Проповедник

Книга первая: «Пепел вместо молитвы» Арка I: «Уголья веры» Глава 1. Свечник, холера и добрая весть ______________________________________________________________________________ В Новиграде огонь стоил денег. Огонь в домах богачей горел ровно, не коптил, пах пчелиным воском и благочестием. Огонь в храмах стоял в бронзовых чашах, отражался в золоте и гладких лбах священников. Огонь в борделях был красный, жирный, ленивый, как кот у печки. А в кварталах бедноты огонь был жалкий: лучина, обломок свечи, уголь в глиняной плошке, последнее тепло перед тем, как ночь начнёт жевать пальцы. Томаш Заремба делал свечи для всех. Для храмов — длинные и ровные, с тонким фитилём, чтобы горели красиво и не плевались воском на сапоги добрым людям. Для лавок — короткие, дешёвые, пахнущие салом. Для борделей — красноватые, с примесью какой-то вонючей дряни, которую хозяйки называли «ароматом страсти», а Томаш называл «срамом за три гроша». Для собственного дома свечей обычно не оставалось. — Потому что сапожник без сапог, — говорил Томаш, вытирая ладони о передник. — А свечник без света, — добавляла Марта, его жена. — Зато с запахом, — говорил Радек. — Молчи, умник, — отвечал отец. — Умник — это бедняк, который ещё не понял, почему он бедняк. Радославу Зарембе было восемнадцать, и ему казалось, что он понял уже почти всё. Во всяком случае, больше отца. Отец всю жизнь плавил воск, скручивал фитили и сгибал спину, а в итоге имел лавку размером с приличную конюшенную будку, долги за три месяца и сапоги, которые промокали даже в сухую погоду. Радек не хотел такого будущего. Он хотел сапоги с толстой подошвой, камзол без заплат и лицо человека, которого на рынке не толкают плечом, будто он тележка с гнилой репой. Марта говорила, что хотеть не вредно. — Вредно, — спорил Томаш. — Очень вредно. Человек, который много хочет, либо ворует, либо молится, либо идёт в солдаты. — А если работает? — Тогда он хочет мало. Младшая сестра Радека, Мирка, смеялась над этим так звонко, что соседская коза за стеной начинала мекать в ответ. Мирке было десять. Она была худая, быстрая и наглая. Умела пролезть туда, куда не пролезала кошка, умела украсть яблоко из корзины так, что торговка ещё и благодарила её за улыбку, умела плакать одним глазом, если надо было разжалобить взрослого. На левой щеке у неё была маленькая тёмная родинка. Радек часто говорил, что это метка беса. — Сам ты бес, — отвечала Мирка. — Я красивая. — Красивая ты будешь, когда перестанешь таскать еду с рынка. — Тогда я буду голодная. — Зато честная. — Честных хоронят легче, они тонкие. За такие слова Марта шлёпала её полотенцем, Томаш бурчал, что девке нужен ремень, а Радек отворачивался, чтобы не показать, что смеётся. Жили они в переулке Гнилых Бочек, хотя бочек там давно не было, а гнило всё остальное. Стены домов стояли криво, будто пьяные. Вода в канавах была зелёная. Крысы там ходили без страха, потому что давно поняли: в этих кварталах человек не всегда выше крысы в пищевой цепи. Но люди всё равно жили. Ругались, торговались, рожали детей, били детей, хоронили детей, пили кислое пиво, дрались за место у колодца, сплетничали, женились, изменяли, молились, воровали, просили в долг и обещали вернуть после ярмарки. Жизнь, как говорила Марта, была похожа на старый котёл: грязная, в трещинах, но пока не протекает — грех жаловаться. Первым заболел мальчишка кожевника. Сначала говорили, что объелся кислой рыбы. Потом — что его сглазила старая Злата, травница с улицы Мыловаров. Потом — что в порт пришёл корабль с юга, а в трюме у него лежали мёртвые матросы. Потом перестали говорить, потому что заболела жена кожевника, потом сам кожевник, потом две прачки, потом старик, продававший жареные каштаны у моста. Холера, говорили одни. Катріона, говорили другие, хотя