Новые Евы

      Маленькая, как у ребёнка, ножка, жалобно хрустнув, не в первый и не в десятый раз налетела на корень. По ткани короткой рубашечки, ещё недавно стерильно-белой, начало растекаться очередное грязно-бурое пятно. Но это было неважно. Ничего не было важным здесь, между непроглядной тьмой с одной стороны, приближающимися огнями фонарей и лаем собак ‒ с другой, кроме одного ‒ собственной свободы.       В очередной раз поднявшись, она кинулась в густую, хоть ножом режь, темноту. Со свистом хлестали по почти детскому личику розги веток, хищно вгрызались в фарфоровую кожу колючки кустарника. Но вот босые ножки сделали шаг в пустоту, «Не кричи! Только не кричи! ‒ пронеслось в голове их хозяйки, ‒ иначе всё будет зря!».       Конечно, ей было больно! Да ещё и так, как, наверное, никогда раньше. Казалось, словно девушка была фарфоровой куклой, её тело разлетелось на кусочки от удара о дно каменистой балки. Крышкой страшного гроба на неё опустилась тьма... Забвение было недолгим. Строгой жилистой рукой ледяные струи вытащили её из забытья. Река! Ну, хоть что-то, похожее на везение за этот жуткий день!       Не с первой и не со второй попытки пересилила она боль, сковавшую всё тело. Чёртовы камни, словно нарочно, так и норовили выскочить из-под ног. Глинистый склон с торчащими наверху ветками кустарника, окончательно превратили кипенно-белую ткань в грязные лохмотья, на руках и коленях, казалось, не осталось ни единого лоскута кожи. Но она смогла, она забралась на этот чёртов берег! И наверху беглянку ждала очередная награда, ‒ негромкий шум почти пустого в этот час шоссе. В другой ситуации его можно было бы назвать убаюкивающим, но теперь этот смутный гул означал кое-что другое, ‒ надежду, надежду на спасение, на жизнь, непохожую на жизнь лабораторной крысы.       Два галогенных луча выхватили её из царящей вокруг темноты. Хрупкая, вся в грязи и собственной крови, дрожала она у обочины. «Не останавливайся! ‒ Почти также резко, как эта картина, прозвучал в голове чей-то холодный, расчётливый голос. ‒ Она, наверняка, связана с кем-то таким! ‒ Чёрная машина с рублеными очертаниями замедлила ход. ‒ Тебя ждёт своя!», ‒ жестокий мудрец внутри уже не говорил, он кричал. Но было поздно. Несчастная девочка уже сидела рядом с ним, кутаясь в предложенную ветровку.       ‒ Переночуешь у нас, ‒ наконец, нарушил молчание спаситель, ‒ накормим-напоим, дочь с тобой вещами поделится. Утром ты должна будешь уйти, ‒ он нарочно хотел казаться холодным и расчётливым, почти, как недавняя речушка, ‒ хоть понимаешь, ‒ он перевёл дух, ‒ почему?       ‒ П... понимаю, ‒ ей с трудом давалось каждое слово, не только от боли, сковывающей тело (наверное, были сломаны рёбра), но и от тяжести пережитого, ещё большим грузом ложившейся на её душу, ‒ ведь иначе получится, что я подвергаю опасности вашу семью, да и себя заодно.       ‒ Молодец. И ещё... Договорить ему не дали. Два синевато-белых луча тупыми, но тяжёлыми дротиками пробили машину. Но, конечно, это было совпадение! Мало ли грузовиков ездят по шоссе?! Вот только зачем он пристроился им в хвост?.. Тишину резанул пронзительный голос клаксона.       ‒ Эй, ‒ мужчина высунулся в окно (хотя, кажется, и он начал понимать в чём дело), ‒ осади! Здесь одна полоса!       ‒ Тормози! ‒ Прозвучала в ответ команда (не просьба, не требование, не приказ, а именно команда).       ‒ Твои? ‒ коротко бросил он, крепче вцепившись в руль.       Проглотив ком в горле, девушка кивнула.       ‒ О... остановитесь. Я... так не хочу, ‒ нашла она в себе силы.       ‒ Ну уж нет! ‒ Казалось, и правда, сбавившая ход машина, вновь заревела, набирая скорость. ‒ Во-первых, если всё так серьёзно, свидетеля они вряд ли оставят. А во-вторых и в главных, это будет... вроде предательства. Вот я его сейчас!       Словно старый боевой конь, привыкший понимать всадника с полувзгляда, автомобиль припустил так, как, казалось, вовсе не был способен. Злые электрические глаза начали удаляться. Но и бронированный монстр уступать, похоже, не собирался. Словно расправив страшные, чёрные, как сама ночь, крылья, он вновь готов был настигнуть свою жертву.       ‒ Ты смотри! ‒ Теперь на водительском сидении словно сидел парень немногим старше неё. ‒ Не фермеры какие-нибудь! Военная машинка! Ну ничего, через двести метров просёлок. Туда, авось, и не втиснутся!       ‒ Н... не отдавайте! Пожалуйста! Только не отдавайте! ‒ Поняв, что находится (по крайней мере, пока) у друга, она, наконец, дала волю своим чувствам, позволила себе быть слабой.       ‒ Ну, полно реветь! Сказал же, только завтра уйдёшь! Да и то ещё...       Но договорить ему не дали. Бронированный бок ещё одного фургона преградил дорогу. Визг тормозов скрыл последние слава спасителя. Перемахнув заграждение, его верный конь ринулся в пустоту. Мгновение, и всё было кончено. Последние удары стального сердца, правда, ещё поддерживали слабеющий свет стеклянных глаз, но куда им было глядеть на дне пропасти?..       