сам себе, что сделает для него всё возможное. Работа не клеится. Всё валится из рук, стрелки на часах едва шевелятся, даже обед перегретый и пересоленный оказался. Коллега шутит стандартное про «влюбился?», а в мыслях Сидорина только падший ангелок, которому он наспех построил небольшую лежанку из пакетов с вещами на задних сидениях, разложил плед и оставил лежать внутри машины. Он бы мог отпроситься у руководства, в конце концов помощь падшему ангелу не такая уж и неуважительная причина, но после его сотен опозданий до этого, ему не позволят. Двенадцатичасовая смена тянется вечностью до наступления вечера. Серафим крутится тревожно, складывая вещи, потому что мыслей много. А что ангелы любят? А как за ними «ухаживать»? Как лечить их раны? Как узнать получше? Гуглит всякие глупости. Казалось бы человек, всегда желающий на пути встретить своего падшего ангела, должен знать все тонкости подобных моментов. Но Сидорин распиздяем был, что в саду, что в школе, что в университете, когда про этих самых ангелов рассказывали. А другого, более весомого опыта, как-то не сложилось. Девчата перешептываются, точно втюрился, обычно отрабатывает до ночи свои ошибки, тут же сбежал из офиса как только стрелка завернулась дальше десяти вечера. Сидорин вроде не бежит к машине, как ненормальный, но дыхание сбивается так, словно только что выиграл целый марафон. Аккуратно отпирает двери. Открывает заднюю. Глеб постепенно приходит в себя. Свернувшись калачиком, лежит на сидениях, крылышками в разнобой, то ли чтоб не запачкать салон спасителя, то ли чтоб не задеть собственных травм. Серафим выдыхает. Всё хорошо. Успокойся, Сидорин. — Как ты? — тихонько спрашивает. Викторов оборачивается резко, вздрагивает, хлопая глазами. — В норме. — только тихо хрипит ангел. Расплывается в едва видимой нервной улыбке. — Ты вернулся. Серафим думает пару секунд и вдруг предлагает. — Здесь недалеко круглосуточная аптека была. Я схожу быстро. Но ангел протестующе мотает головой. — Я с тобой! — почти вскрикивает по-детски Глеб. По старой схеме, забравшись ему на спину, двое отправились в путь. Ну как, на пару метров через дорогу разве что. Не очень то и романтично? Тяжелая голова Викторова падает ему на плечи. Серафиму кажется, что этот ангел весь состоит из напряжения. У него цепенеет тело, подрагивают пальцы. Словно нервозность эта, утренняя, никуда и не ушла. Глеб кажется уставшим. Своим уставшим взглядом опоясывает Серафима, прикрывает глаза, качаясь в такт шагам. В аптеке стеснительно прячется на плечах Сидорина, пока тот пробивает товары. Встретить подобную картину — падшего, укутанного в плед, на плечах человека — не то чтобы редкость, так что похоже фармацевт даже не смотрит. Серафим забирает бинты, медицинскую марлю, немного шипит себе под нос, когда ангел то ли напуганно, то ли болезненно, впивается ногтями в его кожу. Домой едут молча. Глеб дрожит. Не от холода точно — ангелы его не чувствуют. Сидорин только гладит ласково плечо, заставляя недотрогу покраснеть. Сам факт того, что Викторов молча позволяет эту тактильность — говорит о доверии. Говорит же? Серафим предполагал, что ночка выйдет беспокойной. По приходу домой без доли скромности тащит Глеба мыться. Тот комочком скатывается в душевой кабинке, безмолвно позволяя поливать своё пропитанное дорожной пылью с кровью тело из мощной лейки. Этим собственно Сидорин и занимается. Сказать что-то ещё не решается и попросту молча взъерошивает его мокрые волосы. — Я поищу тебе одежды. Уходит. Викторов спокойно кивает, поджав крылья. Серафим пытается успокоиться. Тяжело дышит и тревожно растрясает весь гардероб в своём шкафу. Мда, не густо. Шкаф типичного холостяка с парой-тройкой адекватных футболок, приличных рубашек и подходящих джинс. Однако, найдя на дне ненужную чёрную рубашку, которую тот кажется года три не надевал, он делает пару не очень ровных разрезов