Проповедник

Глава 4. Белый Волк приходит не вовремя — Взять обоих, — сказал Крейц. Он сказал это спокойно. Не крикнул. Не сорвался. Не ткнул мечом в сторону Радека, не завопил про демонов, не начал молиться. Просто отдал приказ, как отдавал сотни приказов раньше: связать, привести, держать, жечь. И именно поэтому Радек вдруг понял, что всё по-настоящему. Не сон. Не бред от болотной сырости. Не наказание от Вечного Огня. Бруно лежал лицом в грязь. Лешек хрипел у колодца. Лада была связана у столба. Геральт из Ривии стоял у дороги с мечом в руке. А Крейц смотрел на всё это как на плохо пошедшее, но всё ещё поправимое дознание. Семен первый отступил за спины братьев. — Одержимый и мутант! — выкрикнул он. Голос сорвался на визг. — Свидетельствуйте, люди! Свидетельствуйте! Люди свидетельствовать не торопились. Люди вообще быстро вспоминают, что у них есть дети, козы, хвори и недоделанная крыша, когда рядом люди с мечами начинают решать вопросы истины. Толпа качнулась назад. Кто-то упал. Кто-то наступил на чью-то руку. Ребёнок завизжал. Староста Микола попытался встать, поскользнулся и снова сел в грязь. Геральт шагнул с дороги на площадь. — Осторожно, — сказал он. Радек не сразу понял, кому. Потом Оскар бросился на ведьмака. Братья дрались одинаково. Это было их силой. Один забирал внимание, второй резал там, где противник открывался. Оскар шёл прямо, тяжело, со щитом на предплечье и коротким клинком. Витт смещался сбоку, низко, почти без звука. Они делали это годами. На крестьянах, беглецах, эльфах, пьяных солдатах, иногда на тех, кто был вооружён хуже, иногда — на тех, кто был связан. С ведьмаком вышло хуже. Геральт не стал встречать Оскара силой. Он будто исчез с линии удара: шаг вбок, поворот плеча, короткий взмах. Щит Оскара ушёл в пустоту, а ведьмачий клинок скользнул под локтем, туда, где ремень доспеха оставлял узкую щель. Оскар рыкнул, рука его повисла. Он всё ещё пытался ударить второй, но Геральт уже был не там. Витт оказался рядом с ведьмаком. Слишком рядом. Геральт ударил его гардой в лицо. Хрустнул нос. Витт отшатнулся, вслепую рубанул снизу. Геральт отвёл удар, повернул кисть и разрезал ему бедро. Не глубоко до кости, но достаточно. Витт упал на колено. — Назад! — крикнул Крейц. Оскар не послушал. Или не услышал. Или услышал, но решил, что приказ «назад» предназначен людям, которые ещё могут остановиться. Он снова пошёл на Геральта, поднимая щит одной здоровой рукой. Ведьмак вздохнул. Радек почему-то услышал этот вздох среди криков, дождя и молитв. Усталый. Почти раздражённый. Потом Геральт сделал два движения. После первого щит Оскара раскрылся в сторону. После второго Оскар упал. Не красиво. Не как в балладах, где враг замирает на мгновение, осознаёт поражение и произносит что-нибудь важное. Просто ноги подломились, тело стукнулось о грязь, изо рта пошла кровь. Витт закричал. Не от боли. Радек знал этот крик. Так кричит человек, у которого из мира вырвали вторую половину. Витт бросился к брату, забыв о Радеке, о Ладе, о приказах, о Вечном Огне. Нырка, наоборот, вспомнил сразу всё, чему его учили: если не можешь взять сильного, хватай слабого. Он метнулся к столбу. Лада дёрнулась, но верёвки держали. Запястья у неё были стёрты до мяса. На лице — злость и страх, смешанные так плотно, что уже не разделить. Радек перехватил Нырку у самого костра. Нырка был быстрым. Всегда был быстрым, когда надо было ударить того, кто не ждёт. Он ткнул мечом Радеку в живот. Радек