Вскрикнув, девушка села на кровати. Всё ещё мало что соображая, она оглядела комнату своими и без того большими, а теперь просто огромными тёмно-зелёными глазами. Кругом было всё то же, что и в предыдущие неполных шестнадцать лет её жизни: тёмный (правда, уже начавший сереть) прямоугольник мансардного окна, на стенах ‒ выцветшие плакаты (теперь тоже прямоугольники) с героями игр и фильмов, полки с книгами, другие ‒ с давно заброшенными куклами и плюшевыми зверятами, потеснивший их музыкальный центр... И всё-таки что-то здесь было не так.       Что же? Вой койотов, доносимый поднявшимся в предрассветных сумерках ветром из степи? Точно, нет. Самые ранние воспоминания юной Евы были связаны с «большими собачками», вот также будившими её ночами. Слабый свет из-за полуоткрытой двери? И это не так. Девушка давно уже привыкла к тому, что родители, хотя и гонят её спать в детское время, сами рано встают и поздно ложатся.       Приглушённые звуки разговора, вернее, их смысл, ‒ вот, что действительно, пугало.       ‒ Я надеюсь, это он не после тебя так, ‒ это был голос матери, но, вроде как и не её, в этот час хозяйка дома говорила как полицейский, сообщающий родственникам потерпевшего о его гибели, ‒ хотя забудь, это я... просто...       ‒ Вряд ли, ‒ Ева узнала горькую усмешку отца, ‒ я ему делал бензонасос, а подвело рулевое. Это, знаешь, такое место, что... сам побаиваюсь, в общем, когда там езжу. А тут ещё и ночью, с испорченным рулевым.       Не сон! Это был не сон! Этот строгий но добрый тон человека, сделавшего её семье столько добра, эта почти отеческая любовь к детям и подросткам потом, что «у меня дома такая же», это внезапное превращение почти в юношу в минуты гнева или воодушевления... Неужели она больше никогда не увидит и не услышит ничего из этого?! Неужели исчез тот, кто казался не то, что старожилом, но, будто, одним из создателей этих мест?! Впрочем вздор! Небось, спросонья, да ещё после кошмара она что-то не так поняла! Однако, и в недоразумении (особенно, таком глупом и злом) неплохо бы разобраться.       ‒ Что там? ‒ зная, что за такое, скорее всего, «влетит», она подала голос, ‒ Док разбился?!       ‒ Да, ‒ ответила ей мать недолгой паузы, ‒ вот и подумай, кто теперь тебе поможет, когда ночами не спишь и мороженное по четыре штуки в день ешь.       ‒ И к Венди завтра не приставай, ‒ добавил после довольно долгого перерыва отцовский голос (ох уж эта его манера говорить о важном, когда разговор, казалось бы, закончен!), ‒ если она, вообще, в школе будет... Вечером к ним пойдём, все вместе. А теперь постарайся поспать хоть немного. Мучая себя, его не спасёшь.       Когда стало уже совсем светло, девушка, всё-таки, не на долго уснула (вернее, впала в забытье от изнеможения), но только затем, чтобы, с трудом заставив себя подняться через какой-нибудь час, узнать подробности. Их, впрочем, оказалось немного. Возвращаясь из Метро-сити дорогой, известной у местных, как «короткая, но трудная» (в противоположность «длинной, но лёгкой»), местный врач или, по-уличному, Док, очевидно, не справившись с управлением, проезжая по и без того небезопасному участку, оказался на дне глубокого скалистого ущелья. Там его и нашёл патруль дорожной полиции. Вот, кажется, и всё.       Хотя нет, не совсем. Судя по сбивчивым, прерываемым приступами плача, словам его вдовы (от которой ранним утром родители обо всём и узнали), на переднем сиденье ехал пассажир, судя по нескольким оставшимся длинным прядям, женщина или девушка. Что же ей понадобилось ночью в машине примерного семьянина? Куда она могла ехать? Где и что делает теперь? И почему всё это, чёрт возьми, было так похоже на её ночной кошмар?!       С этими мыслями Ева вышла на улицу, волоча за собой школьную сумку. Теснясь и переплетаясь под копной тёмно-каштановых, почти чёрных волос, они, порой, складывались в настолько бредовые сочетания, что требовалось прилагать отдельные (и очень немалые) усилия для того, чтобы отогнать от себя подобную ерунду. Это сослужило девушке плохую службу. Ведь если бы не подобные, не всегда разумные и не всегда здравые размышления, она, известная своим умением подмечать в обыденном даже самые мелочи, могла бы заметить как-то странно летящую птицу, ещё и хищно поблескивавшую единственным глазом в лучах утреннего солнца.       А ещё она была объектом постоянных насмешек подруг за свою не вполне здоровую тягу к парням (особенно тем, кто постарше). Но и появлению высокого и по-своему красивого недавно окончившего университет молодого человека, которому в ближайшее время предстояло замещать их классную, особого значения Ева не придавала, пока не придавала...