большинство не знало, что это такое, но слово звучало богаче, чем холера. Мор, говорили третьи. Чума, говорили четвёртые, потому что им нравилось пугать. Для бедных разницы не было. Болезнь приходила в дом без стука, садилась за стол, ела из твоей миски, пила из твоего ковша, а потом выбирала, кого забрать первым. Марта заболела на рассвете. Она встала, как всегда, раньше всех, чтобы поставить воду, замесить тесто и успеть к богатым домам забрать бельё. Радек проснулся от звука разбитой кружки. Мать сидела на полу, держалась за живот и смотрела на свои босые ступни с таким удивлением, будто видела их впервые. — Мам? Она хотела ответить. Вместо ответа её вырвало водой. Томаш послал Радека за лекарем. Лекарь жил на улице, где мостовая была выложена камнем, а не утоптана дерьмом. У него была чистая вывеска с нарисованной чашей и змеёй. Дверь открыл слуга с лицом, которое сразу говорило: здесь бедным не рады. — Мать помирает, — сказал Радек. — Живот крутит, рвёт, холодная вся. Придите. — Мастер занят. — Я заплачу. Слуга посмотрел на его сапоги. — Чем? Радек достал из-за пазухи три медяка. Последние. Те, что копил на нож с костяной рукоятью у торговца под аркадой. Слуга даже не улыбнулся. Улыбка была бы милосерднее. — За три медяка мастер может посоветовать кипятить воду. — Да чтоб твой мастер сам кипел. Дверь закрылась. Радек ударил в неё кулаком. Раз, другой. На третий из соседнего окна выглянула женщина в чепце и сказала, что позовёт стражу. Он плюнул на порог и побежал обратно. Марта умерла к вечеру. Не сказала ничего мудрого. Не благословила детей. Не попросила мужа беречь себя. Не открыла внезапно тайну, что в старом сундуке спрятано золото. Она просто долго хрипела, потом перестала. Томаш сидел рядом, держал её руку и повторял: — Марта. Марта. Марта. Как будто имя было крючком, которым можно вытащить человека обратно. Мирка стояла у стены, прижав к груди деревянную лошадку, которую отец когда-то вырезал ей из обломка ящика. Лошадка была уродливая, с одной ногой короче другой, но Мирка всё равно говорила, что это кобыла нильфгаардского императора. — Она спит? — спросила Мирка. Радек хотел сказать правду. Потом посмотрел на отца и соврал: — Да. Мирка кивнула. Она была умная девочка и поняла ложь сразу. Но иногда дети дают взрослым соврать, чтобы тем было не так стыдно. Томаш заболел через два дня. Он держался дольше. Мужики часто держатся дольше, если рядом есть дети и долги. Он даже пытался работать: сидел у чана, плавил воск, трясущимися руками вытягивал фитиль и ругался, когда капал мимо формы. — Ложись, — сказал Радек. — Сам ложись. — Ты сдохнешь. — Все сдохнем. Вопрос — кто перед этим заплатит за воск. — Да плевать на воск! Томаш поднял на него глаза. Жёлтые, мутные, злые. — Плевать? Хорошо. Плюнь. Потом скажи гробовщику, чтоб он мать твою за спасибо закопал. Потом хозяину лавки скажи, чтоб долги простил. Потом Мирке скажи, чтоб ела воздух. Плюнь, сын. Плевок бесплатный. Радек замолчал. На третий день отец уже не вставал. На четвёртый начал бредить. Звал Марту, ругался с каким-то покупателем, которого не было, просил подать чистый фитиль. Один раз схватил Радека за рукав и сказал очень ясно: — Не иди туда, где тебе обещают смысл. — Куда? — спросил Радек. Но отец снова ушёл в бред. К ночи он умер. Радек не плакал. Не потому что был крепкий. Просто внутри что-то застыло, как воск, забытый в холодной форме. Мирка заболела последней. Радек тогда уже знал все советы, которые бедному человеку дают вместо помощи. Кипятить воду. Жечь можжевельник. Не выпускать дурной воздух. Молиться. Не молиться, потому что боги могут решить, что ты слишком настойчив. Повесить над дверью чеснок. Повесить над дверью подкову. Повесить над дверью дохлую курицу. Не пить из колодца. Пить только из колодца. Не есть. Есть, пока