The Sixth Sense Live.

Нил проснулся слишком рано — без будильника, без постепенного возвращения в сон, как будто сознание просто резко щёлкнуло и вернуло его в реальность. Он открыл глаза сразу, без паузы между сном и бодрствованием. Несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок, пока мысли медленно не собрались в одно простое понимание: он в доме шоу. Эта мысль не вызвала ни паники, ни напряжения. Она просто зафиксировалась где-то внутри, как факт, который уже не требует реакции. Всё было так, как и должно было быть: новый день внутри системы, где всё расписано заранее и даже тишина кажется частью сценария. Рассветные лучи только начали пробираться в комнату, тонкими бледными полосами ложась на пол и край кровати. Свет был осторожным, ещё неуверенным, будто сам утренний день не до конца решил, стоит ли ему заполнять это пространство. За окном сохранялась плотная, сонная тишина — дом ещё спал. Нил медленно повернул голову к окну. Свет становился чуть ярче, но оставался мягким, ранним, почти невесомым. В этом было что-то спокойное, но не уютное — просто состояние времени, которое ещё не разогналось. Комната оставалась такой же, как и вечером: почти пустой, функциональной, без лишних деталей. Кровать, на которой он лежал, и небольшой шкаф у стены. Больше ничего. Пространство, которое не пыталось казаться чем-то большим, чем оно есть. Камер здесь не было. Он помнил это ещё с прошлого вечера. Единственное место во всём доме, где его не фиксировали постоянно, не превращали в непрерывную запись. Это не ощущалось как защита — скорее как техническое исключение, деталь в общей конструкции. Вчерашний вечер всплыл в памяти обрывками: яркий эфир, шум, свет, голоса, которые накладывались друг на друга, и резкое завершение, после которого всё просто оборвалось. После этого он не хотел ни с кем разговаривать — не из усталости, а потому что любые слова казались продолжением сцены, которая уже закончилась. Позже всех их привезли в особняк. Ночь была поздней, и после коротких инструкций люди просто разошлись по комнатам, растворившись в тишине дома, который ещё не стал привычным. Ассистентка тогда вручила ему карту — пластиковый ключ на все нужды и базовые правила. Утром — поездка в торговый центр, чемодан, одежда. Вечером — перелёт в другой штат. Без уточнений, без направления, без лишних объяснений, будто само незнание было частью процесса. Нил медленно сел на кровати, опираясь ладонями о матрас. Движения были спокойными, почти ленивыми — утро не требовало спешки, потому что уже было решено за него. За стенами дома ещё оставалась тишина чужого сна. Где-то там начинался день других людей, но сюда он пока не добрался, а у Нила было только это раннее утро, серый свет, пустая комната и следующий шаг, который уже был известен заранее, но ещё не начался.                         𖤐 ── ✧ ── 𖤐 Нил вышел из душа с тем ощущением собранности, которое всегда появлялось после холодной воды: мысли переставали цепляться друг за друга и становились проще, а тело двигалось так, будто уже знало, что будет дальше.  Он на секунду задержался, вспоминая Роланда — друга, который вчера в последний момент впихнул ему пакет с гигиеническими принадлежностями, уверенный, что ночевать дома он уже не будет. Нил коротко отметил это внутри как полезную предусмотрительность, не позволяя мысли задержаться дольше необходимого. Джостен быстро оделся, не тратя время на лишние движения, и уже в голове прикинул маршрут пробежки. Мысль о том, чтобы выходить в одежде со вчерашнего эфира, не вызывала ни удовольствия, ни особого сопротивления — скорее просто фиксировалась как обстоятельство. Дом ещё спал, и он рассчитывал успеть вернуться до того, как начнётся обычный шум. Он подошёл к двери и открыл её, но так и не сделал шага вперёд, потому что взгляд сразу зацепился за пол у порога. Там лежала выложенная композиция из земли, воска и косточек, собранных с такой аккуратностью, что в ней не оставалось ничего случайного. Она выглядела не как беспорядок, а как действие, у которого был смысл, даже если этот смысл не хотелось расшифровывать. Нил едва успел сосредоточиться на увиденном, как внутри что-то резко дёрнуло его назад, не позволяя приблизиться ни на сантиметр. Это не было страхом или инстинктом в привычном понимании — скорее мгновенным, без словесным запретом, исходившим из глубины, где его собственные реакции уже давно были не совсем только его. Сущность, жившая внутри него столько времени, что её присутствие давно перестало восприниматься как нечто чужое, неожиданно пришла в движение и заставила его замереть прежде, чем он приблизился к кругу. Она редко пользовалась словами и не могла объяснить свои чувства привычным людям способом, однако между ними давно существовал иной язык, состоящий из ощущений, образов, внутреннего напряжения и коротких вспышек понимания, которые возникали без всякой необходимости что-либо произносить. Сейчас это ощущение оказалось настолько отчетливым, что Нил почувствовал, как что-то внутри буквально удерживает его от следующего движения. Сущность не испытывала страха, потому что за долгие годы совместного существования он вообще ни разу не чувствовал от неё подобных эмоций, однако она насторожилась настолько сильно, что невольно заставила насторожиться и его самого. Прежде чем Нил успел поднять голову, дверь напротив открылась почти бесшумно, и карие глаза встретились с его взглядом. Эндрю Миньярд выглядел совершенно иначе, чем вечером под светом прожекторов. Светлые волосы после сна были взъерошены, чёрная пижама делала его заметно моложе, а мягкий утренний свет сглаживал привычную резкость черт настолько сильно, что создавалось почти обманчивое впечатление спокойствия, которое исчезало сразу, стоило обратить внимание на его взгляд. Эндрю не стал задавать вопросов и лишь перевёл глаза на рассыпанную землю, рассматривая её с тем вниманием, которое заставило Нила подумать, что Миньярд замечает значительно больше, чем предпочитает показывать окружающим. Нил всё же присел, однако не прикоснулся к кругу, потому что сущность продолжала удерживать внутри него ощущение осторожности, словно сама внимательно изучала оставленный след и пыталась понять природу чужого воздействия. Некоторое время они оба молчали, причём возникшая между ними тишина не казалась неловкой или напряжённой, поскольку Эндрю не пытался получить объяснения, а Нил не чувствовал необходимости что-либо рассказывать. — Работает? — негромко спросил Миньярд, продолжая смотреть на рассыпанную землю. Нил некоторое время прислушивался к тому, что происходило внутри него, потому что именно сущность по-прежнему удерживала это ощущение настороженности, словно стояла совсем рядом и рассматривала оставленный след значительно внимательнее любого человека. — Немного, — наконец ответил он. Эндрю лишь едва заметно кивнул, не пытаясь продолжать разговор, и это отсутствие любопытства неожиданно показалось Нилу приятным, потому что большинство людей уже успели бы засыпать его вопросами и собственными догадками. Он поднялся и вернулся в комнату за портфелем, который стоял возле кровати именно там, где был оставлен ночью. Среди знакомых предметов пальцы почти сразу нашли первый попавшийся медальон, холодный металл которого показался тяжелее обычного. Когда Нил снова вышел в коридор, Эндрю по-прежнему стоял возле своей двери и спокойно наблюдал за его движениями. Нил не собирался ничего объяснять, потому что объяснения требовали слишком большого количества слов, а слова редко помогали людям понять подобные вещи. Он бросил медальон в центр рассыпанной земли и тихо произнёс несколько фраз, больше похожих на шёпот, чем на полноценное заклинание.  