Проповедник

Глава 5. Первая заповедь К тракту они вышли под утро. Дождь к тому времени стал мелким, злым и почти невидимым. Он не падал с неба, а висел в воздухе, забивался под воротник, в раны, в сапоги, в волосы, в глаза. Земля под ногами раскисла. Лес по обе стороны дороги стоял чёрный, мокрый и безмолвный, будто тоже видел Липки и теперь делал вид, что не при чём. Геральт шёл впереди, ведя Плотву под уздцы. Не спешил. Не оглядывался часто. Иногда только бросал короткий взгляд на Радека, чтобы убедиться, что тот ещё идёт, а не упал лицом в грязь и не решил там остаться. Радек шёл. Это было всё, что он мог о себе сказать. Бедро и бок болели. Пальцы на правой руке плохо слушались — слишком крепко держал меч, слишком много ударов им принял. Левая ладонь всё ещё помнила факел. Хотя факела уже не было. Хотя он бросил его. Хотя мокрые дрова всё равно не взялись бы. Ладонь всё равно помнила. Пальцы сжимались сами, будто держали рукоять. Или древко. Или горящую деревяшку. Радек разжал их. Потом снова сжал. Опять разжал. Геральт сказал, не оборачиваясь: — Кожу снимешь. — Что? — С ладони. Сжимаешь так, будто хочешь задушить воздух. Радек посмотрел на свою руку. — Не заметил. — Это у вас, охотников, общее? — Что? — Не замечать, что делаете руками. Радек не ответил. Дорога поднималась на холм. За холмом показалась крыша постоялого двора: низкая, серая, провисшая, с трубой, из которой лениво тянулся дым. Возле крыльца стояли две телеги. Одна с бочками, другая пустая. Под навесом жевала сено худая лошадь, похожая на старую метлу, которую забыли выбросить. Вывеска над дверью была перекошена. На ней когда-то была нарисована липа. Теперь больше походило на пятно. — «У Сухой Липы», — сказал Геральт. — Подходяще. Радек остановился. — Нет. Ведьмак всё-таки обернулся. — Что нет? Радек смотрел на вывеску. Липа. Липки. Деревня за спиной. Мокрые дрова. Лада у столба. Лешек у колодца. Крейц на боку, умерший почти аккуратно. — Не здесь. — Здесь. — Я не могу. — Можешь. Ты уже дошёл. Осталось открыть дверь и не умереть на пороге. Очень простая задача, даже для человека твоих талантов. Радек хотел сказать, что не войдёт. Хотел развернуться. Хотел идти дальше, пока ноги не кончатся, пока дорога не кончится, пока не кончится всё, что умеет помнить. Но Геральт уже пошёл к крыльцу. Пришлось идти за ним. Внутри пахло кислым пивом, мокрой шерстью, дымом, капустой и людьми, которые ночевали в дороге слишком много раз. Трое возчиков сидели у стены, уткнувшись в миски. Старик в залатанном кафтане спал за столом, положив лоб на руки. У очага дремала собака. За стойкой стоял трактирщик — круглый, лысеющий, с глазами человека, который всю жизнь считал чужие беды, пока они не начинали стоить денег. Он увидел Геральта. Потом Радека. Потом снова Геральта. — Нет, — сказал трактирщик. Геральт остановился. — Мы ещё ничего не попросили. — Тем более. — Комната. Вода. Чистая тряпка. Нитки. Водка. — У меня приличное заведение. Собака у очага громко испустила газы и не проснулась. Геральт посмотрел на неё. — Вижу. Трактирщик покраснел. — Я не пущу сюда церковных. Радек поднял голову. Плащ охотника на ведьм был весь в грязи и крови. Знак Вечного Огня на груди всё ещё держался, хотя один край оторвался. Чёрная форма делала своё дело даже мокрая, даже разорванная, даже на человеке, который