на спине и хватает с ней джинсы, роется в полке с носками и нижним бельём и возвращается в ванную. Глеб слишком неприлично стонет, стонет от боли, когда пробует расправить крылья для нового элемента одежды. Серафим и сам морщится, глядя на это. Но всё же помогает справиться с рубашкой. — Дальше сам, смущать не буду, — отворачиваясь, Сидорин поднимает руки в сдающемся жесте и тихо хихикает, захлопывая дверь. — Позови, если нужна помощь. Глеб медленный во всём в принципе. Сейчас тем более. Тем же медленным движением одевается. Говорить не хочется. Да и имени спасителя он не спросил. Викторов безмолвно стучит по двери, и Серафим снова позволяет залезть ему на свою спину. Сидорин не давит, хоть и закрадывается мысль, что затеял это всё он зря, и делает всё вообще не так, как надо. И всё же, на кухне обстановка становится легче. Да и Глеб раскрывается. Поначалу, просто смотрит как тот ест. Потом начинает разговор. Сам. — Как тебя зовут? — Я не сказал? — удивляется он. — Серафим я. — Хм, ангельское имя у тебя. У нас так говорят про ангелов высшей силы. — хмыкает Глеб с интересом. — Слышал. — врёт Сидорин, чтоб не завести разговор в тупик. Ни черта он про небеса на самом деле не знает. — А из-за чего ты погиб? — Вдруг вырывается вопрос. — Передозировка наркотиками. В свои двадцать думал, что могу издеваться над телом, как вздумается. — как-то сожалеюще сжимается ангел, обидчиво закусывая губу. Будто обижен сам на себя. — Я музыкантом был. Рок-звездой. Серафим ещё больше заинтересовывается Глебом, любопытно улыбаясь. Он всегда музыкой горел. Особенно в подростковом возрасте. Горел, да не вышло. Почему, уже не помнит. Пришлось отказаться от мечты в угоду «обычной» среднестатистической жизни офисного холостяка. Он был далёк от этого. От рок-н-ролльских запоев, передозировок, страданий и уничтожения себя на сцене, полной зрителей, смотрящих за твоим медленным самоубийством. Слишком далек. Настолько, что на Глеба вдруг тянет. Серафиму хочется знать о нём всё, но он сдерживает это желание, чтоб не спугнуть и без того красного стеснительного парня. — Хочешь что-нибудь, маленький? — роется в шкафах Сидорин. — Слышал ангелы без ума от сладостей. Слышал и прочитал пару часов назад, в попытке экстренно изучить все имеющиеся в интернете статьи об ангелах, это не одно и тоже, Серафим. Разумеется, Глебу об этом знать необязательно. Викторов кивает множественно и радостно, но всунутую ему упаковку маршмеллоу берёт с осторожностью. — Прекрати дёргаться так, будто я собираюсь въебать тебе с ноги, — смеётся Сидорин. — А то я монстром себя чувствую. — Люди жестоки. Серафим только односложно хмыкает в ответ. Наверное, он прав. Сам был человеком. Он только тянется к нему и привычно треплет по голове, замечая, как довольно ангел прикрывает глаза. Ведёт себя и вправду, как питомец. Глеб съедает несколько мягких сладостей из упаковки и возвращает Сидорину. Ангелы не должны есть, им это не нужно. Они уже мертвы, так что как и человеческие факторы им чужды, так и людские потребности. Едят ангелы исключительно в удовольствие, а не из потребности. Серафим благодарит Бога за то, что завтра у него выходной, потому что ложится спать в час ночи ужасно утомительно. И видимо, понимая эту человеческую грань, Глеб ничего и не стал говорить, хотя именно ночью его начала настигать ужасная агония. Хуже, чем когда он только-только оказался на земле. Крылья кровоточат, пропитывают простыни красными пятнами, и по ощущениям, ангелу кажется что его рвут на части. Глеб вопит сдавленно в собственный кулак, беснуется по всей кровати, скатывая простынь в один неприятно елозящийся под бёдрами комок. Главное, не разбудить Серафима. Только тот уже не спит. Сидорин вскакивает секундно, когда слышит тихие поскуливания ангела, садится на кровати и спрашивает в ночной тишине хрипло: — Что такое, Глеб? Однако полусонное спокойствие