Серебро ударилось о деревянный пол, а внутри него возникло знакомое ощущение движения, словно кто-то очень осторожно открыл дверь, которая обычно оставалась закрытой. Сущности не требовалось имя человека, оставившего этот след, поскольку ей было достаточно прикоснуться к намерению, всё ещё сохранявшемуся между землёй, воском и костями, а всё остальное она всегда находила самостоятельно. Это не было полноценным выпуском и не было свободой в привычном смысле — скорее кратким допуском, при котором сущность могла ненадолго выйти за пределы сосуда и пройти по оставленному следу, не теряя связи с ним. Ощущение внутри изменилось: стало тоньше, но одновременно глубже, будто часть давления ушла, а вместо него возникло движение — не его собственное, а направленное наружу, к тому, что оставило след. Он не видел этого напрямую, но чувствовал, как сущность касается остаточной энергии не как объекта, а как направления, и по этому направлению начинает двигаться дальше. Он не вытаскивал её полностью и не отпускал без удержания: связь оставалась натянутой, как нить, позволяющая ей уйти ровно настолько, насколько было нужно, и не дальше. — И всё? — спустя некоторое время спросил Эндрю, наблюдая за ним. Нил на секунду задержал взгляд на остатках у порога, затем спокойно ответил: — Этого достаточно. Он закрыл дверь, перешагнул через порог и вышел в коридор, оставляя всё позади как завершённый процесс, который теперь жил уже отдельно от него и должен был сам прийти к своему окончанию. Нил вышел на пробежку почти сразу, как оказался за пределами дома, не позволяя себе задерживаться ни на секунду дольше необходимого. Утро ещё не успело полностью разогреться: воздух был прохладным, с лёгкой влажностью после ночи, и от этого дыхание ощущалось ровнее, чем обычно. Первые шаги всегда были самыми простыми — тело само подстраивалось под ритм, и вместе с ним начинали выстраиваться мысли. Он бежал без спешки, позволяя маршруту быть скорее фоном, чем целью. Вокруг постепенно просыпался район: редкие машины, первые прохожие, кто-то выгуливающий собаку, кто-то открывающий витрину магазина. Свет медленно менялся, становясь теплее, и длинные тени тянулись по асфальту, ломаясь на углах зданий. Где-то вдалеке мелькнуло стеклянное здание, отражающее небо так, будто оно было частью горизонта, а не города. Мысли начали выстраиваться сами, как только дыхание вошло в устойчивый ритм. Первым пришёл Роланд. Нил мысленно отметил, что нужно будет ему позвонить, как только появится возможность, и договориться о том, чтобы забрать кошек после возвращения из командировки. Это была не срочная мысль, но достаточно конкретная, чтобы закрепиться в голове и не исчезнуть. Следом пришло осознание дома. Теперь это не было просто временным местом — это был дом, в котором съёмка шла постоянно, даже когда камеры не бросались в глаза. Он поймал себя на том, что автоматически начинает отмечать пространство как зоны, где можно двигаться свободно, и единственным настоящим укрытием остаётся его собственная комната. Остальное было скорее сценой, чем приватностью. Он свернул на более широкую улицу, где асфальт был ровнее, а шаги отдавались чуть глуше. Впереди медленно поднималось солнце, отражаясь в витринах и стеклянных фасадах, и город выглядел на несколько секунд почти нормальным, пока не начинал двигаться вместе с ним. Дальше мысль перескочила на необходимость социальных сетей. Их придётся установить и каким-то образом начать вести, даже если это ощущалось как отдельная задача, не имеющая ничего общего с его привычной жизнью. Он на секунду прикинул, что мог бы попросить Роланда помочь, но быстро отмёл эту идею — времени уже не оставалось. Он улетит раньше, чем успеет даже доехать до Пальметто, и это делало любые подготовительные разговоры бесполезными. Он пробежал мимо парка, где на скамейках уже сидели первые люди, и мимо велосипедиста, который слишком резко свернул на перекрёстке. Мир вокруг двигался в своём темпе, никак не подстраиваясь под его внутренний список задач. Оставался вопрос помощи. Нил перебрал в голове несколько вариантов, и почти сразу остановился на Кейтлин Маккензи — не из-за близости, а из-за практичности. Она была одной из немногих, кто не вызывал ощущения лишних вопросов и чрезмерной вовлечённости. Возможно, именно её он попросит помочь с этим. И, наконец, вернулся самый неприятный вопрос — тот, что оставался фоном с самого утра. Кто именно решил встретить его в доме таким образом. Рико отпадал сразу. Он не обладал ни достаточным уровнем контроля, ни способностью к подобной работе — от неё исходила иная структура, более живая, сложная, не механическая. По Жасмин он тоже быстро прошёлся мыслью: слишком слабая, слишком зависимая от чужого влияния, и в любом случае не того уровня. Он не стал задерживаться на этом анализе дольше, чем требовалось. Ответ всё равно придёт позже, когда сущность вернётся с тем, что успеет найти по следу. Город тем временем остался позади более плотной застройкой, сменившись более тихими улицами, где стало меньше людей и больше открытого пространства. Дыхание не сбивалось, тело работало ровно, и мысли постепенно снова начали пустеть, оставляя только ритм движения. Когда он вернулся к дому, усталости почти не было — только привычная собранность, будто пробежка была не нагрузкой, а способом привести всё в исходное состояние. Дом встретил его тишиной, плотной и ровной, как будто утро ещё не определилось, каким ему быть. Нил вошёл без замедления и сразу свернул на кухню. Пространство внутри было большим и светлым, но сейчас оно казалось скорее спокойным фоном, чем чем-то живым или требующим внимания. Рене уже была там. Она стояла у столешницы, занятая чем-то простым и привычным, и на секунду подняла взгляд, заметив его появление. — Доброе утро, Нил, — сказала она с мягкой, спокойной улыбкой. — Утро, — коротко ответил он, не замедляясь. Эндрю сидел чуть в стороне, опершись на стойку, с видом человека, который оказался здесь не по собственному желанию, но уже смирился с фактом присутствия. Он лениво скользнул взглядом по