сам не знал, имеет ли ещё право её носить. — Он не церковный, — сказал Геральт. Трактирщик посмотрел на Радека. — А похож. — В этом и беда. — За ним придут? — Возможно. — Тогда тем более нет. Геральт положил на стойку монету. Трактирщик посмотрел на монету. — Этого мало. Геральт положил вторую. — Это уже лучше, но если за ним придут… Геральт положил ладонь на стойку. Не ударил. Просто положил. Трактирщик посмотрел на руку. На шрамы. На белые волосы. На мечи за спиной. — Комната наверху, — сказал он. — Вторая от лестницы. Воду сейчас принесу. — Водку. — Воду и водку. — Нитки. — Жена даст. — Не жена. Нитки. Трактирщик хотел что-то сказать, но передумал. Геральт кивнул Радеку. — Наверх. Радек пошёл. Лестница скрипела под ногами. Каждый шаг отдавался в боку. На середине он ухватился за перила и вдруг понял, что больше не слышит дождя. Не слышит трактира. Не слышит собаки, возчиков, трактирщика. Только Бруно. — Ты чего творишь, свечник? Радек сжал перила. Дерево было мокрым от чужих рук. — Иди, — сказал Геральт снизу. Голос Бруно исчез. На его месте пришёл Крейц: — Ты был хорошим мальчиком. Радек сделал ещё шаг. Потом ещё. Комната оказалась маленькой. Кровать, стол, табурет, таз на полу, низкое окно с мутным стеклом. В углу — старая паутина. На стене — потёкшая копоть от свечи. Кто-то когда-то вырезал ножом на столешнице имя, потом другой человек вырезал сверху непристойность, а третий попытался всё это соскоблить и не преуспел. Геральт вошёл следом, закрыл дверь и прислонил меч к стене. — Снимай. Радек посмотрел на него. — Что? — Куртку. Пояс. Всё, что мешает не сдохнуть от грязи в ране. — Я сам. — Да кто бы сомневался. Радек попытался расстегнуть пряжку на груди. Пальцы не слушались. Металл скользил. Кровь засохла между ремнями, грязь забилась в застёжки. Он дёрнул сильнее, и бок вспыхнул так, что перед глазами стало бело. Геральт поймал его за плечо. — Сам, значит. — Не трогай. — Сегодня все такие упрямые. — Я сказал… — А я услышал. Снимай быстрее или падай. Только выбери что-нибудь одно. Радек стиснул зубы и всё-таки расстегнул верхний ремень. Потом второй. Снял перевязь. На пол упали нож, огниво, маленький мешочек с солью, пустой флакон, моток тонкой проволоки, пара крючьев и деревянный конёк. Конёк стукнулся о доску тихо. Но Радек услышал. Он замер. Геральт тоже посмотрел вниз. Игрушка была старая, потемневшая от рук, с кривой мордой и одной ногой. Грива была вырезана плохо. Лошадь, если честно, походила скорее на собаку после тяжёлой болезни, но Мирка гордо именовала её боевым конём и злилась, когда отец смеялся. Радек наклонился слишком резко. Бок прострелило болью. Он зашипел, но поднял игрушку. Геральт ничего не сказал. Это было хорошо. Радек сунул конька на стол, аккуратно, как кладут мёртвого. Потом снял куртку. Рубаха под ней была тёмной от крови. Геральт разрезал ткань ножом, осмотрел рану на боку, потом бедро. — Жить будешь. — Жаль. — Это потом решишь. Сейчас будет больно. — Уже. — Тогда будет скучнее. В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, трактирщик просунул внутрь ведро, кувшин, свёрток тряпок и бутылку. В комнату входить не стал. — Жена сказала, нитки в тряпках. — Умная женщина, — сказал Геральт. — Она велела передать, что если вы заляпаете одеяло, доплатите. — Передай, что если он умрёт, одеяло будет последней