Инструкция по сборке чувств

      «Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково. Это уже обычай, традиция…»       Легендарная фраза из старого фильма как нельзя лучше подходила жизни Ивана Болеславовича Яблонского.        Подъем в 7:00. Минута, чтобы проснуться и окинуть взглядом комнату с одеждой, нагроможденной на стул. «Сегодня после работы нужно навести порядок...» — думал он почти каждое утро. И каждый раз находил дела поважнее.       Завтрак он пропускал, ограничиваясь кофе на работе и чем-нибудь сладким из своего кабинетного запаса.       Быстрый душ, чистка зубов, и вот в 7:10 начиналась самая худшая часть утра — наглаживание одежды. Он был представителем организации, его обязывала должность. Пусть это и колхоз «Золотой колос».       Ровно в 7:30 он выходил из дома, в очередной раз думая, что пора нанять кого-то покосить траву, от которой края идеальных брюк становились мокрыми от росы.        Десять минут езды по окраине маленького городка — и в 7:45 он был на рабочем месте.       Последние пятнадцать минут до начала рабочего дня были его священным временем для кофе с черноморской вафлей в тишине, пока все не начнут к нему ходить. Этот распорядок, возможно, и был причиной, почему все вокруг считали его законченным педантом. Но правда была проще: это был его щит, его способ сохранить островок контроля. Рабочий день Ивана сегодня начался с письма от руководства о том, что местное управление по сельскому хозяйству отметило ряд недоработок. В колхозе — кадровый голод, и с такими вопросами приходилось разбираться ему, юрисконсульту. Расписать нарушения бригадирам, зоотехникам, агрономам, потребовать отчётов, а ещё — заполнить и подписать дневник по практике какого-то студента.       Тем утром Ян стоял возле своего трактора «Беларус-1221», пытаясь настроить частоту оборотов на свежеотремонтированной сеялке. Холодный весенний ветер гулял по бескрайним, ещё чёрным от влаги полям. Он был здесь не по своей воле. Вернее, не по первоначальному выбору. Учась на последнем курсе агротехникума, он, как и все, подал заявку на практику на современном агрокомбинате под Минском — с новыми комбайнами и перспективой. Но что-то там «не срослось с договорами», и его, вместе с ещё парой таких же невезучих, в спешном порядке перекинули по колхозам «из-за острой нехватки кадров». Он работал здесь всего несколько недель — с середины марта, и каждый день чувствовал себя не практикантом, а дешёвой, почти бесплатной рабочей силой. Его мир теперь состоял из рычагов, запаха топлива, расписания на путевых листах и тяжёлой работы.       По полю к нему быстро шагал Степан Игнатьевич, начальник планового отдела, лицо красно от раздражения. — Ян! — рявкнул он. — Совсем расслабился? График подкормки и обработки озимой пшеницы трещит по всем швам! Участок №3 отстаёт на неделю! Поля не подготовлены, техника простаивает! А через семь дней — комиссия из райцентра!       Он протянул Яну листок с жирной надписью «СРОЧНО» и печатью юридического отдела. — Ты теперь на этом участке, значит, иди и выясни, в чём затор. Но все формальные вопросы — к юрисконсульту. Здесь за все бумаги отвечает Яблонский. Иван Болеславович. Получи от него объяснения и составь официальную объяснительную. Чтобы к вечеру она была у меня на столе!       Степан Игнатьевич развернулся и ушёл. Ян вздохнул. Его мысли крутились вокруг вопиющей несправедливости: почему его, студента-практиканта, которого и так кинули на эту дырявую ферму, теперь ещё и заставляют бегать с поручениями между полем и конторой? Это же работа диспетчера или того же Степана Игнатьевича! Но спорить не стал. Он был здесь на птичьих правах. Любой скандал грозился «незачетом» по практике, а значит — проблемами с дипломом. Пришлось глотать обиду. Приказ есть приказ.       «Яблонский. Юрисконсульт». Об этом человеке он слышал краем уха: педант и белоручка, который всё делает строго по инструкции. И теперь Ян, самый молодой тракторист, должен был идти к нему с претензиями по срокам.       Он положил листок во внутренний карман рабочей куртки, стараясь не запачкать его маслом, взял чистый блокнот и пошёл к главному административному корпусу. Дорога от заляпанной грязью территории полей до аккуратной аллеи перед белым зданием конторы казалась переходом в другую вселенную. Его рабочие ботинки оставляли грязные следы на чистом кафеле вестибюля. Он машинально поправил челку, выбившуюся из-под шапки — длинные, чуть вьющиеся волосы были его маленьким, но принципиальным протестом против унылой реальности вокруг.       Кабинет юрисконсульта находился на втором этаже. Ян поднялся по лестнице, стук его подошв по кафелю казался грубым и неуместным. Он остановился перед дверью с табличкой «Яблонский И.