комнате и ничего не сказал, возвращаясь к молчанию так же легко, как и начал его. Нил открыл холодильник, достал сок и сделал несколько глотков прямо из упаковки, прежде чем позволить себе решить, что будет есть. Мысль сформировалась быстро и без лишних вариантов — омлет с ветчиной и томатами черри. Достаточно просто, чтобы не задерживаться, и достаточно привычно, чтобы не тратить на это внимание. Он начал готовить, и кухня постепенно наполнилась обычными, бытовыми звуками: шипение сковороды, лёгкий стук посуды, движение воды. За его спиной разговор между Рене и Эндрю продолжился спокойно, будто существовал отдельно от остального мира. — Если честно, — сказала Рене, аккуратно перемешивая что-то на столе, — сценарий с зомби-апокалипсисом не так уж плох для оценки безопасности дома. — Это потому что он хотя бы честный, — ровно отозвался Эндрю. — В нём никто не притворяется, что всё под контролем. — Но зомби предсказуемы, — заметила Рене. — Люди — нет. — Люди хуже, — спокойно добавил он. — Зомби хотя бы не спорят с планом эвакуации. Рене тихо усмехнулась. — И всё же план эвакуации нужен, — сказала она. — План эвакуации — это список мест, куда ты не успеешь добраться, — ответил Эндрю. — Но звучит успокаивающе, поэтому его оставляют. Рене покачала головой, но без возражения, скорее с мягким принятием его логики. — Тогда хотя бы маршруты стоит пересмотреть, — сказала она после паузы. — Можно, — согласился он. — Но результат будет тот же. Паника быстрее любого маршрута. Нил слушал это фоном, не вмешиваясь. Он разбил яйца, добавил ветчину, выложил томаты, и кухня осталась ровной, несмотря на их разговор — как будто он существовал отдельно от него, не требуя участия и не навязывая смысл. И это ощущение было странно редким. Он знал, что камеры есть. Они были частью системы дома, частью формата шоу. Но сейчас это не ощущалось как давление и не превращалось в постоянное присутствие людей, которые наблюдают за каждым движением. Здесь не было операторов, не было навязчивого внимания — только сама структура наблюдения, отдалённая и почти нейтральная. Нил уже переложил омлет на тарелку и на секунду задержался, глядя на кухню так, будто проверял, не изменилось ли что-то в её устройстве. Затем он переключился на кофе — и только тогда с лёгким, почти машинальным удивлением отметил, что это не автомат, а полноценная кофемашина с рожком и молотым кофе, почти такая же, как у него когда-то за барной стойкой. Он работал с ней без лишних движений. Привычка возвращалась в пальцы быстрее, чем мысли успевали за ней. Кофе засыпался ровно, трамбовка легла точно, и вскоре по кухне начал распространяться тёплый, густой аромат. Рене заметила это почти сразу. — Ты умеешь пользоваться этим? — спросила она с лёгким интересом, не отрываясь от своего занятия. — Работал барменом несколько лет, — спокойно ответил Нил, даже не поднимая взгляда. — Это объясняет многое, — отозвалась она с мягкой улыбкой. Эндрю в этот момент молча наблюдал, чуть наклонив голову. Его взгляд задержался на кружке Нила дольше, чем казалось необходимым, а пальцы лениво постукивали по своей чашке, будто он считал ритм чужого спокойствия. Нил заметил это краем внимания и, не оборачиваясь полностью, спросил: — Растворимый? — Растворимый. Нил на секунду замер, а потом, не меняя выражения лица, чуть наклонился вперёд, как будто выходил в роль. — И какой напиток предпочитает уважаемый клиент? — произнёс он с нарочито спокойной, почти театральной интонацией, будто действительно стоял за барной стойкой. Эндрю прищурился, глядя на него так, словно решал, стоит ли вообще отвечать. — Раф, — сказал он наконец. — Принято, — коротко кивнул Нил и, не теряя темпа, снова развернулся к кофемашине. Он двигался так же уверенно, как и раньше, будто это было не спонтанное решение, а естественное продолжение утра. Из холодильника он достал молоко и сливки, быстро оценил пропорции и наливал на глаз, не задумываясь — рука сама знала, сколько нужно, чтобы вкус оказался ровным. В одном из ящиков он без труда нашёл сиропы и на секунду повернулся к Эндрю, демонстративно подняв бутылки, как будто показывал варианты меню. — Кокос? — спросил он, даже не скрывая лёгкой иронии. Эндрю мгновенно откинулся назад и так же демонстративно, с выражением лёгкого отвращения, качнул головой. — Нет. — Зафиксировано, — спокойно ответил Нил и вернулся к работе. Рене всё это время наблюдала за ними молча, с тем выражением спокойного интереса, которое не требовало вмешательства. Она не комментировала и не пыталась направить разговор — просто принимала его как часть утреннего фона. Кофе был готов быстро. Нил поставил чашку перед Эндрю и только успел выпрямиться, когда по всему особняку резко разнёсся истеричный визг, разрывающий утреннюю тишину так резко, что даже кухня на секунду словно застыла. Визг ещё не успел полностью раствориться в воздухе кухни, как в Ниле коротко, почти автоматически, вспыхнуло знакомое ощущение — резкий внутренний отклик, не радость и не злорадство, а скорее тихая фиксация факта, будто система внутри него просто отметила: «получено». Вот и ответочка. Уголок губ дёрнулся сам собой, слишком быстро и слишком честно для того, чтобы это можно было назвать осознанной реакцией. Улыбка вышла хищной, короткой, почти инстинктивной — и в ту же секунду Нил её убрал, возвращая лицу ровное выражение, как будто ничего не происходило. Рене окликнула его почти сразу, и звук её голоса вернул пространство кухни обратно в привычную форму. Он не обернулся резко — только на секунду задержал взгляд на тарелке, будто там оставалось что-то важнее происходящего наверху, и затем спокойно поднял глаза, уже полностью контролируя выражение лица. Он не позволил себе задержаться на этом моменте. Подобные реакции были лишними — особенно там, где всё могло фиксироваться и сохраняться дольше, чем хотелось бы. Рене почти сразу поднялась из-за стола и быстро направилась к лестнице, оставляя кухню без лишних объяснений, будто наверху происходило что-то, что требовало её присутствия без вопросов и интерпретаций. Нил не последовал за ней и не изменил поведения. Он просто сел за барный стул напротив Эндрю, будто крик наверху был частью бытового фона дома, а не событием, требующим реакции. Омлет оставался на тарелке, кофе стоял рядом, и утро продолжало существовать в своей ровной, почти ленивой логике. Эндрю всё это время смотрел на него. Взгляд был внимательный, чуть прищуренный, но без давления — скорее наблюдение, чем попытка что-то прочитать. Нил не отвечал на него и не пытался его выдерживать. Он просто ел, сохраняя тот же спокойный ритм, как будто ничего не изменилось. Через несколько секунд на кухню влетела Элисон. Она была в одной шелковой сорочке, растрёпанная, с выражением человека, который ещё не до конца отделил сон от реальности. Не тратя времени, она сразу подошла к графину и начала пить воду прямо