бедой. Трактирщик побледнел и исчез. Геральт взял бутылку, понюхал. — Дрянь. — Для раны? — Для раны тоже. Он плеснул водкой на тряпку. Радек сел на табурет. Стиснул край стола. Геральт начал промывать рану. Боль была хорошей. Честной. Она не спорила, не оправдывала, не обещала смысла. Она просто была. Радек почти обрадовался ей. Потом понял, что радуется боли, и его вывернуло. Не наружу. Внутрь. — Дыши, — сказал Геральт. — Дышу. — Плохо. — Как умею. — Верю. Геральт работал быстро. Руки у него были спокойные. Не мягкие, как у отца Гуго. Не точные, как у Крейца. Другие. Привыкшие не объяснять страдание, а затыкать в нём дырки, пока человек ещё не вытек. Когда ведьмак зашивал бок, Радек впервые за всё утро вскрикнул. Коротко. Стыдно. Геральт не отреагировал. Это тоже было хорошо. — Много таких видел? — спросил Радек. — Ран? — Таких, как я. Геральт протянул нитку, завязал узел. — Идиотов? — Охотников на ведьм. — Идиотов с полномочиями. Да, бывало. Радек хотел усмехнуться, но вместо этого вдохнул слишком глубоко и поморщился. — И что с ними? — По-разному. Одни умирали. Другие становились хуже. Третьи женились, заводили гусей и начинали бить детей, потому что с гусей спрос маленький. — А четвёртые? ­- Радек знал из опыта, что всегда есть кто-то ещё. Ведьмак, уже тише: — Четвёртых мало. — Что с ними? Геральт откусил нитку. — Сначала они перестают спрашивать, что с ними будет. Радек закрыл глаза. В темноте сразу появилась площадь. Не воспоминанием даже. Пространством. Он снова стоял перед столбом. Лада смотрела на него. Дрова были мокрые. Факел в руке. Крейц рядом. Бруно сзади. Семен с книжкой. Лешек живой, ещё не раненый, ещё успевающий понять. Положи факел. Радек открыл глаза. Комната была на месте. Геральт перевязывал бедро. — Ты слышал? — спросил Радек. — Что? — Ничего. — Тогда нет. — Я сказал вслух? — Пока только дышишь и скрипишь зубами. — Хорошо. — Сомневаюсь. Геральт закончил перевязку и отступил. — Теперь вода. Вымой руки. Не до костей. Радек посмотрел на таз. Вода была чистая. Почти прозрачная. Чужая. Равнодушная. Он опустил руки. Вода сразу порозовела. Радек начал тереть пальцы. На коже была кровь Нырки. Бруно. Может, Оскара. Может, собственная. Он тёр ладони, суставы, ногти, линии на пальцах. Вода темнела. Он сменил кувшином. Снова тёр. Злата когда-то сказала ему: «После вымоешь руки, мальчик свечника. Долго вымоешь. Только смотри, не перепутай воду с прощением». Тогда он не понял. Теперь понял. Поздно, как обычно. — Хватит, — сказал Геральт. Радек продолжал. — Хватит. — Не выходит. — Что? — Не могу... Ведьмак подошёл и взял его за запястье. Радек дёрнулся. Не сильно. Достаточно. Геральт держал крепко, но не ломал. — Кровь уже смыл. — Нет. — С этой руки — да. — Нет. Геральт посмотрел на него. Долго. Без жалости. Радек вдруг понял, что жалость сейчас добила бы хуже удара. — Тогда и не выйдет, — сказал ведьмак. Радек опустил голову. Вода в тазу не чернела. Только краснела. Это было хуже. Потому что не колдовство. Просто кровь. Геральт отпустил его руку. — Спать можешь? — Нет. — Есть? — Нет. — Пить? Радек посмотрел на бутылку. — Нет. — Значит, будешь сидеть и думать. Самое вредное занятие. Ведьмак сел на край кровати, вытянул ноги и прислонился спиной к стене. Казалось, он мог уснуть так же спокойно, как другой человек моргнуть. Плотва за