отбил крестовиной, слишком резко, пальцы едва не разжались от боли. Нырка ударил снова. Радек отступил, поскользнулся, чудом удержался на ногах. — Она сожжёт нас всех! — заорал Нырка. — Не понимаешь? Не понимаешь?! Радек ударил. Нырка легко ушёл. — Ты болен, Радек! Она в тебе сидит! — Во мне много кто сидит, — сказал Радек. — Ей места не хватило. Нырка оскалился и бросил взгляд за спину Радека. Слишком явно. Радек не повернулся. И всё равно опоздал. Семен оказался у Лады с ножом. Не охотничьим. Маленьким, тонким, тем самым, которым он обычно подрезал страницы, вскрывал сургуч и указывал в книгах на нужные места. Книжный нож. Смешной нож. Достаточно острый, чтобы перерезать горло связанной девушке. — Скверна должна быть пресечена, — сказал Семен. Он говорил быстро, но не визжал теперь. На лице его было странное спокойствие. Он нашёл понятное действие. Мир снова стал текстом. Лада смотрела на нож. Радек сделал шаг, но Нырка ударил ему по бедру. Клинок прошёл по коже, неглубоко, но нога дрогнула. — Куда? — прошипел Нырка. — У нас ещё танец. Радек ударил его локтем в лицо. Нырка отшатнулся. Радек рванулся к Ладе. Не успевал. Геральт успел. Не мечом. Он поднял левую руку и сделал короткий знак. Воздух ударил Семена в грудь, будто невидимая дверь распахнулась изнутри. Семена отбросило от столба. Он упал в грязь, выронил нож и свою чёрную книжку. Книжка раскрылась, страницы тут же потемнели от воды. — Колдовство! — закричал кто-то из толпы. — Да, — сказал Геральт. — Ужас. Витт, всё ещё стоявший на одном колене, попытался ударить ведьмака сзади. Геральт даже не обернулся полностью. Его меч пошёл назад и вниз, как будто сам знал дорогу. Витт замер, посмотрел на собственный живот, на кровь, на рукоять чужого меча слишком близко к себе. — Брат… — сказал он. Оскар уже не отвечал. Геральт выдернул клинок. Витт упал рядом с Оскаром. Дождь стал сильнее. Теперь вода действительно лила с неба, прибивая к земле дым, молитвы и крики. Площадь превращалась в кашу: грязь, кровь, зола, масло, рваные травы, вытоптанная солома. Факел, который Радек бросил, окончательно погас. Сырые дрова не загорелись. Огонь не взял. Крейц смотрел на это. На мёртвых братьев. На Семена, пытающегося подняться. На Нырку, который снова шёл на Радека. На Геральта. На Ладу. Потом на Лешека. Парень всё ещё был жив. Лежал у колодца, прижимая ладони к боку. Глаза у него были открыты. Он смотрел не на небо, а на Крейца. Так смотрят ученики, которым учитель наконец объяснил всё без слов. Крейц повернулся к Радеку. — Ты видишь, что сделал? Радек отбил удар Нырки, пнул его в колено. Нырка вскрикнул, но не упал. — Вижу. — Нет. Ты видишь кровь. Это ещё не понимание. Нырка снова бросился. Радек встретил его жёстко, почти грубо. Их мечи сцепились. Нырка был легче, но злее. Радек сильнее, но внутри всё плыло. Он видел Бруно. Видел Лешека. Видел Геральта, который двигался между людьми так, будто заранее знал, где они умрут. — Капитан! — крикнул Нырка. — Помогите! Крейц не помог. — Ты предал порядок, — сказал он Радеку. — Не меня. Не отряд. Порядок. Ради девки, которая сама признала колдовство. — Она лечила. — Именно. Нырка дёрнулся назад, выхватывая из-за пояса короткий кинжал. Радек увидел поздно. Лезвие полоснуло его по боку. Боль была горячей, яркой. Радек ударил Нырку лбом в лицо. Нырка взвыл. Радек вонзил меч ему под рёбра. Не красиво. Слишком близко. Он почувствовал, как клинок входит, как тело Нырки напрягается, как тот хватается