из горлышка, делая большие глотки, будто пыталась стереть из себя только что пережитое. Нил позволил себе короткий взгляд в её сторону и почти незаметную улыбку — уже спокойную, не резкую, больше наблюдательную. — Плохое утро? — спросил он ровно, возвращаясь к еде. Элисон резко поставила графин на стол, всё ещё тяжело дыша. — Это был не сон, это было издевательство, — выдохнула она и тут же повернулась к Рене, которая как раз вернулась на кухню. — Там всё было… коридоры, стены двигались, и кто-то шептал моё имя, я клянусь, это было слишком реально! Она говорила быстро, сбивчиво, почти не останавливаясь, пока не заметила Нила. Её взгляд задержался на нём на секунду дольше, чем на остальных. Он сидел спокойно, с тарелкой, как будто утро вообще не имело никаких отклонений от нормы. — Почему ты выглядишь так, будто ничего не произошло? — резко спросила она, прищурившись. Нил на секунду задумался, затем спокойно пожал плечами. — Я уже позавтракал, — ответил он так, будто это само по себе объясняло всё. Эндрю тихо усмехнулся в чашку, не вмешиваясь, но продолжая смотреть. Элисон вытаращила глаза так резко, будто только что услышала что-то совершенно невозможное, и в следующую секунду перегнулась через столешницу, сокращая между ними расстояние до почти угрожающего. — Это ты, — сказала она уверенно, почти обвиняюще, уставившись прямо на Нила. Нил на это отреагировал спокойно, даже слишком спокойно для ситуации. Уголок губ снова дрогнул в лёгкой, почти ленивой улыбке, и он, не торопясь, ответил: — Это ты сама. Он сделал короткую паузу, прежде чем продолжить, будто взвешивал слова ровно настолько, насколько это было необходимо, чтобы звучать безразлично и точно. — Я тоже пожелал тебе доброго утра, — добавил он ровно. — Просто мне для этого не пришлось тащиться за кладбищенской землёй и жечь свечи. На кухне к этому моменту уже начали появляться остальные — кто-то сонный, кто-то явно ещё не до конца осознающий, что происходит, но уже вовлечённый в общий шум утра. Элисон взвизгнула почти сразу, не отводя от него взгляда: — С чего ты вообще взял, что это я?! Нил не стал спорить. Он спокойно встал, забрал свою тарелку и, не торопясь, отнёс её к посудомоечной машине, как будто разговор всё ещё был частью обычной бытовой рутины. — Я и не знаю, — ответил он уже через плечо. — Просто тебя выследили и наказали. Так бывает, когда лезешь туда, куда тебе не стоит. В кухне на секунду стало тише, чем обычно, будто эта фраза легла поверх шума и придавила его. Но Нил не стал на этом задерживаться. Элисон усмехнулась — резко, почти зло, скрестив руки на груди. — Очень смешно, — бросила она, и не дожидаясь ответа, развернулась и вышла из кухни слишком резко, на ходу сшибая с траектории сонного Аарона, который как раз появился в дверном проёме и едва успел удержаться на ногах. Нил на это только слегка наклонил голову, словно фиксируя завершение сцены, и сделал короткий, почти театральный поклон в сторону кухни — не кому-то конкретно, а всем сразу, кто наблюдал за происходящим. После этого он спокойно развернулся и направился прочь, двигаясь так, будто ничего необычного в утре не произошло. Ему нужно было забрать сумку и медальон, пока его «обитатель» не решил проявить инициативу сверх нормы.                          𖤐 ── ✧ ── 𖤐 Часы в гостиной приближались к шести вечера, когда Нил наконец спустился вниз с собранным чемоданом. До выезда оставалось совсем немного времени, а ему до сих пор казалось странным, что всего за один день жизнь успела настолько сильно измениться. Совсем скоро за ним, Элисон и Жасмин должна была приехать машина, которая отвезёт их в аэропорт, а дальше оставалось только догадываться, в какой именно штат их решили отправить продюсеры. Практически весь день он провёл в торговом центре, не выпуская телефон из рук. Утреннее замечание и необходимость в срочном порядке обустраивать собственную комнату заставили Нила признать очевидное: за пределами квартиры, бара и привычного маршрута по Пальметто он ориентировался значительно хуже, чем ему всегда казалось.  Роланд оказался куда предусмотрительнее во всём, что касалось обычной жизни, и именно благодаря ему в комнате теперь появились собственное постельное бельё, кружка, дополнительные бытовые мелочи и ещё множество вещей, о необходимости которых Нил никогда бы не задумался самостоятельно. Он не испытывал особого интереса к подобным покупкам, но теперь, поднимаясь в комнату и видя собственную кружку на подоконнике или новое постельное бельё, неожиданно понимал, что присутствие этих вещей действительно делает помещение хоть немного похожим на его собственное пространство. С одеждой всё оказалось ещё сложнее. Большинство магазинов, которые советовал Роланд, Нил покидал практически сразу. Ткань неприятно царапала кожу, некоторые вещи слишком плотно облегали тело, а отдельные фасоны вызывали желание выйти из примерочной ещё до того, как он успевал посмотреть на себя в зеркало. В итоге самым удачным оказался Cropp.  Там нашлись тяжёлые ботинки с цепочками, удобные кроссовки, несколько свободных футболок и плотные толстовки, ткань которых приятно ощущалась на плечах собственным весом. Именно такие вещи всегда успокаивали его сильнее любых разговоров или попыток отвлечься. Большая часть покупок осталась в комнате. В чемодан он сложил только несколько футболок, запасную толстовку, тёплые вещи и необходимые принадлежности, потому что не имел ни малейшего представления, насколько затянется поездка и что именно может понадобиться в другом штате. Новая толстовка удобно сидела на плечах, футболка под ней почти не ощущалась, а привычные тёмные джинсы позволяли хотя бы немного чувствовать себя собой. Поставив чемодан возле дивана, он поймал на себе внимательный взгляд Элисон, которая медленно осмотрела его с головы до ног. — Интересный выбор брендов. Нил лишь пожал плечами. — Ткань приятная. И принты нормальные. Элисон тихо присвистнула и перевела взгляд куда-то в сторону. Нил машинально проследил за ним и только спустя несколько секунд понял причину её интереса. Эндрю сидел немного в стороне. Такая же чёрная толстовка, такой же свободный крой и полное отсутствие желания выглядеть так, будто он собирался на фотосессию, а не жил в одном доме с десятком других людей. На фоне остальных участников, предпочитавших выглаженные рубашки, дорогие ткани и одежду, которая выглядела слишком аккуратной для повседневной жизни, это неожиданное совпадение показалось Нилу почти приятным. — Хоть у кого-то здесь есть вкус. — Серьёзно? — Элисон вопросительно подняла брови. — Кто-то же должен носить нормальную одежду вместо этих накрахмаленных рубашек и брюк, в которых страшно даже сесть. Эндрю никак не отреагировал, только на секунду поднял взгляд и снова вернулся к своим мыслям, и Нила это полностью устраивало. Он подхватил чемодан и направился к выходу, потому что желание покурить