окном фыркнула. Где-то внизу кто-то ругался с трактирщиком из-за кислого пива. Радек стоял у таза. Потом подошёл к столу. На столе лежали деревянный конёк и полевой журнал Крейца. Журнал казался чужим предметом. Не потому что принадлежал мёртвому. Вещи мёртвых быстро становятся ничьими. А потому что Радек слишком хорошо знал, для чего он был сделан. Показания. Признания. Имена. Приговор. Он сел. Открыл журнал. Первая страница была вырвана. Обрывок у корешка торчал белым зубом. На следующей странице бумага была чистая, плотная, чуть шершавая. Хорошая бумага. Для плохих дел часто брали хорошую бумагу: так приговор выглядел прочнее. Радек взял перо. Рука дрожала. Он окунул перо в чернила, которые нашёл в сумке Крейца, и написал почти машинально: Дело: Радослав Заремба. Посмотрел. Буквы были кривее, чем у Крейца. Но порядок тот же. Сначала дело. Потом имя. Потом вина. Потом всё остальное. Голос в голове сказал: Так привычнее? Радек задержал дыхание. Геральт открыл один глаз. — Опять? — Что? — Не мне? Радек молчал. Геральт вздохнул. — Понятно. Радек зачеркнул слово Дело. Чернила размазались. Он перевернул страницу. Пустая. Белая. Невыносимая. Пиши. Радек сжал перо. — Что? Геральт снова открыл глаз. — Это уже мне? — Нет. Если можешь убивать, сможешь и писать. Это легче. Иногда. — Кто ты? — спросил Радек. Геральт теперь не закрывал глаз. Голос ответил не сразу. Ты хочешь, чтобы я назвал себя Богом. Радек сглотнул. — Ты Бог? Ты хочешь хозяина. — Я хочу знать. Нет. Ты хочешь, чтобы кто-то отвечал вместо тебя. Радек смотрел на пустую страницу. — Я положил факел. Да. — Я спас её. Да. — Я убил Бруно. Да. — Нырку. Да. — Я предал их. Да. — Я сделал правильно? Голос молчал. Радек почувствовал, как внутри всё падает, падает, падает, и не находит дна. — Я сделал правильно? — повторил он тише. Голос сказал: Ты сделал. Радек закрыл глаза. Это было хуже ответа. Потому что в этом не было прощения. Не было оправдания. Не было даже осуждения, за которое можно ухватиться. Только действие. Только рука. Только он. Геральт поднялся и подошёл к столу. — Слышишь голоса? Радек не сразу понял, что вопрос был задан вслух. — Один. — Уже роскошь. Большинство слышит толпу. — Этот говорит тише. — Самые опасные так и делают. Радек посмотрел на него. — Ты думаешь, я безумен? Геральт пожал плечом. — Думаю, ты ранен, не спал, убил людей, которых знал, бросил всё, чем был, и сейчас разговариваешь с пустым углом. Слово можешь выбрать сам. — Ведьмак умеет лечить такое? — Нет. — Тогда зачем спрашиваешь? — Чтобы знать, когда тебя придётся связать. Радек почти улыбнулся. Почти. Не вышло. — Свяжешь? — Если понадобится. — Убьёшь? — Если понадобится. — Обещаешь? Геральт посмотрел на него устало. — Не проси у меня клятв. Я не жрец и не твоя новая совесть. Радек опустил взгляд. — Совести у меня нет. — Была бы — ты бы сейчас меньше драматизировал. — Я сжигал людей. — Знаю. — Нет. Не знаешь. — Тогда расскажи. Радек открыл рот. И понял, что не может. Не потому что нечего было сказать. Наоборот. Слишком много. Старуха Злата. Аптекарь Вронский. Эльф Иорвет. Женщина у карантинной верёвки. Мужчина с выбитыми зубами в подвале. Мальчик, который принёс травницу слишком поздно. Лада у столба. Все они стояли за языком и не давали ему двинуться. — Не могу. — Тогда не рассказывай. — Ты не понимаешь. — Часто. — Они