за Радекову куртку, будто они вдруг стали друзьями в давке. — Радек… — прошептал Нырка. В голосе не было ненависти. Только удивление. Радек вытащил меч. Нырка упал. Голос в голове сказал: Этого ты убил не факелом. Радек пошатнулся. — Заткнись. Геральт, уже двигаясь к Семену, бросил на Радека быстрый взгляд. — Что? — Не тебе. — И как это понимать? Семен поднялся на колени. Лицо его было в грязи. Волосы прилипли ко лбу. Чёрная книжка лежала рядом, раскрытая, будто мёртвая птица. Он смотрел на Ладу. — Ты… — сказал он. — Ты всех нас… Лада засмеялась. Коротко. Хрипло. Почти безумно. — Я стою связанная, болван. Семен пополз к ножу. Геральт наступил на его руку. Не сильно. Достаточно, чтобы кости пальцев хрустнули. Семен закричал. — Не надо к ножу, — сказал Геральт. — Пальцы пригодятся. Может, когда-нибудь научишься думать ими. Головой не вышло. Семен попытался выдернуть руку. Геральт нажал сильнее. — Мутант! — прохрипел Семен. — Порождение… Геральт ударил его рукоятью меча в висок. Семен обмяк. Живой. Пока. — Не убил? — спросил Радек. — Не всех же убивать. Крейц пошёл к ним. Вот теперь Геральт обернулся полностью. Вальтер Крейц шёл не как человек, проигравший бой. Он шёл как человек, который увидел, что дело стало хуже, чем рассчитывал, но всё ещё оставалось делом. Его меч был в правой руке. Левой он расстегнул застёжку плаща у горла, чтобы ткань не мешала. — Ведьмак, — сказал он, — у тебя нет полномочий вмешиваться в церковное дознание. Геральт посмотрел на тела. — Кажется, дознание перешло в другую стадию. — Ты защищаешь ведьму. — Бывает. — И убийцу. Геральт посмотрел на Радека. Радек стоял, тяжело дыша, с окровавленным мечом в руке. Кровь текла по боку, по бедру, по пальцам. Его лицо было серым. Глаза — пустыми. — Бывает, но реже, — сказал ведьмак. Крейц чуть повернул голову. — Ты не знаешь, кого защищаешь. — Я редко знаю. Обычно хватает понять, кого сейчас жгут. — Она признала колдовство. — Слышал. — Он убил своих. — Видел. — Тогда почему? Геральт пожал плечом. — Потому что ты собирался убить связанного человека. Пырнул своего за сомнение. И теперь идёшь на этого — Он кивнул на Радека. — Слишком много порядка для одного вечера. Крейц перевёл взгляд на Ладу. — Ведьма, которая лечит, опаснее ведьмы, которая проклинает. — Да слышал я твою мысль, — сказал Геральт. — Дрянь мысль. — Простая. — Простые мысли чаще всего и воняют. Крейц атаковал без предупреждения. Геральт встретил. Если бой с Оскаром и Виттом был короткой работой, то с Крейцем начался разговор. Не словами. Сталью. Крейц был хорош. Радек знал, что он хорош. Видел это во дворах, в переулках, в комнатах дознания, где иногда приходилось не только спрашивать. Капитан не был самым сильным, не был самым быстрым. Зато он не делал лишнего. Его удары были как его приказы: короткие, ясные, без украшений. Он не тратил силы на злость. Он не бросался грудью на клинок. Он заставлял противника ошибаться. Геральт тоже не делал лишнего. И потому бой стал странно тихим. Толпа уже почти не кричала. Только шептала, пятясь к домам. Кто-то молился. Кто-то рыдал. Кто-то смотрел так жадно, будто потом всю жизнь будет рассказывать, как видел ведьмака в бою, и каждый раз добавлять себе смелости. Крейц ударил в плечо. Геральт отвёл. Крейц тут же сменил направление, клинок пошёл к горлу. Геральт ушёл под удар, развернулся, попытался достать капитана в бедро. Крейц отступил ровно на полшага. Дождь стекал по его лицу. Лицо оставалось спокойным. Радек