можешь. Держаться. Смириться. Он перепробовал всё, кроме дохлой курицы. Курицу негде было взять. Старую Злату он нашёл у Мыловаров. Травница жила в каморке, где пахло сушёной мятой, плесенью и кошками. Злата была маленькая, сморщенная, с пальцами, похожими на корешки. Когда-то она давала Мирке настой от кашля и брала за это не деньги, а обрезки воска. — Уходи, парень, — сказала она, едва увидев Радека. — Я не лечу мор. — Она маленькая. — Мор не спрашивает возраст. — Ты же ведьма. Злата посмотрела на него устало. — Ведьма, когда надо обвинить. Бабка, когда надо принять роды. Травница, когда надо, чтоб понос прошёл. Старая сука, когда платить пора. Вы уж определитесь. — Помоги. — Не могу. — Соври тогда. Она дала ему мешочек с сухими листьями. — Завари. По ложке. Тепло пусть пьёт. Может, легче станет. — А выживет? Злата долго молчала. — Если выживет, скажешь, что помогла. Если умрёт, скажешь, что отравила. Так оно обычно и бывает. Радек хотел ударить её. Не ударил. Взял мешочек и ушёл. Мирка умирала тихо. Тише матери, тише отца. Лежала на соломенном тюфяке, смотрела в потолок и иногда шевелила губами. — Воды? — спрашивал Радек. Она качала головой. — Болит? Кивок. — Сильно? Пожала плечом. — Не ври. — Сам не ври, — прошептала она. Он сел рядом. — Я не вру. — Врёшь. Говоришь, что всё будет. Радек не нашёл ответа. Она повернула к нему лицо. Родинка на щеке казалась темнее, чем обычно. — Радек. — Что? — Если я помру, лошадку не продавай. — Дура. Не помрёшь. — Врёшь. Он сжал зубы. — Не продам. — И сам не помирай. — Постараюсь. — Плохо стараешься. У тебя лицо, как у папки, когда он считал долги. Она почти улыбнулась. Потом вдруг сказала: — От тебя пахнет дымом. — У нас свечи, Мирка. Конечно, пахнет. — Нет. Не так. — Спи. — Не продавай лошадку. — Не продам. Мирка умерла под утро. Солнце ещё не поднялось. В переулке орали кошки. Где-то соседка ругалась с мужем из-за ведра. Мирка просто выдохнула, будто устала спорить с миром, и больше не вдохнула. Радек сидел рядом до тех пор, пока в комнате не стало светло. Потом поднялся, взял деревянную лошадку и сунул её за пазуху. Похороны бедняков делаются быстро. Не потому что бедняки меньше любят мёртвых, а потому что за лишний день тоже надо платить. Марту и Томаша уже успели закопать за городскими стенами, в сырой земле, где могилы стояли тесно, как нищие в очереди за похлёбкой. Мирку положили рядом с ними. Священник пришёл усталый, прочитал слова так быстро, будто боялся, что его тоже закопают, если задержится. — Вечный Огонь примет чистую душу, — сказал он. Радек посмотрел на яму. На маленький свёрток в дешёвой ткани. На грязную землю. — А раньше он где был? — спросил он. Священник осёкся. — Что? — Когда она звала. Священник нахмурился. На лице его появилось выражение человека, которому задали вопрос не по чину. — Скорбь мутит твой разум, сын мой. — Удобно. — Что удобно? — Всё, что вам не нравится, мутит разум. Священник хотел ответить. Но, видно, передумал. Бедняк, потерявший всю семью, мог сорваться, а священники не любили, когда их трогали руками. Поэтому он только сделал знак огня, пробормотал конец молитвы и поспешил уйти. Радек остался у могилы один. Он не знал, сколько простоял. Время после смерти близких ведёт себя подло: то несётся, как вор с кошельком, то тянется, как кишка из распоротой свиньи. Ему казалось, что он стоял день. Может, час. Может, меньше. — Тяжёлое горе. Голос был мягкий. Не сладкий, нет. Сладким голосам Радек бы не поверил. Этот был тёплый и усталый, как плащ, наброшенный на плечи после дождя. Рядом стоял человек в тёмной одежде с вышитым знаком Вечного Огня на груди. Не толстый. Не прилизанный. Лицо у него было постное, узкое, с маленькими внимательными глазами. В руке он держал свёрток. — Проваливай, — сказал Радек. — Непременно. Только