улетучивается почти сразу, превращаясь в тревожность. Он силком вытаскивает Глеба на себя, трепетно обнимает, поглаживая спинку вокруг травмы. Тот не в силах ответить. У него горит спина. Вообще-то, ангелы существа холодные, и температура им тоже чужда. Зато падшие, провинившиеся в грехе, страдают не только от боли кровоточащих полос, но и того как спина, где основание крыльев, вспыхивает жаром. Ангел старается не плакать, стиснув зубы, кряхтит и сжимает Серафима до сдавливания костей. — Маленький, боль пройдёт. — Сидорин утешающе гладит дрожащую головушку. Замечает, как тот сдержанно шипит. — Не терпи, ангел. — аккуратно оглаживает пёрышки на крыльях. Глебу срывает башню, и он разрывно стонет, мечется по кровати снова неадекватно, выскуливая бесконечное количество вздохов. Больно. И жарко. Серафим бархатно гладит спину, смотрит в теплом тусклом свете ночника на руку, и видит кровь. — Я сейчас. — замельтешив, отрывисто шепчет и сбегает с постели. Серафим заспанно льёт ледяную воду в таз, хватает медицинскую марлю, бинты. Глеб сворачивается в позу эмбриона, воет в его подушку, сжав крылья. Сидорин садится на постель, подбирая ангела вновь в свои руки. Кровь останавливать бесполезно, она не остановится. В мёртвом теле, скажете, крови нет, и будете правы, только вот, Глеб — падший ангел, в качестве наказания которому приплетена агония разрыва крыльев, от того то кровь скорее идентификатор, чем естественный процесс, подобный людскому. Идентификатор для людей, для него, доказательство, что виноват, напоминание, что грешен. Чем больше крови, тем больше эта вина для ангела. — Я не могу-у, — протяжно всплакивает Викторов меж скулёжом и сжимает талию Серафима ногтями, на чьих ногах лежит головой. — Иди ко мне, маленький. Тише. — Сидорин опускает скатанный плотно квадратик марли в воду и выжимает, бережно-бережно прикладывая к горячей спине. Глеб на это только громко дышит с вскриками, ерзая, пытается выпутаться из рук. — Не трогай, не трогай! — Придётся потерпеть, маленький. Давай, расслабься. — Серафим методично повторяет движение, опускает покрасневшую марлю в воду, прижимает на новом участке. Викторов в агонии плачет, сжимая челюсть до треска, и дрожит мелко, сжимая в руках комок одеяла. Сидорин не прекращает прижимать к ранам охлаждающую спасительно ткань. — Ты справишься, милый. Забудь о грехе. Забудь. Каждое касание мокрой марли к разгоряченной спине сопровождается звуками боли, но Серафим знает, что так станет легче. Ангел тянет руки к лопаткам, безжалостно вцепляется, вот-вот расцарапывая и без того израненную спину. Сидорин Глеба останавливает, перехватывая руки. — Да не трогай ты меня! — обидчиво дуется Викторов, но его мигом осаждают. — Не делай себе хуже, маленький. Если так хочется, лучше меня царапай. — Молчи, человек, пожалуйста… — шепчет Глеб, и действительно скребёт ногтями уже бедро Серафима. Кровь красными потоками стекает на кровать и кажется темно-алой в свете ночника. Ангел плачет, вцепляясь в ляжку под собой до побеления собственных ногтей. Сидорин слабо отлаживает его плечо, опуская марлю на лопатки. Викторов шипит в ответ, сжимается, но больше не сопротивляется, хоть тело и колотит. — За какой грех ты был сослан на землю, ангел? — Возлежание…с мужчиной… — признаётся Глеб тихонько. И снова сгибается в агонии. Серафим удивляется, честно говоря, никогда бы не подумал. Глеб не выглядит как… Как тот кто бы мог осознанно лечь под мужчину. В этом ангеле гораздо больше скелетов, чем в любом человеческом шкафу. Только от признания не легче, наоборот раны вскрываются с новой силой. Потому что о грехе Глеб забыть не планирует, его целиком жрёт вина. — Я знал… Знал, что раем не признаются подобные отношения, когда шëл на это. Знал, что архангелы узнают, доложат. Это не было любовью, любовь лишь человеческое чувство… Не могло быть ей. — И тем не менее. — серьезничает