хотел вмешаться. Не смог. Не потому что боялся. Боялся тоже, но это было не главное. Он стоял и смотрел, как два человека делают то, чему он учился семь лет, и понимал, что один из них всё это время был его мерой мира, а другой зашёл в этот мир с дороги и уже начал его ломать. Лада дёрнула верёвку. — Эй! Радек повернулся. — Развяжи меня, идиот! Он моргнул. Семен застонал неподалёку. Нырка лежал лицом вверх. Бруно лицом вниз. Лешек дышал хрипло. Крейц и Геральт бились в нескольких шагах. А Лада всё ещё была привязана к столбу. Радек шагнул к ней. — Мечом, — сказала она. — Только руки мне не отруби. Они мне нужны. Он поднял клинок. Руки дрожали. — Быстрее! — Молчи. — Сам молчи, режь. Он перерезал первую верёвку. Потом вторую. Лада вырвала руки, зашипела от боли, едва не упала. Радек протянул руку. Она ударила его по пальцам. — Не трогай. — Да понял. — Не похоже. Она потерла запястья, потом посмотрела на Лешека. — Он жив. — Пока, — сказал Радек. — Оттащи его. — Сейчас? — Нет, когда сгниёт. Радек посмотрел на бой. Крейц теснил Геральта к дровам. Или Геральт позволял себя теснить. С ведьмаком трудно было понять. Он отступал так, будто каждое отступление уже было ударом, просто ещё не случившимся. Радек сделал шаг к Лешеку. Крейц увидел. На долю мгновения его взгляд ушёл от Геральта. Ведьмак использовал это. Удар пришёл снизу. Крейц успел поставить клинок, но не успел выдержать силу и угол. Сталь скользнула, искры брызнули в дождь. Геральт ударил плечом, вошёл близко и рассёк Крейцу руку выше локтя. Капитан отступил. Первый раз. Геральт не дал ему восстановиться. Второй удар — в бедро. Крейц принял его частично, но кровь всё равно пошла. Третий — в гардy, сбивая меч вниз. Радек видел, как Крейц понял. Не испугался. Просто понял, как понимал, когда дело проиграно. Когда свидетель мёртв, бумага испорчена, костёр не разгорелся, толпа не туда качнулась. Капитан вдруг посмотрел на Радека. — Ты был хорошим мальчиком. Радек застыл. Геральт тоже услышал, но не ударил сразу. Крейц продолжил: — Жаль. Радек почувствовал, как эти слова входят глубже, чем Ныркин нож. Хорошим мальчиком. Не человеком. Не учеником. Не охотником. Мальчиком. Тем, кому дали хлеб у могилы. Тем, кому вложили факел в руку. Тем, кого учили держать ведро, смотреть на стол, не отводить глаза, выбирать нужную часть правды. — Я был удобным, — сказал Радек. Слова вышли тихо. Дождь почти их съел. Крейц услышал. И улыбнулся. Чуть-чуть. — Это одно из имён пользы. Он поднял меч последним движением. Не к Геральту. К Радеку. Геральт не стал ждать. Ведьмачий клинок вошёл Крейцу под рёбра. Капитан посмотрел вниз. Потом на Геральта. Потом снова на Радека. — Плотина… — сказал он. Кровь пошла у него изо рта. — Что? — спросил Радек. Крейц попытался вдохнуть. — Смотрите… чтобы… Он не договорил. Геральт выдернул меч. Крейц упал на колени. Потом на бок. Очень аккуратно. Даже умер он почти дисциплинированно. На площади остался дождь. И люди. Люди всегда остаются после чужой храбрости, чужой глупости и чужой смерти. Стоят по краям, жмутся к стенам, прячут глаза, а потом начинают думать, что теперь сказать тем, кто спросит. Лада стояла у столба, свободная, но не свободная. Радек стоял между телами. Геральт вытер меч о плащ мёртвого охотника. Посмотрел на Семена, который пытался отползти. — Этот жив. Семен поднял голову. — Ты… ты будешь проклят… — Все месте под проклятья заняты, — сказал Геральт. Радек посмотрел на Семена. Семен вдруг