сделали меня таким. Геральт молчал. Радек поднял голову. — Они нашли меня после мора. Дали хлеб. Дали место. Дали смысл. Учили, что мир гниёт, что огонь очищает, что слабость — дверца. Крейц учил. Гуго говорил. Бруно… — Он замолчал. — Бруно смеялся. Семен читал. Все говорили одно и то же разными голосами. — Тебя учили, — сказал Геральт. — Да. — Тебя ломали. — Да. — Тебя кормили тем, что им было нужно. — Да. — Но когда она кричала, факел держал ты. Радек не дышал. Комната стала очень тихой. Даже трактир внизу будто провалился куда-то далеко. Голос в голове сказал: Он не солгал. Радек закрыл лицо руками. На миг ему показалось, что сейчас он заплачет. Не заплакал. Тело, видимо, решило, что на сегодня уже достаточно выдавило из себя жидкости. — Я был мечом в их руке, — сказал он. — Меч без руки лежит. — Я был ребёнком. — Тогда. Не всё время. — Я не знал. — Потом знал. Каждая фраза ложилась коротко. Без злости. Без милосердия. Как камни в могилу. Радек вдруг возненавидел Геральта. На одно дыхание. За то, что тот не дал ему ни спрятаться, ни умереть красиво. Потом ненависть ушла. Осталась усталость. — Что теперь? — спросил Радек. — Теперь ты либо ешь, либо падаешь. — Я не об этом. — А я да. Большие вопросы лучше задавать после каши. Иначе люди начинают основывать религии. Радек посмотрел на пустую страницу. Пиши. — Не хочу. Это заметно. — Я не имею права. На что? — Писать законы. Тогда пиши запреты. Радек долго сидел неподвижно. Потом перо коснулось бумаги. Сначала линия вышла кривой. Потом слово. Потом ещё одно. Он писал медленно, будто каждую букву приходилось вытаскивать из раны. Первый Закон: если голос велит жечь связанного, это не Бог. Он остановился. Чернила блестели на странице. Геральт прочитал через его плечо. — Неплохо. Радек вздрогнул. — Не читай. — Тогда не пиши крупно. — Это не для тебя. — А для кого? Радек посмотрел на деревянного конька. На свою левую руку. На воду в тазу. — Понятия не имею. — Тогда не выдумывай. — Что? — Не знаешь — так и пиши. Это честнее, чем опять придумать себе хозяина. Радек смотрел на написанное. Первый Закон. Слово закон было чужим. Опасным. От него пахло Крейцем. Подвалом. Печатью. Приговором. Но слово заповедь было ещё хуже. В нём был хор, золото на чашах, люди на коленях и сухие дрова под связанным человеком. Он обмакнул перо снова и ниже написал: Если правда требует костра, проверь, не ты ли подложил дрова. Рука остановилась. Голос в голове сказал: Лучше. — Тебе нравится? Мне ничего не нравится. — Тогда зачем говоришь? Потому что ты слушаешь. Радек усмехнулся. На этот раз получилось. Плохо. — Вот и вся вера. Геральт сел напротив. — Это вера? — Не знаю. — Опять. — Я правда не знаю. — Хорошо. — И почему же? — Люди, которые знают наверняка, обычно быстро находят кого связать. Радек провёл пальцем рядом со строкой, не касаясь чернил. — Я не хочу быть как они. — Тогда не начинай с клятв. — А с чего? Геральт посмотрел на журнал. — С малого. Сегодня не жги связанных. Завтра тоже попробуй. Потом посмотрим. Радек усмехнулся криво. — Очень высокая вера. — Зато выполнимая. Внизу кто-то засмеялся. Смех был грубый, пьяный, обычный. Радек вздрогнул, потому что обычность показалась непристойной. Как можно было смеяться после Липок? Как можно было ругаться из-за пива, кормить собаку, стучать мисками, спать