за весь день успело превратиться в почти физическую потребность. Курить в комнате ему не хотелось не из-за правил, а из-за собственного нежелания превращать единственное место без камер в пропахшее сигаретами помещение. На улице уже начинало темнеть. Воздух после дневной жары стал прохладнее, а вечерняя тишина неожиданно напомнила ему Пальметто. Именно в этот момент раздражение наконец добралось до него. Нил скучал. Он скучал по собственной квартире, в которой всё лежало на своих местах, по небольшому кухонному столу, по тишине, которую не нарушали чужие голоса за стеной. Он скучал по кошкам. Мысль о том, что сейчас они находятся с  Роландом, была единственной причиной, по которой он не испытывал настоящего беспокойства, но это не отменяло того факта, что впервые за долгое время рядом не оказалось ни одной тёплой спины, которая могла бы устроиться у него на коленях или занять половину кровати. И что было особенно раздражающим, он даже успел соскучиться по самому Роланду. Сигарета медленно тлела между пальцами, пока он смотрел на дорогу перед домом и выдыхал дым в прохладный воздух. За его спиной хлопали двери, кто-то разговаривал, двигались чемоданы и раздавались голоса остальных участников, однако всё это звучало удивительно далеко, словно он уже успел немного отделиться от происходящего. Когда вдалеке наконец появились фары автомобиля, Нил успел докурить почти до самого фильтра и лишь тогда поднялся со ступеней, понимая, что времени на очередную сигарету у него уже не останется. Самолёт приземлился в Сиэтле незадолго до шести утра. За время перелёта Нил успел выспаться, что само по себе казалось редкостью. Постоянный шум двигателей, приглушённый свет салона и накопившаяся за последние дни усталость наконец сделали то, чего обычно не удавалось ни бессонным ночам, ни привычке засыпать урывками. Когда самолёт коснулся земли, он чувствовал себя значительно лучше, чем ожидал. За окнами стояла плотная утренняя серость. Низкие облака скрывали небо, а влажный воздух, встретивший их после выхода из аэропорта, оказался заметно холоднее, чем в Колумбии. Даже летом здесь ощущалась постоянная прохлада, словно солнце существовало где-то отдельно от этого города и никогда не добиралось до земли полностью. Никто из участников так и не получил никаких объяснений. Сотрудники проекта торопили их, направляли к машинам и практически не отвечали на вопросы. Чемоданы быстро погрузили в микроавтобус, а спустя примерно полчаса их уже высадили возле гостиницы недалеко от аэропорта. Им выдали ключи, предупредили, что покидать территорию отеля запрещено, а любые перемещения возможны только в сопровождении сотрудников проекта. Телефоны забрали ещё до посадки в самолёт, поэтому связаться с кем-либо у Нила возможности не осталось. Кроме того, участников попросили не общаться друг с другом до дальнейших указаний, однако это ограничение его практически не волновало. Желания искать Элисон или Жасмин у него не возникло. Номер оказался достаточно простым: большая кровать, письменный стол, кресло возле окна и плотные шторы, сквозь которые проникал тусклый утренний свет. Некоторое время Нил сидел возле окна и смотрел на мокрую парковку перед гостиницей, машинально думая о том, что сейчас с удовольствием позвонил бы Роланду, спросил бы про кошек и убедился, что дома всё в порядке. Отсутствие телефона раздражало значительно сильнее, чем он был готов признать. Возможность просто написать одно сообщение или услышать знакомый голос внезапно приобрела гораздо большую ценность, чем ему казалось раньше. Именно тогда пригодилась книга, которую Роланд буквально заставил его положить в рюкзак перед отъездом. Нил до сих пор не понимал, каким образом тот смог предугадать подобную ситуацию, однако уже в который раз оказался ему благодарен. Чтение помогло скоротать время значительно лучше, чем бесконечное разглядывание серого неба за окном. Нил успел прочитать несколько глав, принять душ, ненадолго задремать и снова вернуться к книге. За окном медленно проходило утро, которое почти незаметно сменилось днём, а низкие облака над городом практически не менялись, отчего казалось, будто время здесь движется значительно медленнее. Когда в дверь наконец постучали, часы показывали почти два часа дня. Нил закрыл книгу и открыл дверь, однако никаких объяснений снова не последовало. Ему лишь сообщили, что пора ехать. Спустя несколько минут рюкзак уже находился в багажнике автомобиля, а сам Нил сидел на заднем сиденье и наблюдал за тем, как город постепенно остаётся позади. Сначала исчезли высокие здания, затем закончились жилые районы, а спустя некоторое время дорога стала значительно свободнее. Машин встречалось всё меньше. По обе стороны трассы начали появляться густые хвойные леса, а серое небо и влажный воздух создавали ощущение, будто они уезжают всё дальше от привычной жизни и всё ближе к месту, которое специально выбрали ради полной изоляции. Нил сидел возле окна и молча наблюдал за мелькающими деревьями. Он не пытался строить догадки и не задавал вопросов, потому что за последние сутки успел понять, что организаторы всё равно не собираются ничего объяснять раньше времени. За окном продолжали тянуться леса, а дорога уводила машину всё дальше от города, оставляя Нилу только одно занятие — ждать, когда организаторы наконец решат объяснить, куда именно его привезли. Никаких объяснений Нил снова не получил. Его вывели из машины, быстро закрепили на одежде петличку и сразу же направили вперёд, словно он уже должен был понимать, что именно происходит и куда его ведут. Он успел сделать всего несколько шагов, прежде чем понял, насколько сильно ошибался, представляя себе очередные съёмки. По обе стороны улицы стояли люди, и их было слишком много. Кто-то свистел, кто-то выкрикивал его имя, кто-то махал руками и пытался привлечь внимание, а операторы двигались рядом настолько близко, что Нил постоянно видел краем глаза объективы камер. Всё происходящее ощущалось слишком громким, слишком открытым и слишком направленным на него. Он испытывал настоящий, мать его, стресс. Съёмки в ресторане не выглядели подобным образом. Там не было толпы зевак, не было людей, которые следили за каждым движением, не было ощущения, что тебя выставили посреди улицы и заставили идти под десятками взглядов. Всё происходило спокойно, почти тихо, а камеры со временем вообще переставали замечаться. Здесь же Нил чувствовал себя так, словно оказался в центре чего-то, к чему совершенно не был готов. Люди продолжали кричать, операторы шли рядом, а очередной свист только заставил Нила сильнее сжать челюсти и продолжить двигаться вперёд, потому что другого выхода у него всё равно не было. Он смог выдохнуть лишь тогда, когда подошёл к небольшому дому, возле которого уже не было зрителей. Шум остался позади, а вместе с ним постепенно ушло и ощущение, что всё вокруг давит на него со