перестал ползти. — Радек, — сказал он. — Брат. Ты не в себе. Я свидетельствую. Я скажу, что ведьма… Радек подошёл к нему. — Не говори. — Я помогу тебе. Мы скажем, что… — Молчи. Семен сглотнул. — Ты же не… Радек поднял меч. И остановился. Семен зажмурился. Голос в голове сказал: Убить его просто. Радек стоял. Простое не всегда ложь. Меч дрожал. Семен открыл один глаз. — Радослав… Геральт подошёл сбоку. — Не надо. — Почему? — Потому что хочешь. Радек посмотрел на него. — И что? — Желания уже достаточно. Семен начал дышать быстрее. Лада, прислонившись к столбу, хрипло сказала: — Если оставите, побежит за своими. Геральт кивнул. — Побежит. — И? — У него рука сломана, мозгов мало, ночь сырая. Далеко не убежит. Радек всё ещё держал меч над Семеном. Семен молился шёпотом. — Он видел, — сказал Радек. — Все видели. — Он расскажет. — Все расскажут. Каждый по-своему. Через год тут будут говорить, что ведьма превратилась в ворону, ты сожрал Бруно, а я летал над площадью с голой задницей. Лада фыркнула. — Последнее хоть смешно. Геральт посмотрел на Радека. — Опусти меч. Радек не двигался. Голос в голове сказал: Он велел тебе опустить. Снова приказ. Радек стиснул зубы. Разница в том, что этот приказ не нужен ему. Он нужен тебе. Меч медленно опустился. Семен всхлипнул. Геральт ударил его навершием в голову. Тот обмяк снова. — Для тишины, — сказал ведьмак. Лада оттолкнулась от столба. — Лешек. Её ноги подогнулись почти сразу. Радек сделал шаг. Она бросила на него такой взгляд, что он остановился. — Не трогай. — Упадёшь. — И что? Грязь сегодня всех принимает. Она пошла к Лешеку. Делала шаги медленно, как старуха. На третьем едва не рухнула, но удержалась. Упрямство иногда крепче здоровья. Лешек лежал у колодца. Глаза открыты. Губы белые. Руки прижаты к животу. Между пальцами темнела кровь. Он ещё дышал — коротко, жадно, с удивлением, будто смерть оказалась не тем, чему учили на проповедях. Лада опустилась рядом. — Ты жив. Лешек повернул к ней глаза. — Я… не знаю. — Я знаю. Молчи. — Она… — Я сказала, молчи. Ты уже наговорился. Геральт присел с другой стороны. — Плохая рана. Лада разорвала на Лешеке рубаху. Рана была короткая. Чистая. Очень плохая. Крейц бил так, чтобы человек успел понять. — Печень? — спросила Лада. Геральт посмотрел внимательнее. — Рядом. Может, не задел. Может, задел. В любом случае дрянь. — Вода, — сказала Лада. Никто не двинулся. Она подняла голову. — Вода! Одна из женщин бросилась к ведру. Та самая, чью сестру Лада когда-то вытащила из крови. Она не смотрела ведьме в глаза, когда ставила ведро рядом. — Чистая? — спросила Лада. Женщина всхлипнула. — Из нового колодца. — Хоть чему-то научились. Лада поставила рядом деревянную миску, зачерпнула воды и окунула в неё пальцы. Потом положила ладонь Лешеку на живот. Парень выгнулся. — Держи его, — сказала она. Геральт прижал Лешека за плечи. Радек стоял рядом. — Я могу… — Ты уже мог, — сказала Лада, не глядя. — Хватит. Он замолчал. Вода в миске дрогнула. На поверхности пошли тёмные круги. Сначала серые, потом чёрные. Воздух возле колодца стал холодным, как в погребе. У Лады из носа потекла кровь. Лешек застонал. — Тише, — сказала она. — Не помирай громко. Голова болит. Геральт посмотрел на воду. — Самоучка? — Завидуешь? — Нет. Смотрю, как ты себя убиваешь. — Все чем-то заняты. Вода почернела полностью. Лада побледнела так, что родинка на щеке стала почти чёрной. Она второй рукой вцепилась в землю, пальцы вошли в грязь. Лешек