за столом? Потом он понял: так всегда и было. После Златы в Новиграде торговали травами. После Вронского покупали мазь от кашля. После Иорвета грузили мешки на пристани. После Липок в «Сухой Липе» наливали кислое пиво. Мир не останавливался, потому что один человек наконец понял, что был чудовищем. Мир вообще редко был вежлив. Геральт поднялся. — Поешь. — Не хочу. — Без пререканий. Он вышел и вернулся через несколько минут с миской каши, куском хлеба и кружкой чего-то тёмного. Поставил перед Радеком. — Ешь. — Это приказ? — Нет. Предложение, которое я повторю ногой, если откажешься. Радек взял ложку. Рука дрожала. Каша была пересолена, с комками, холодная с краёв и горячая посередине. Он проглотил первую ложку с трудом. Вторую легче. На третьей его начало мутить. На четвёртой тело вдруг вспомнило, что хочет жить, и это показалось предательством. — Медленнее, — сказал Геральт. — Ты же сказал без пререканий. — Я сказал есть. Давиться не просил. Радек ел. В какой-то момент дверь приоткрылась. В щель заглянула женщина лет сорока, крепкая, с рукавами, закатанными до локтей. Видимо, жена трактирщика. В руках у неё была ещё одна тряпка и чистая рубаха. Она посмотрела на Радека. На его форму. На знак Вечного Огня, наполовину оторванный, но всё ещё видимый. — Это снять надо, — сказала она. Радек проследил за её взглядом. Знак. Чёрная ткань. Жёлто-красная вышивка, потемневшая от дождя и крови. Семь лет он носил его на груди. Семь лет люди видели знак раньше, чем лицо. Он взял нож. Геральт не остановил. Радек поддел нитку. Потом ещё. Пальцы были плохими, нож туповат, ткань мокрая. Вышивка не сдавалась. Она держалась упрямо, будто знак тоже считал себя правым. Женщина подошла, забрала нож. — Дай. Она срезала знак быстро, несколькими точными движениями, как срезают гниль с картошки. Кусок ткани упал на стол. Радек смотрел на пустое место на груди. — Легче не стало. Женщина хмыкнула. — Думал, станет? Он поднял глаза. — Не знаю. — Не станет. Мой первый муж пил. Когда помер, я вынесла его сапоги во двор и сожгла. Думала, вони меньше будет. Вонь осталась. Только сапоги пропали. Геральт посмотрел на неё с чем-то вроде уважения. — Мудро. — Дорого. Сапоги хорошие были. Она кинула Радеку рубаху. — Переоденься. Внизу не свети лицом. Трактирщик трусливый, но слух у него длинный. — Почему помогаете? — спросил Радек. Женщина пожала плечом. — Ведьмак платит. — Только поэтому? Она посмотрела на срезанный знак Вечного Огня. — Нет. Но остальное не твоё дело. И вышла. Радек коснулся пальцами места, где был знак. Пустая ткань. Нет, не пустая. Дыра. — Можно срезать всё, — сказал Геральт. — Не выйдет. — Знаю. — Не похоже. Радек невольно посмотрел на него. Геральт заметил. — Что? — Лада сказала бы так же. — Умная девка. — Злая. — Одно другому не мешает. Он взял срезанный знак и хотел бросить в очаг. Но очага в комнате не было. Только свеча на столе. Маленькая. Дешёвая. Неровная. Из плохого воска. Такую отец назвал бы стыдом для мастера, а потом всё равно продал бы бедной вдове вдвое дешевле, чем стоила. Радек смотрел на пламя. Оно было крошечным. Не костром. Не очищением. Просто светом, которому тоже приходилось работать за гроши. Он положил срезанный знак рядом с журналом. Не сжёг. Геральт заметил. — Решил оставить? — Не хочу делать вид, что это всё решит. — Разумно. — Ты