всех сторон. Возле дома стояли двое взрослых женщин и мужчина, а рядом с ними находился высокий молодой человек, который сразу сделал шаг вперёд. — Жан Моро. Я буду проводить это испытание. — Лёгкий французский акцент неожиданно прозвучал спокойно и почти мягко. — Нил Джостен. Жан протянул ему руку, однако Нил просто посмотрел на неё и снова поднял взгляд. Он всё ещё находился в некотором шоке от происходящего и даже не сразу осознал, что проигнорировал этот жест. Жан не стал обращать на это внимания. — Сейчас вам предстоит почувствовать, как эти люди связаны с человеком из конверта. Нил уже собирался уточнить, что именно тот имеет в виду, когда в левом ухе внезапно раздался звон. Он дёрнулся настолько резко, что сам это заметил. Этот звук был ему знаком. Последний раз он слышал его очень давно, настолько давно, что почти успел забыть, как именно он ощущается. Жан продолжал говорить, однако слова постепенно начали терять смысл. Звон становился громче, перекрывая окружающие звуки, и Нил почувствовал, как внутри него что-то медленно приходит в движение. Он поднял взгляд на Жана. Звон не прекращался, а становился всё сильнее и настойчивее, пока среди этого шума не появилось единственное слово. «Лжёт». Оно не было произнесено вслух. Никто из присутствующих не шевельнулся, камеры продолжали работать, женщины стояли неподвижно, а Жан смотрел на него так же спокойно, как несколько секунд назад. И только внутри Нила что-то медленно поднималось из глубины, прислушиваясь к каждому слову, к каждому движению и к самому человеку, стоящему напротив. «Лжёт». Слово снова ударило в левое ухо уже не как звук, а как предупреждение. Нил почувствовал, как по позвоночнику проходит холод, а воздух вокруг вдруг показался тяжелее, словно перед грозой. Он не слышал этого голоса много лет, и сущность никогда не вмешивалась без причины. И впервые с того момента, как его привезли сюда, ему стало по-настоящему не по себе. Нил ещё несколько секунд смотрел на Жана, пытаясь справиться с раздражением, которое продолжало медленно подниматься внутри. Звон в ухе не исчез окончательно, а лишь отступил куда-то глубже, оставляя после себя неприятную вибрацию и ощущение чужого внимания, направленного исключительно на стоящего перед ним человека. В конце концов он всё же протянул руку и забрал конверт. Плотная чёрная бумага оказалась неожиданно тяжёлой, однако открывать его Нил даже не попытался. Он почти сразу достал из кармана зажигалку и щёлкнул колёсиком. Огонь вспыхнул мгновенно. Пламя быстро перекинулось на край конверта, и чёрная бумага начала сворачиваться в его пальцах. — Что вы делаете? — в голосе Жана впервые прозвучало недоумение, когда он заметил, как огонь медленно пожирает реквизит. Нил не ответил. Раздражение продолжало расти с каждой секундой. Он терпеть не мог, когда ему лгали, особенно в ситуациях, когда правда буквально стояла перед ним. Звон не исчезал, а ощущение внутри становилось всё тяжелее, словно что-то под рёбрами внимательно прислушивалось к каждому слову Моро. Конверт догорел практически полностью, и только тогда Нил поднял взгляд. — Вы знаете, что происходит с силой, если она заключена в живом или не живом сосуде достаточно долго? — он стряхнул остатки пепла с пальцев и продолжил смотреть прямо на Жана. Несколько секунд мужчина молчал. — Нет. — Она перестаёт быть просто силой, — Нил спокойно убрал зажигалку обратно в карман. — В какой-то момент она становится настолько плотной, что её можно ощущать физически. Это не интуиция и не предчувствие. Она давит на грудную клетку, заставляет звенеть в ушах, может вызывать боль, холод или жар. Иногда кажется, что кто-то стоит прямо за спиной и дышит тебе в затылок. И этой силе очень не нравится, когда ей лгут. Женщины переглянулись. Операторы продолжали снимать. — Именно поэтому нужно было сжигать реквизит? — Жан всё ещё выглядел скорее озадаченным, чем испуганным. — Конверт был пуст, — Нил усмехнулся и посмотрел ему прямо в глаза. На несколько секунд между ними повисла тишина. — Что именно от меня требуется? — голос Нила прозвучал значительно жёстче. — Потому что я начинаю уставать от попыток сделать из этого загадку. Жан отвёл взгляд в сторону дома. — Вам нужно понять, зачем вас сюда позвали. Нил шумно выдохнул. Он уже начинал жалеть, что вообще вышел из машины. — Принесите мой рюкзак. Один из сотрудников быстро направился обратно, и меньше чем через минуту знакомый рюкзак оказался у него в руках. Нил опустился на корточки прямо возле дома и расстегнул молнию. Пальцы привычно перебирали содержимое, пока он пытался понять, что именно ему понадобится сегодня. Если живые решили говорить загадками, оставались мёртвые. Они, по крайней мере, не пытались скрывать правду. Из рюкзака появились зеркало, несколько свечей и один из амулетов. Холодный металл лёг в ладонь неожиданно тяжело, а звон в левом ухе снова напомнил о себе. Нил медленно провёл пальцами по поверхности амулета, чувствуя, как что-то внутри него внимательно прислушивается к происходящему. — Вы собираетесь проводить ритуал? — спросил Жан, наблюдая за тем, как он раскладывает вещи. — Я собираюсь поговорить с теми, кто не умеет лгать, — Нил поставил зеркало на землю и поднял на него взгляд. — Потому что кто-то здесь очень старается скрыть правду. Воздух вокруг неожиданно показался тяжелее, а знакомое ощущение присутствия приблизилось настолько близко, что Нил почти физически почувствовал чужой взгляд, направленный не на него, а на человека, который продолжал что-то скрывать. И что бы именно ни жило внутри него столько лет, оно совершенно точно не собиралось позволить Жану Моро солгать ещё раз. Нил осторожно положил зеркало на землю и расставил вокруг него чёрные свечи. Ветер почти не чувствовался, поэтому огонь вспыхнул с первой попытки и остался ровным, лишь изредка вздрагивая от едва заметных потоков воздуха. Подвеска по-прежнему висела на его запястье, холодя кожу и отзываясь тяжестью где-то глубоко внутри. Он опустился на колени и начал читать заклинание тихим, незнакомым никому из присутствующих языком. — Arel na vieth solenne. Ar ethal mira ven. Sael enor varesh ilaat. Thiren val esh nariel. Sora ven eth maleth. Aen tira sol vaen. Голос звучал ровно и спокойно, а слова ложились друг на друга непривычными сочетаниями звуков, от которых даже воздух вокруг будто становился плотнее, и Нилу приходилось удерживать внимание на ритме, потому что само пространство вокруг начинало смещаться, как если бы реагировало на произнесённое. Воск медленно стекал по чёрным свечам и капал на зеркальную поверхность. Тёмные капли расползались по стеклу причудливыми линиями, скрывая отражение и снова открывая его, пока Нил продолжал читать. Когда последние слова растворились в тишине, Нил поднялся с земли, взял зеркало и подошёл к мужчине. — Посмотрите. — Это прозвучало грубее, чем следовало, однако извиняться Нил не