перестал стонать. Это было хуже. Радек сделал шаг. — Он… Лада склонилась ниже. Шептала что-то. Не слова, скорее дыхание, порезанное на куски. Чёрная вода в миске начала густеть. В ней будто плавал дым. Потом Лешек резко вдохнул. Жадно. С хрипом. Лада отдёрнула руку и упала бы лицом в грязь, если бы Геральт не поймал её за плечо. Она тут же оттолкнула его. — Не надо. — Конечно, — сказал ведьмак. — Все сами. Особенно те, кто падает. Лешек закашлялся. Между губами выступила кровь, но немного. Уже не та, что льётся из человека, а та, что выходит вслед за бедой. — Жить будет? — спросил Радек. Лада посмотрела на него. — Будет мучиться. Это часто путают. Лешек повернул голову. Увидел Крейца, лежащего неподалёку. Увидел Бруно. Увидел Семена. Увидел Радека. — Я… куда теперь? Никто не ответил сразу. Потом Геральт сказал: — Ну, здесь ты точно не останешься. Староста Микола, всё ещё сидевший в грязи у дома, вдруг подал голос: — Вы… вы не можете уйти. Вы не можете просто… Геральт повернулся. — Можем. — Они вернутся! — вскрикнул староста. — Другие! Сожгут нас! — Может быть. — Но вы же… — Что? Староста открыл рот. Слова не нашлись. Лада медленно села. Вытерла кровь под носом рукавом. — Когда в следующий раз будете жечь того, кто лечил ваших детей, дрова сушите лучше. Женщина с ведром заплакала. Лада не посмотрела на неё. Это было почти милосердие. Ведьмак поднялся. — Надо уходить. Радек посмотрел на деревню. На людей. На тела. На мокрые дрова. — Куда? — Отсюда. Это уже начало. — Чего? — Последствий. У тела Крейца валялась походная сумка. Радек заметил её только потому, что ремень зацепился за сапог. Наклонился, отстегнул пряжку, сам не понимая зачем. Внутри были сухие трутни, маленький нож, пузырёк с маслом, печать Вечного Огня, несколько сложенных донесений и полевой журнал в тёмном кожаном переплёте. Журнал был почти пустой. На первой странице аккуратным почерком Крейца стояло: Дело Липок. Ниже — дата, имя старосты, короткая строка: обвиняемая: Лада, травница, подозрение в колдовстве. Остальные страницы ждали показаний, признаний, имён, приговора. Ждали, чем их заполнят люди, привыкшие превращать живых в строки. Радек провёл большим пальцем по сухой бумаге. Голос в голове молчал. Это было хуже, чем если бы говорил. Радек вырвал первую страницу, скомкал и бросил в грязь. Потом сунул журнал за пазуху. — Зачем тебе это? — спросил Геральт. Радек посмотрел на него так, будто вопрос пришёл с другого берега реки. — Не знаю. — Хороший ответ, — сказал ведьмак. — Почти честный. Они уходили не сразу. Сначала Лада, шатаясь, дошла до своей хаты. Геральт не пошёл за ней. Радек тоже. Только смотрели издали, как она входит в выбитую дверь и через несколько минут выходит с мешком через плечо. В мешке звякнуло стекло. На шее у неё появился кожаный шнурок с маленькой костяной бусиной. Может, память о Зоряне. Может, просто вещь, которую успела найти. Лешека подняли вдвоём: Геральт и один из крестьян, который делал вид, что помогает не из стыда, а потому что ведьмак посмотрел. Лешек мог стоять, но плохо. Идти — хуже. Однако шёл. Иногда люди держатся за жизнь не потому, что хотят жить, а потому что умереть сразу было бы слишком просто. Семен остался связанным у столба. Не теми верёвками, которыми вязали Ладу. Другими. Радек сделал узлы крепко. Не из жестокости. По привычке. Семен пришёл в себя, когда они уже собирались уходить. — Радек, — прошептал он. — Не делай этого. Ещё можно… Радек остановился. — Что