сперва возьми. Человек протянул свёрток. Внутри оказался хлеб. Настоящий, не серый кирпич из отрубей и опилок, а хлеб с коркой. Ещё кусок сыра и маленькая фляжка. Радек смотрел на еду. Желудок болезненно сжался. — За это молиться надо? — Желательно есть. Молиться на голодный желудок трудно. Мы пробовали. — Кто «мы»? — Те, кто ещё помнит, что вера начинается не с кафедры, а с миски. Радек хмыкнул. — Красиво врёшь. — Стараюсь. Но хлеб настоящий. Радек взял свёрток. Не поблагодарил. — Как зовут? — спросил человек. — А тебе зачем? — Чтобы не называть тебя «сын мой». Ты, кажется, от этого звереешь. Радек неожиданно для себя фыркнул. — Радослав. Радек. — Гуго Рейс. Служитель Вечного Огня. — Сочувствую. — Мне часто. Гуго сел прямо на мокрую землю у могилы. Не поморщился. Это Радека почему-то разозлило сильнее, чем если бы тот стал читать проповедь. — Чего тебе? — спросил Радек. — Сказать, что ты не один. — Так я как раз один. — Сейчас — да. Не обязан оставаться. Радек разломил хлеб. Ел быстро, почти не жуя. Сыр оказался солёным, жирным, прекрасным. Он ненавидел Гуго Рейса за этот сыр. — Вы всех сирот кормите? — спросил он. — Кого можем. — Щедро. — Не очень. Щедрость — это когда отдаёшь своё. Мы чаще отдаём то, что нам пожертвовали люди, которые хотят спать спокойно. — И спят? — Бог весть. Некоторые храпят. Радек снова почти улыбнулся. Потом вспомнил Мирку и перестал. Гуго молчал. Это тоже было умно. Большинство людей рядом с горем начинали говорить, потому что боялись тишины. Гуго тишины не боялся. Или хорошо притворялся. — Она была маленькая, — сказал Радек. — Знаю. — Ничего ты не знаешь. — Верно. Не знаю. Но вижу. — Все видят. Толку? — Иногда человеку надо, чтобы кто-то видел и не отворачивался. Радек сжал хлеб так сильно, что мякиш полез между пальцев. — Где ваш Огонь был? Гуго посмотрел на свежую могилу. — Вопрос простой. Ответы на простые вопросы обычно мерзкие. — Отвечай. — Огонь был там, где люди позволили ему быть. В храме. В чашах. На алтарях. В руках тех, кто пришёл помогать. И не был там, где люди закрыли двери, испугались заразы, спрятали зерно и подняли цену на лекаря. — Значит, виноваты люди? — Часто. — Очень удобно для Бога. — Богам вообще удобно. Людям хуже. Радек поднял взгляд. — Тогда зачем ты служишь? Гуго долго тёр пальцами край рукава. — Потому что если не служить ничему, останется служить только себе. А я себя знаю. Дрянной господин. Это был хороший ответ. Слишком хороший. Через три дня Радек пришёл к дому Вечного Огня. Он сказал себе, что пришёл за похлёбкой. Потом — что за работой. Потом — что посмотреть. Человек много чего говорит себе, когда уже принял решение, но ещё стыдится его. В храмовом дворе кормили бедных. Не всех. На всех никогда не хватало. Но очередь стояла длинная, и в конце её люди держались за миски так, будто держали доказательство собственной жизни. Радек получил похлёбку из репы, капусты и чего-то мясного, что лучше было не опознавать. Съел. Получил кусок хлеба. Съел и его. Гуго нашёл его у стены. — Вернулся. — Похлёбка бесплатная. — Ничего бесплатного не бывает. — Знал, что скажешь. — Тогда ты умнее половины прихожан. Гуго повёл его не в сам храм, а в пристройку за ним. Там пахло кожей, потом, мокрой шерстью и железом. На скамьях сидели мужчины в тёмной форме. Кто-то чистил сапог. Кто-то точил нож. Кто-то спал, опустив подбородок на грудь. На стене висел знак Вечного Огня и под ним — несколько дубинок, два арбалета, связки верёвок. — Это кто? — спросил Радек. — Охотники. — На зверьё? Один из мужчин поднял голову и ухмыльнулся. У него был сломанный нос и левый глаз, смотревший чуть в сторону. — На зверьё тоже. Если зверьё на двух ногах, колдует, гадит в колодцы и портит бабам молоко. — Бруно, — сказал Гуго спокойно. — У юноши умерла семья. Ухмылка исчезла не от