собирался. Мужчина всё же опустил взгляд на зеркальную поверхность. Несколько секунд ничего не происходило. Затем от стекла потянуло холодом, и Нил это ощутил раньше, чем смог бы назвать это словом, потому что холод здесь был не состоянием воздуха, а признаком того, что структура откликается на присутствие живого. Он был знакомым. Не опасным, но достаточно сильным, чтобы Нил задержал зеркало в руках, фиксируя это ощущение как сдвиг восприятия, при котором пространство перестаёт быть нейтральным. И только после этого он посмотрел в зеркало сам. Сначала он видел только размытое отражение, которое не удерживало форму и будто не могло решить, чем оно должно быть. Потом очертания начали складываться, и Нилу приходилось буквально собирать их вниманием, как если бы образ удерживался не глазами, а внутренним усилием восприятия. — Молодая женщина, — произнёс он тихо, фиксируя уже не картину, а признаки, которые смог выделить. — Тёмные волосы, худощавая, родинка под правым глазом. Он не сразу закончил мысль, потому что образ не был устойчивым и требовал расшифровки. — Она не удерживается полностью, — добавил он позже, скорее как наблюдение за тем, как структура пытается восстановить себя и снова теряет части. Мужчина заметно побледнел. Нил продолжал смотреть, и только теперь образ начал собираться глубже, как если бы стекло наконец позволило увидеть то, что скрывалось под поверхностью. От пальца женщины тянулась тонкая золотая нить, уходящая вперёд и обвивающая безымянный палец мужчины, и в этот момент для Нила это уже не выглядело как символ или деталь, это ощущалось как живая связь, удерживающая две точки реальности вместе. Он задержал взгляд на этой линии дольше, чем на самом образе, потому что смысл стал очевиден не сразу, а через ощущение структуры. — Это не просто женщина, — произнёс он медленнее, чем раньше, потому что формулировка складывалась из нескольких слоёв понимания. — Это жена. И после паузы, в которой он как будто проверил точность самого факта, добавил уже окончательно, будто фиксируя структуру связи: — Жена перед Господом. Повенчанные. Слова прозвучали спокойно, но для него самого это было не эмоциональной оценкой, а обозначением типа связи, которая в зеркале держалась иначе, чем обычная привязанность. Но фантом вдруг начал меняться, и Нил сначала воспринял это не как изменения внешности, а как разрушение устойчивости формы, когда образ перестаёт поддерживать собственную структуру. Лицо женщины осунулось. Кожа потемнела. Плечи сгорбились. Волосы начали выпадать целыми прядями, а тело будто медленно высыхало изнутри. — Болезнь, — произнёс Джостен, уже собирая признаки в понятную причину. — Долгое разрушение формы.   Мужчина закрыл глаза. Фантом продолжал разрушаться. Волосы осыпались, пальцы становились тоньше, а черты лица искажались под тяжестью болезни. Рак. Нил понял это почти сразу, потому что структура распада соответствовала тому, что он уже видел раньше, где болезнь оставляет след даже после ухода. И вместе с этим он увидел ещё один слой, который сначала ощущался как слабое напряжение в глубине связи. Золотая нить оставалась на месте, однако она становилась всё тоньше, потому что мысли мужчины постепенно отпускали её, и для Нила это ощущалось не как решение, а как естественное ослабление удержания. Ей становилось тяжелее сохранять форму. Тяжелее оставаться рядом. И он смотрел на это уже как на процесс, который завершается не мгновенно, а через постепенное исчезновение того, что ещё недавно было удержано взаимно, даже если теперь удержание осталось только с одной стороны. Нил некоторое время смотрел в зеркало так, будто пытался отделить то, что видит, от того, что уже начал понимать. Первой мыслью было то, что его действительно позвали ради этого — незакрытой связи, застрявшей души, того самого состояния, которое обычно воспринимают как «лишнее присутствие», мешающее живым, и в этом ощущении уже появлялось странное смещение восприятия, будто изображение внутри зеркала не просто показывало, а пыталось передать искажённый сигнал, который нужно было правильно расшифровать. Он чуть сильнее сжал зеркало, удерживая образ, и обратился уже не столько к мужчине, сколько к самой структуре, которая продолжала держаться в стекле. — Почему ты всё ещё здесь? Вопрос прозвучал не как допрос, а как попытка зацепиться за логику происходящего, потому что для него самого ответ должен был быть простым — удержание, привязка, ошибка, которую нужно разорвать, хотя уже в этот момент он понимал, что сигнал идёт не напрямую, а через искажения, где смысл скрывается внутри помех. Но вместо ответа пространство внутри зеркала дрогнуло иначе. Образ женщины не распался и не исчез, а как будто сдвинулся в сторону и показал не себя, а то, что было рядом с ней, и это уже не выглядело как воспоминания, скорее как попытка сообщения, переданного с нарушением, где смысл приходилось собирать не из картинок, а из их сбоев и повторяющихся фрагментов. Короткие, обрывочные вспышки. Маленькая кудрявая девочка. Руки. Смех, который не складывался в звук. Но теперь эти фрагменты уже не ощущались как прошлое — скорее как предупреждение, которое постоянно прерывалось и возвращалось, будто система пыталась показать не то, что было, а то, что может произойти. Он замолчал, не сразу осознавая, что именно видит, потому что это не было «воспоминанием» и не было чистым образом — это был повреждённый сигнал, в котором смысл удерживался на уровне вероятности. Картинка не давала готового ответа, она требовала собрать смысл самому. Девочка. Дочка. И в этот момент структура сложилась иначе. Нил медленно опустил взгляд, будто проверяя уже не изображение, а вывод, который начал формироваться через расшифровку. — Ты не просто здесь держишься, — произнёс он тише, чем раньше, больше для себя. — Ты пытаешься предупредить. Золотая нить в зеркале дрогнула сильнее, как если бы реакция на эти слова прошла по всей её длине, и вместе с этим по ней прошёл новый всплеск искажений, будто сигнал стал отчаяннее. И среди фрагментов он увидел дом. Большой кирпичный. Совершенно не тот, у которого они стояли сейчас. И это ощущалось уже не как ошибка изображения, а как указание на другой контекст, в котором всё это происходило или должно было произойти. Это совпадение не было важным само по себе, но внутри Нила оно щёлкнуло раздражением, потому что снова не сходилось с тем, что ему подали как задачу, и снова означало, что его привели не к тому выводу, который от него ожидали. Он резко выдохнул и уже почти привычно попытался отрезать связь, вернуть всё к простому разрыву, к тому, что обычно решалось быстро и без лишних слоёв. — Это не то, — пробормотал он себе под нос, больше как попытку зафиксировать границу между тем, что он ожидал, и тем, что видел. Но женщина внутри зеркала вдруг дёрнулась иначе. Не распалась. Не исчезла. А заметалась, и это движение стало ещё более резким, будто сигнал пытался пробиться сквозь помехи, удерживая одну единственную мысль. И вместе с этим пришёл новый удар образа, уже не разрозненный, а собранный в одну линию смысла. Ребёнок, и не просто ребёнок, а состояние, в котором его здоровье уже нестабильно. В этот момент понимание наконец сложилось полностью: женщина не держалась здесь как “остаток прошлого”, она удерживалась как носитель предупреждения, потому что девочка начинала повторять путь матери, и если отец не обратит внимания на её состояние сейчас, болезнь может развиться и привести к тому же исходу, но уже не как повторение судьбы, а как предотвращаемый процесс, который ещё можно остановить. Мысль ударила в Нила резко и холодно, потому что теперь это перестало быть вопросом ритуала или разрыва привязки: это было предупреждение о реальной угрозе, которую ещё можно исправить. Нил резко поднял взгляд от зеркала к мужчине, и раздражение, копившееся из-за всей этой неверной постановки задачи, сорвалось.  — Лучше следите за своим ребёнком, чем за участием в каких-то шоу, потому что если вы продолжите игнорировать её состояние, она может пойти по тому же пути, что и мать, и тогда уже будет поздно что-то исправлять. Я настаиваю на том, чтобы вы как можно скорее отвели её к врачу. Пауза была слишком короткой, чтобы кто-то успел вмешаться. Он уже шагнул вперёд, в сторону калитки, и, не дожидаясь ответа и не разбирая реакций вокруг, распахнул её, выходя из рамки происходящего.  Нил шагнул на территорию чужого дома и снова опустил зеркало на траву, аккуратно выстраивая вокруг него устойчивое поле, как если бы закреплял не предмет, а саму точку восприятия. Он вновь начал читать заклинание тем же ровным, чужим языком, и в какой-то момент позволил медальону медленно соскользнуть с запястья, не разрывая при этом концентрации. Сразу же зеркало отреагировало иначе: Нил заметил в отражении, в проёме окна дома, лёгкое движение, неустойчивое и повторяющееся, будто чей-то силуэт качался внутри кадра, как маятник, хотя, когда он поднял взгляд напрямую, в доме не было абсолютно ничего, кроме неподвижного пространства. Это расхождение заставило его чуть сильнее сосредоточиться, и он приблизил медальон к зеркалу, позволяя тому «зацепиться» за фантом, как за нестабильный узел, который можно удержать только внешним якорем. В этот момент сущность резко отреагировала и будто вытянула из глубины пространства ещё одну душу, смещая её ближе к Нилу, и изображение в зеркале резко прояснилось. — Поймал, — коротко выдохнул Нил, фиксируя изменение. Перед ним оказался молодой парень, светловолосый, слишком “свежий” для того ощущения смерти, которое обычно сопровождало такие проявления, и он выглядел так, будто ещё не до конца осознал собственное состояние. Нил различал его так отчётливо, что на мгновение это казалось почти физическим присутствием. — Молодой, светленький, — произнёс Нил, всматриваясь. — Слишком “новый” для стабильного следа. Он слышал, как тот пытается говорить, но звук распадается на обрывки, как если бы голос застревал между мирами и не мог пройти полностью, и от этого становилось ясно, что смерть у него была недавняя и резкая. — Я слышу тебя, но ты не должен звучать так, — резко отметил Нил, нахмурившись. — Это суицид, след должен быть глухой. И это несоответствие он уже не держал в себе, проговаривая вслух, что видит и как система ведёт себя нестабильно, отмечая, что душа ведёт себя не так, как должна при таком исходе, и что сигнал  снова “ломается” на границе восприятия. — Ты не должен быть таким активным после такого типа смерти, — сказал он, чуть прищурившись. — Что-то держит тебя неправильно. Сжав  кулон в руке, Нил ослабил давление своей сущности, позволяя связи немного разжаться, чтобы душа могла двигаться свободнее. — Ищи того, к кому ты тянулся при жизни, — произнёс Нил, удерживая зеркало в нужном положении. — Сейчас. Фантом резко сорвался с места и метнулся в толпу людей, обходя тех, кто стоял рядом, и при этом Нил ясно ощущал, что эти люди не имеют к нему никакого отношения, потому что связь тянулась только за одной точкой, а всё остальное было лишь фоном, через который он проходил, не задерживаясь ни на секунду. — Все остальные пустые, — спокойно констатировал Нил, следя за траекторией. — Привязка только одна. — Подождите… что именно вы сейчас сделали? — резко спросил Моро, не отрывая взгляда от Нила. — Вы его нашли? Это человек или… это уже результат ритуала? Нил его не слышал — шум толпы и резкий провал концентрации перекрывали всё, и он выругался вслух, потому что фантом буквально растворился среди зевак, как если бы его “выдернули” из стабильного канала. — Чёрт… — резко бросил Нил, сжимая челюсть, и почти сразу кинул медальон на землю, не заботясь о том, как это выглядит со стороны. — Найди его. Сейчас. — Вы вообще понимаете, что здесь происходит? Нил даже не повернул головы, только сделал глубокий вдох и резко сорвался с места, врываясь в толпу и расталкивая людей плечом, чтобы не потерять ни след, ни собственную сущность, которая продолжала двигаться впереди него, как тёмная, едва различимая тень, доступная только его восприятию. — Не теряйся… — коротко бросил он уже не людям, а тому, что шло впереди, почти с раздражением. Тень мелькала между фигурами, уходила в сторону, снова появлялась, и толпа расступалась перед Нилом хаотично, пока он наконец не выхватил взглядом сцену у края движения: молодой фантом стоял рядом с женщиной средних лет, которая плакала так, будто удерживала в себе что-то, что уже невозможно было вернуть. Нил замер на долю секунды, фиксируя связь, и сразу понял направление. — Он твой, — сказал он женщине ровно, без лишних эмоций, и та, не до конца понимая происходящее, всё же кивнула сквозь слёзы. Он коротко взял её за руку и почти сразу же повёл прочь из толпы, не замедляя шаг, проходя мимо людей и игнорируя голос Жана, который продолжал задавать вопросы где-то позади, теряясь в общем шуме. — Потом, — отрезал Нил, не оборачиваясь. Вернувшись к месту, где он оставил медальон, он на мгновение застыл: артефакта там не было. — Серьёзно… — выдохнул он, и в голосе впервые проскользнуло чистое раздражение. Почти сразу он заметил руку оператора, который протягивал ему медальон обратно, будто ничего особенного не произошло. — Ты что вообще делаешь? — резко бросил Нил, забирая артефакт. — Никогда не трогай это. И только подняв взгляд, он узнал человека. — Крис, твою мать…— выругался он тише, уже с другим оттенком злости. — Я же сказал, к моим вещам не прикасаться. После съёмок подойдёшь ко мне. Обязательно. Нил двинулся дальше к калитке, всё ещё чувствуя, как внутри остаётся раздражение, смешанное с необходимостью удерживать контроль над сущностью, и мысленно уже прикидывая, как потом отрывать её от очередного “любопытного идиота”, который решил, что рабочие инструменты можно брать руками.