можно? — Вернуться. Слова были жалкие. И страшные. Потому что часть Радека на миг действительно поняла, как это сделать. Сказать, что Лада околдовала. Что Геральт вмешался. Что Бруно погиб от руки мутанта. Что Лешек поддался скверне. Что он сам боролся, но был ранен, сбит, сбит с пути. Вернуться. Принять кару. Очиститься. Снова получить приказ. Снова стать частью чего-то большого, ровного, понятного. Голос в голове сказал: Видишь? Дверь всё ещё открыта. Радек посмотрел на Семена. — Нет. Семен заплакал. — Ты сгоришь. — Наверное. — Все сгорим. Радек хотел ответить. Не ответил. На выходе из Липок дорога расходилась на две: одна уходила к тракту, другая — в низину, к болотам. Ночь уже почти съела деревню. За спиной ещё горели два сарая. Не от очищения — просто в резне кто-то уронил лампу, а сухая солома оказалась честнее мокрых дров. Геральт вёл Плотву под уздцы. Радек шёл рядом и всё время смотрел на свои руки. Кровь на них уже потемнела. Брунова, Ныркина, может, Оскарова. Он не разбирал. У поворота стояли Лада и Лешек. Лешек был бледный, держался за бок и опирался на кривую жердь, найденную у плетня. Стоял он только потому, что упрямство иногда заменяет кости. На плечах у него был чужой крестьянский плащ. Лада стояла рядом, с мешком через плечо. — Украла? — спросил Геральт. — Забрала своё. — Всё своё? — Что успела, то и моё. Ведьмак кивнул. Лешек посмотрел на Радека. — Они придут за нами? Радек хотел сказать «да». Потом понял, что голос не слушается. Ответил Геральт: — Придут. Не сразу, если повезёт. Сначала будут считать мёртвых, писать доносы и решать, кто виноват больше: ведьма, одержимый охотник или мутант, который проходил мимо. — А кто виноват? — спросил Лешек. Геральт посмотрел на него. — Привыкай к вопросам без пользы. Лада усмехнулась. Слабее обычного. — Мы на болота. — Дрянной выбор, — сказал Геральт. — Поэтому нас там и будут искать не первыми. — Умно. — Нет. Бедно. Радек наконец поднял глаза на Ладу. — Я… Она сразу перебила: — Не надо. Он замолчал. — Ты бросил факел, — сказала она. — Этого хватило, чтобы я не сгорела. Не хватит, чтобы я забыла, сколько таких факелов ты не бросил. Радек кивнул. — Знаю. — Не похоже. Геральт покосился на него. — Ещё узнает. Лада перевела взгляд на ведьмака. — Он твой теперь? — Нет. — А чей? Геральт посмотрел на Радека. Потом на дорогу к тракту. — Пока ничей. Такие опаснее всего. Лешек тихо сказал: — Я не хотел… Лада вздохнула. — Все не хотели. Пошли, пока опять не захотели. Она сделала несколько шагов к болотной дороге, потом остановилась. — Радек. Он вздрогнул. Не от имени. Оттого, как она его произнесла: без ненависти почти. Почти. — Что? — Если опять услышишь голос, который велит жечь связанного, не спорь с ним красиво. Просто бросай факел. Радек смотрел на неё. Голос в голове молчал. Может, слушал. Может, смеялся. Лада пошла дальше. Лешек постоял ещё мгновение. — Я думал, мы служим свету, — сказал он. Радек ответил не сразу. — Я тоже. — А теперь? Радек посмотрел на деревню. На дым. На дорогу. На свои руки. — Теперь темно. Лешек кивнул, будто это был первый честный ответ за всё время, и пошёл за Ладой. Через несколько минут болото забрало их силуэты. Геральт поправил повод Плотвы. — Трогательная встреча выпускников. Радек не ответил. Они пошли к тракту. Двое — в одну сторону. Двое — в другую. А деревня Липки осталась позади, с мокрыми дровами, чёрной водой в миске и людьми, которые утром начнут рассказывать, что во всём виновата ведьма.