стыда, а от скуки. — У всех кто-то умер. — Именно поэтому ты иногда молчишь, но редко вспоминаешь. Бруно сплюнул в сторону. Гуго повернулся к Радеку. — Тебе нужна работа. Нам нужны руки. Сначала будешь носить воду, чистить оружие, стоять в оцеплении. Никакого героизма. — А потом? — Потом станет видно. — Кого вы ловите? — Тех, кто служит скверне. Ведьм. Колдунов. Нелюдей, если нарушают закон. Людей, если прячут скверну. — И вы точно знаете, кто виноват? Гуго посмотрел на него внимательно. — Нет. Ответ сбил Радека с толку. — Нет? — Точно знает только дурак или святой. Дураков много, святых не встречал. Поэтому есть дознание, свидетели, признаки, признания. — Признания выбивают? Бруно хохотнул. Гуго не улыбнулся. — Иногда люди говорят правду только после боли. — А иногда после боли говорят, что угодно. — Иногда. — И что тогда? — Тогда грех на тех, кто не сумел отличить. — А если не хочет отличать? Гуго вдруг стал старше лицом. — Тогда это уже не служение. Тогда это ремесло палача. Радек посмотрел на дубинки. На верёвки. На знак огня. — Зачем я вам? — Потому что тебе нужен виноватый. Эти слова ударили точнее, чем пощёчина. — Осторожнее. — Я и так осторожен. Виноватый тебе нужен, Радослав. Иначе придётся признать, что твоя мать, отец и сестра умерли просто так. От грязной воды, бедности, крыс, жадности лекаря, страха соседей и болезни, которой плевать на имена. Человеку трудно жить с «просто так». — А ведьма легче? — Ведьма понятнее. — Значит, ты хочешь мне соврать. — Нет. Я хочу дать тебе направление. А соврёшь ты себе сам, если захочешь. Радек должен был уйти. Не ушёл. Так он стал младшим служкой при охотниках Вечного Огня. Сначала ему действительно поручали простое. Чистить сапоги. Сушить плащи. Носить воду. Слушать проповеди. Стоять у дверей, пока старшие допрашивали. Не смотреть в щели. Не задавать вопросов. Если задавать — только после. Если после — лучше не задавать. Ему выдали тёмную куртку без знаков, грубые штаны, ремень и деревянную дубинку. — Меч заслужить надо, — сказал Бруно. — Дубинкой тоже можно наставить на путь истинный. Особенно если бить по коленям. Радек учился быстро. Быстрые ученики нравятся начальству и пугают умных людей. Он научился стоять прямо, молчать, когда кричат другие, смотреть поверх головы задержанного, чтобы не встречаться глазами. Научился, что слово «скверна» можно произносить вместо десятка других слов: бедность, зависть, болезнь, страх, чужая вера, чужая кровь, женская самостоятельность, эльфийские уши, магия, невезение. Но по ночам он всё ещё доставал деревянную лошадку Мирки и держал её в ладони. Никому не показывал. Даже себе старался не показывать слишком долго. Первую казнь он увидел через месяц. Старую Злату взяли на рассвете. Радек узнал об этом, когда Бруно бросил ему связку верёвок. — Пошли, свечник. Твоя мыловарская бабка попалась. — Какая бабка? — Злата. Та, что травы сушит, кошек кормит и младенцев в козлов превращает. Не делай такое лицо, а то решу, что она и тебя поила. У Радека сжалось горло. — За что? — За ведьмовство, — сказал Бруно с наслаждением человека, который любит очевидные ответы. — Что она сделала? — А ты думаешь, ведьмы каждое утро отчёт пишут? У мельника сын умер после её отвара. У прачки молоко скисло. У Матильды Рыжей третий выкидыш. Ещё нашли куклу из тряпок. — Куклу? — С булавками. Позже Радек увидел эту куклу. Тряпичная, грязная, с двумя пуговицами вместо глаз. Булавок не было. Их, возможно, воткнули потом. Возможно, нет. В таких делах «возможно» быстро умирает, если рядом есть толпа. Злату вывели на площадь перед полуднем. Площадь была забита народом. Люди пришли заранее, заняли места, как на ярмарочное представление. Торговка семечками кричала громче проповедника. Дети сидели на плечах у отцов. Кто-то принёс пиво. Кто-то ругался, что