Сидорин. — Сейчас человеческие чувства у тебя остались. — Сейчас да. — объясняет Викторов. — Знаешь, что сложнее всего вынести любому существу? Серафим озадаченно вскидывает бровь. — Людские чувства. — продолжает Глеб, скорчившись. — Они слишком хаотичны, многогранны и пугающи. Порой даже болезненны. У нас такого нет. В раю такого нет. Нам просто перманентно хорошо. У нас нет никаких чувств. В голове Сидорина возникает слишком много логических несостыковок, но он молчит, дослушивая. — А у падших… В качестве худшего наказания чувства возвращаются. Я давно не испытывал столько боли, печали и вины, как сейчас. Это… Это тяжело вынести… Серафим нежно гладит кудри, стирая слезы ангела. — Я не оставлю тебя, маленький. Не печалься. Однако обьясни, почему ты пошёл на грех, если то была не любовь? — Я не знаю… Я какой-то неправильный ангел. Во мне что-то сломалось. Иначе я не могу объяснить почему пошёл на это. Меня тянуло чем-то словно. — Может все-таки любовь? — улыбается Сидорин, уже откровенно лыбится. Глеб сворачивается на его коленках, прижимая крылья к себе и мелко дрожит от боли. — Ангелы не могут любить. Такого просто не бывает. — А что было с тем человеком? С тем, с которым ты… — Молчи. — шипит сквозь зубы зло Викторов, но на вопрос отвечает. — Его тоже изгнали. — Скучаешь по нему? Глеб задумывается на секунду, а затем снова скулит. — Немного… Наверное. Мне ещё сложно осознавать, что конкретно я испытываю. — добавляет — И к тебе тоже. Также тянет… Серафим вдруг рвано целует Викторова, притягивая к себе. Быстро. Почти невесомо, но достаточно крепко. Глеб пытается сопротивляться самому себе. Мычит. Пихает его в плечи. А когда разорвать поцелуй все-таки получается, по его лицу молча скатывается пара слезинок печали. Впервые ангел плачет не от боли. — Вход на небеса мне теперь закрыт… Да? — с какой-то надеждой лепечет он в серафимину грудь, не поднимая взгляд. Сидорин долго молчит. — А ты уверен, что тебе нужно туда возвращаться? — утирая слезы, шепчет Серафим, сложив ладони вокруг его хрупкого личика. — Грешные ангелы делают все, чтоб вернуться на небо. Вымаливают в церквях, делают сотню благородных дел и никогда… Никогда не повторяют тот ужас, что они сотворили. — Глеб невольно утирает блестящие хрусталём слезинки, скатываясь на плечо Сидорина он нового приступа кровотечения рваных ран. — А мне… Мне оторвут крылья. Об этом Серафим слышал, кажется. Повторение греха на земле — высшая степень наглости и богохульства. Она карается отрыванием крыльев. Ну, отрыванием, конечно, разве что фигурально, крылья при ангеле останутся, но что возможность летать, что вероятность вернуться в рай до скончания веков будет потеряна. Да и процедура эта, мягко говоря не самая приятная. Больно ведь. — Я буду рядом, маленький. Мы справимся. — пытается успокоить Сидорин, оглаживая перепачканные лопатки. Тянется за бинтами, рану бы перевязать по-хорошему пора. — Ты можешь чувствовать. Это главное. В тебе есть любовь. Даже если она… Не признаётся высшими силами. Глеб задыхается в слезах. Уже и сам не понимает отчего. Пары меж ангелами и людьми действительно существуют. Но живут они недолго. Либо вторые убивают себя тоже, ради встречи с любимым падшим, и теряют связь в раю. Либо тоже совершают грех и падают неизвестно где. Годами ищут друг друга, летая над океанами и скалами. Такие союзы осуждаемы, не хуже однополых. Ведь не любовь должна быть в приоритете, у человека жизнь — это главная ценность. И видимо Викторов это прекрасно понимает. — Я до самой смерти буду с тобой. Не реви. — Серафим, до этого неловко обмотавший весь торс и спину ангела бинтами, теперь нежно шелестит пальцами в его кудрях, крепко прижимая к себе и целуя макушку множественно. — А после? — тихо шепчет Глеб. — Найду тебя, даже если грохнусь где-нибудь в Бразилии. Глеб хотел ему верить, даже если знал, что верить людям нельзя.