слишком часто говоришь это так, будто удивлён. — Я и удивлён. Радек снова взял перо. Под последней строкой написал: Срезанный знак не отрезает руку. Потом остановился. Перечитал. Геральт тоже прочитал. — Мрачно. — Неправда? — Правда. От этого обычно и мрачно. Радек закрыл журнал. Но рука осталась на обложке. Кожа была тёмная, холодная, чужая. — Это была его книга, — сказал Радек. — Допустим. — Он собирался записать туда её признание. — Теперь вряд ли запишет. — Я записываю вместо него. — Нет. — Нет? Геральт кивнул на журнал. — Он бы записал, чтобы убить. Ты записал, чтобы не забыть, почему нельзя. Разница есть. Радек хотел поверить. Очень хотел. И именно поэтому не поверил. — Удобная разница. Геральт прищурился. — Уже лучше. — Что лучше? — Не глотаешь первое оправдание. Радек провёл рукой по лицу. — Я устал. — Ну так ложись. — Не могу. — Почему? Радек посмотрел на кровать. На чистую, пусть и грубую, простыню. На подушку. На место, где человек должен закрыть глаза и доверить миру своё горло на несколько часов. — Там будут они. — Кто? — Все. Геральт кивнул. — Конечно будут, иначе никак. — И что делать? — Сначала сидеть. Потом упасть. Потом проснуться. Потом снова. Через какое-то время часть лиц начнёт путаться. Часть останется. К плохому привыкают не потому, что оно становится легче, а потому что человек — скотина живучая. — Спасибо. — Не за что. Радек вдруг сказал: — Если я усну, а голос скажет… — Какой? — Любой. — Что скажет? — Убить. Жечь. Бежать. Вернуться. Геральт положил меч рядом с кроватью. — Тогда я проснусь быстрее. — Ты спишь? — Иногда бывает. — Сейчас будешь? — Одним глазом. — Так можно? — Нет. Но приходится. Работа обязывает. Радек смотрел на него. — Почему ты вообще остался? Геральт долго не отвечал. За окном серел рассвет. Настоящий, холодный, грязный. Не тот, о котором поют в храмах. Такой рассвет просто показывает, что ночь не смогла удержать всё. — Потому что ты сейчас как раненая псина, — сказал ведьмак наконец. — Спасибо. — Дай договорить. Раненая псина может сдохнуть в канаве, а может загрызть ребёнка, который полезет погладить. Лучше дойти рядом, пока не ясно. — Я ребёнка не трону. — Сейчас — нет. Вот “сейчас” и держи. Радек опустил глаза. — Я не знаю, кто я теперь. — И не спеши. — Почему? — Быстро найдёшь имя — потом начнёшь под него подгонять людей. Радек вспомнил Ладу. «Он твой теперь?» «Пока ничей. Такие опаснее всего.» — Ничей, — сказал он. — Что? — Ничего. — Угу. Внизу трактирщик что-то уронил. Женщина выругалась. Собака гавкнула один раз, больше из приличия, чем из тревоги. Радек положил голову на руки. Не собирался спать. Просто на миг закрыл глаза. Сразу пришла площадь. Бруно стоял перед ним с распоротым горлом и всё равно ухмылялся. — Ну что, свечник, вымыл? Радек хотел ответить. Бруно исчез. На его месте стояла Злата. Седая, маленькая, с руками, пахнущими травами. — Не перепутай воду с прощением, мальчик свечника. Потом Лада. Связанная. Свободная. С кровью под носом. — Просто бросай факел. Потом Крейц. — Ты был хорошим мальчиком. Радек вздрогнул и проснулся. Геральт сидел там же, у стены, с закрытыми глазами. — Спал? — спросил он. — Нет. — Врёшь плохо. — Сколько? — Чуть больше часа. Радек поднял голову. Шея затекла. Бок болел. В голове была тяжёлая пустота. Не хорошая. Но пустота. На столе лежал журнал. Он открыл