плохо видно. У одной женщины на руках спал младенец; когда толпа ревела, он вздрагивал, но не просыпался. Старую Злату привязали к столбу. Она выглядела меньше, чем в своей каморке. Без мешочков с травами, без кошек, без резкого запаха мяты и плесени она была просто старой женщиной. Очень старой. Очень уставшей. Радек стоял в оцеплении. Рядом с ним Бруно ел яблоко. — Хороший день, — сказал Бруно. — Сыровато. — Для костра сухо найдётся. Для ведьмы всегда находится. На помост поднялся священник. Не Гуго. Другой. Широкий, гладкий, с голосом, который перекатывался над площадью, как бочка по мостовой. Он говорил о скверне. О невинных детях. О тёмных силах, которые проникают в город через слабость, похоть, жадность и женское лукавство. О Вечном Огне, который не карает, а очищает. Толпа слушала жадно. Люди любят, когда им объясняют, почему их беды не их вина. Злату спросили, признаёт ли она вину. — Я давала травы, — сказала она. — Громче! — крикнул кто-то. — Я давала травы, — повторила Злата. Голос у неё был сухой. — От кашля. От живота. От крови после родов. От глистов. От страха не давала. От дурости тоже. Толпа загудела. Священник поднял руки. — Слышите? Гордыня говорит её устами. — Мои уста, — сказала Злата. — Чем хочу, тем и говорю. Кто-то бросил в неё ком грязи. Попал в плечо. Бруно доел яблоко и сунул огрызок Радеку. — Держи. — Сам держи. — Гордый стал, служка. Священник продолжал. Потом капитан охотников, Вальтер Крейц, человек с тонкими губами и спокойными глазами, подошёл к Радеку. Крейц редко говорил. Когда говорил, люди слушали. — Факел. Радек не понял. — Что? — Возьмёшь факел. Поднесёшь к дровам. У Радека похолодели пальцы. — Я? — Ты. — Почему? Крейц посмотрел на него без злости. — Потому что первый огонь лучше запомнить правильно. — Я только служка. — Сегодня станешь полезнее. Радек хотел сказать, что не может. Что знает эту старуху. Что она давала Мирке настой. Что она, может, злая, может, грубая, может, врёт, может, брала лишний медяк у тех, кто боялся за ребёнка, но ведьма ли? Откуда ему знать? Откуда им всем знать? Но вокруг была площадь. Толпа. Бруно. Священник. Крейц. Знак Вечного Огня на красном полотне. И внутри него была яма, в которой лежала Мирка. Крейц вложил ему в руку факел. — Не бойся, — сказал он тихо. — Слабость — это дверца. Через неё входит скверна. Факел был тяжёлый. Или рука стала слабой. Радек сделал шаг. Злата увидела его. Узнала. Конечно, узнала. Старые люди помнят лица тех, кто приходил просить помощи, потому что потом эти лица часто возвращаются с камнями. — Мальчик свечника, — сказала она. Толпа не услышала. Радек услышал. — Молчи, — прошептал он. — Сестра твоя? — Молчи. — Умерла? Он стиснул зубы так, что заболела челюсть. — Молчи, старая. Злата опустила глаза. Потом вдруг сказала: — Я не спасла её. — Знаю. — И не убивала. Он поднял факел. Священник запел молитву. Толпа подхватила. Слова смешались в один гул. Вечный Огонь, очисти. Вечный Огонь, защити. Вечный Огонь, пожри скверну. Люди пели всё громче, будто боялись услышать что-нибудь другое. Злата смотрела не на огонь. На Радека. — Руки потом мой, — сказала она. Он замер. — Что? — Руки мой. Долго. Всё равно не поможет, но мой. Крейц сзади произнёс: — Исполняй. Радек поднёс факел к соломе. Сначала ничего не произошло. Сырая солома задымила, зашипела, выплюнула тонкую белую струйку. Кто-то в толпе засмеялся. Бруно выругался. Потом масло взялось. Пламя лизнуло дрова, робко, потом жаднее. Огонь всегда робок только первую секунду. Толпа заревела. Радек отступил. Злата не кричала сразу. Это было хуже. Она сжала губы, запрокинула голову, пальцы её вцепились в верёвку. Потом, когда пламя добралось до подола, она вскрикнула. Не как ведьма. Не как служительница тьмы. Как человек. Потом крик стала есть толпа. Люди плакали от восторга. Кто-то упал на колени. Женщина с младенцем подняла ребёнка над головой, чтобы тот увидел очищение, хотя ребёнок всё ещё спал. Мужик рядом с Радеком шептал: «Слава Огню, слава Огню, слава Огню», и на лице у него было счастье. Радек смотрел. Огонь ел ткань, волосы, кожу, имя. Старуха исчезала, а вместо неё появлялась ведьма, потому что так было легче всем. Даже ему. Особенно ему. «Она не спасла Мирку», — подумал он. Но другая мысль, маленькая и мерзкая, как червь в яблоке, шевельнулась глубже: «И ты тоже». Он задавил её. Когда всё закончилось, площадь ещё долго не расходилась. Люди обсуждали, как горела ведьма. Хорошо ли горела. Долго ли. Кричала ли по-человечески или по-демонски. Один сапожник уверял, что видел, как из дыма вылетела чёрная птица. Другой спорил, что это была тряпка. Третий сказал, что тряпки у ведьм тоже бывают бесовские. Бруно хлопнул Радека по плечу. — Ну вот. Теперь мужчина. Радек посмотрел на него. — Я был мужчиной и утром. — Утром ты был мальчишкой с дубинкой. Теперь знаешь, как пахнет правда. Радек ничего не ответил. Гуго Рейс стоял у края площади. Их взгляды встретились. Гуго не улыбался. Не одобрял. Не осуждал. Только смотрел. Радеку вдруг захотелось подойти и ударить его. Или спросить, почему тот дал ему хлеб. Или сказать, что Злата велела мыть руки. Он не подошёл. Вечером Радек вернулся в пристройку за храмом. Ему дали кружку пива. Кто-то сказал тост. Кто-то пошутил, что первый костёр всегда как первая баба: много дрожи, мало умения, зато помнится. Бруно смеялся. Крейц велел ему завтра явиться раньше: будет обучение по дознанию. Радек кивнул. Потом пошёл во двор, к бадье. Вода была холодная. На поверхности плавали щепки и жирные разводы. Он окунул руки. Потёр ладони. Потом ещё. Потом взял песка и стал скрести пальцы, ногти, запястья. Кожа покраснела. Под ногтями заболело. Он тёр, пока вода не стала мутной. — Крови нет, — сказал кто-то за спиной. Радек обернулся. У стены стоял Гуго. — Что? — Говорю, крови нет. Ты не резал. — Я и не мою кровь. — А что? Радек посмотрел на свои руки. Они были чистые. Обычные руки. Пальцы чуть дрожали. На большом пальце старая мозоль от свечных фитилей. Под ногтем — песок. Никакой крови. Никакого пепла. — Не знаю, — сказал он. Гуго подошёл ближе. — Лучше, если узнаешь. — Лучше для кого? — Для тех, кого ты потом будешь судить. Радек усмехнулся. Усмешка вышла чужая. — Её уже осудили. — Да. — Она ведьма была? Гуго молчал. Радек поднял на него глаза. — Была? — Я не вёл дело. — Удобно. — Очень. Радек снова начал мыть руки. — Тогда зачем всё это? Гуго долго не отвечал. Во дворе пахло дымом, мокрой землёй и кислой похлёбкой. Из пристройки доносился смех охотников. — Потому что люди боятся тьмы, — сказал наконец Гуго. — А когда боятся, им нужен огонь. — Даже такой? — Особенно такой. Радек вытащил руки из воды. — Я сделал правильно? Гуго посмотрел на него. Теперь в его лице не было ни мягкости, ни тепла. — Ты сделал то, что от тебя требовали. — Я спросил не это. — Знаю. Ответа не последовало. Радек ждал. Потом понял, что ответа не будет. Или, хуже, что это и был ответ. Ночью он долго не мог уснуть. В общей комнате храпели охотники. Кто-то скрипел зубами. Кто-то во сне бормотал молитву. За стеной капала вода. Где-то в городе звонил колокол: то ли по умершим, то ли к поздней службе, то ли просто потому, что Новиград любил напоминать людям, что время идёт, даже если у них оно остановилось. Радек достал из-за пазухи деревянную лошадку Мирки. Держал в ладони. От фигурки пахло старым деревом, воском и домом, которого больше не было. Радек поднёс её к лицу и вдруг понял, что от его собственных рук пахнет дымом. Не свечным. Другим. Он сжал лошадку так сильно, что край впился в кожу. — Я сделал правильно, — прошептал он. Никто не ответил. Да и некому было.