его. Первая страница после зачёркнутого «Дела» была всё ещё там. Первый Закон: если голос велит жечь связанного, это не Бог. Он долго смотрел на первую строку. Если голос велит жечь связанного, это не Бог. Просто. Слишком просто. Потому что голос мог велеть не жечь, а резать. Мог велеть спасать одного и убивать другого. Мог сказать: этот виновен, этот мешает, этот опасен, этот всё равно побежит за своими. Голос мог не просить костра. Голос мог быть умнее костра. Радек вспомнил Нырку. Тот хотел убить Ладу. Значит, Радек остановил зло. Радек вспомнил, как клинок вошёл под рёбра. Как Нырка ухватился за его куртку. Как прошептал его имя не с ненавистью, а с удивлением. Значит, Радек убил человека. Оба вывода стояли рядом и не хотели убивать друг друга. Это было неудобно. Раньше удобнее было иначе: есть свет и есть скверна. Есть чистое и есть гнилое. Есть приговор и есть костёр. Если человек мешает свету — значит, он уже выбрал тьму. Если рука дрожит — значит, рука слаба. Если слабость мешает делу — значит, слабость тоже скверна. Так было легче. Так можно было жить. Так можно было жечь. Хочешь обратно? — спросил голос. Радек сжал перо. — Нет. Тогда не проси у меня простых слов. Он опустил взгляд на страницу. Потом написал: Доброе дело не сжигает злое. Злое дело не запрещает доброго. Он долго смотрел на строки. Геральт открыл глаза. — Сам придумал? — Не знаю. — Это уже надо лечить. Радек впервые за сутки почти рассмеялся. Не получилось до конца, но звук вышел. Сухой, сломанный. Геральт поднялся. — Через час уйдём. — Куда? — Подальше от Липок. Потом ещё подальше. Дальше посмотрим. — Ты ведёшь меня? — Пока да. — Зачем? — Чтобы ты не решил, что голос в голове знает дорогу лучше. Радек закрыл журнал. Провёл ладонью по обложке. — Он не говорит, куда идти. — Уже хорошо. — Он говорит писать. — Хуже. — Почему? — Написанному люди верят охотнее, чем живому. Радек замер. Геральт накинул перевязь с мечами. — Запомни это, если уж начал пачкать бумагу. Радек открыл журнал снова. Хотел записать. Остановился. Геральт заметил и чуть усмехнулся. — Может, не всё надо. Радек кивнул. Это тоже было первым законом. Но пока без чернил. Через час они вышли из «Сухой Липы». Трактирщик сделал вид, что не видит. Его жена стояла у двери с пустым ведром и смотрела прямо. Не на Геральта. На Радека. — Эй, бывший, — сказала она. Радек остановился. Слово ударило странно. Бывший. Не охотник. Не брат. Не одержимый. Не убийца. Бывший. — Что? Она кивнула на его грудь, туда, где была пустая дыра от срезанного знака. — Если будешь пришивать новое, сначала подумай, чем нитки пахнут. Геральт посмотрел на неё. — У вас тут все философы? — Нет. Только те, кто пережил мужей. Радек не нашёл ответа. Они вышли на дорогу. День был серый. Дождь прекратился, но всё вокруг осталось мокрым. Лес парил. Тракт тянулся вперёд, грязный, чужой, без обещаний. Геральт сел на Плотву. Радек шёл рядом. Через несколько шагов он обернулся на постоялый двор. В окне второго этажа на миг блеснуло пламя свечи. Маленькое. Жёлтое. Дешёвое. Радек подумал, что огонь может просто светить. Не очищать. Не судить. Не требовать связанного человека. Просто светить, пока хватает воска. Он достал из-за пазухи деревянного конька, подержал в ладони и спрятал обратно. Потом коснулся журнала. Книга не грела. Зато и дров не просила.