Б., Юрисконсульт». Мгновение помедлив, он решил не стучать. Раз уж его послали с поручением, значит, он имеет право войти.       Ян толкнул дверь и шагнул внутрь.       Первое, что увидел парень — большое окно, занимающее почти всю стену, за которым виднелись бескрайние поля, с которых он пришёл. Потом — цветастый потёртый ковёр, старый массивный письменный стол из тёмного дерева, на котором резко контрастировал новый компьютер с широким монитором. На подоконнике и столе — несколько горшков с растениями, некоторые с пожелтевшими листьями, другие — покрытые паутинным клещом. Лёгкий хаос: папки сброшены в кучи, на столе — чашки с остатками кофе. И за этим столом — мужчина.       Иван Болеславович.       На нём был серый жилет и брюки с идеальной стрелкой. Рубашка — ослепительно белая, настолько выглаженная, что Ян на секунду подумал, не крахмалит ли тот воротник. Волосы, тёмные, без седины, были собраны в тугой пучок у затылка. На переносице — очки в тонкой металлической оправе, за стёклами которых были видны внимательные, холодные глаза, уже поднятые на вошедшего. Лицо — гладкое, чисто выбритое, с жёсткой линией скул и тонкими губами. Его длинные, изящные пальцы замерли над клавиатурой.       Иван даже не понял сначала... это ещё что за детина? Перед ним стоял юноша, пышущий юношеской энергией, даже не запыхавшийся после подъёма.       Судя по промасленной телогрейке и запаху солярки — работает в поле, но лицо незнакомое. Взгляд Ивана упал на дневник практиканта, лежащий у него на столе, и пока тот копошился в кармане, юрисконсульт прочёл имя на титульнике. Сложив два и два, он быстро прикинул, кто это.       Ян же замер на пороге, остро ощущая пропасть между миром грязи, металла и мазута, откуда он пришёл, и этим кабинетом, где бардак уживался с безупречной личной презентацией. Он мысленно обратился к Яблонскому: «Ну что ж, привет, Ваня». И подумал, что этот человек, судя по обстановке, не такой уж и законченный педант, каким его рисуют. Скорее, тот, кто создаёт идеальный порядок только на себе самом. Было в этом что-то... интересное. — Я полагаю, Вы — Ян? — тихо, но чётко прозвучал голос из-за стола. Иван поднял глаза, думая, что тот пришёл за дневником. Но когда юноша протянул тот самый листок с печатью «СРОЧНО», который Иван сам же и рассылал, он даже немного опешил. Степан совсем что ли с ума сошел? По такому делу студента посылать? — Присядьте, — сказал Иван, его голос не выдавал раздражения, только лёгкую усталость. — Сейчас подумаем, что можно сделать.       В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов над дверью. Иван потер висок, уже понимая, что объяснительную за задержки на участке №3 придётся писать ему самому. Студент-тракторист, не знающий тонкостей договоров и поставок, с такой задачей не справится. Это было несправедливо и глупо. — Сделаем вот что, — наконец произнёс Иван, достал из стопки белый журнал с надписью «Дневник производственной практики» и положил его перед Яном.— Вы заполните свой дневник. Вам наверняка рассказали в учебном заведении, что должно быть заполнено. Я потом поставлю печати и подписи где нужно, покажете мне. А я пока подумаю, что написать в вашей объяснительной. — Он сделал паузу, и его холодный взгляд через стёкла очков стал твёрже. — И передадите Степану Игнатьевичу, что я больше студента не приму с делами колхоза разбираться. Нашли кого послать. Если он так и продолжит — скажете мне. Я ему напомню, что можно поручать практиканту, а что нельзя...       На этом Иван закончил. Он развернул чистый лист и начал сам писать объяснительную. Где задержалась поставка удобрений, в какие дни были неподходящие погодные условия, какие пункты договора не были выполнены контрагентом. Он делал это сосредоточенно, быстро, его ухоженные пальцы уверенно выводили строки. Он не казался раздражённым прибавлением работы. Казалось, он просто понимал: нет смысла отчитывать того, кто оказался здесь по воле случая, и заставлять его делать эту работу самостоятельно — вдвойне глупо. Иван, конечно, тоже не агроном, но в этой сфере был больше пятнадцати лет и знал, какие формулировки спасут от претензий комиссии.       Ян, слегка ошарашенный такой неожиданной защитой, на секунду потерялся. В тишине кабинета, пахнущего старым деревом, бумагой и лёгкой горчинкой кофе, царило странное спокойствие. Парень молча опустился на свободный стул, стараясь не задеть ни одну из кучек документов. Он украдкой наблюдал за юрисконсультом и больше не видел просто «педанта и белоручку». Он видел человека, который, вопреки всему бардаку и абсурду вокруг, сохранил в этом мире ржавых сеялок и бумажной волокиты свою странную, принципиальную и безупречно сшитую форму порядочности. И в уголке рта Яна, совсем незаметно, дрогнула уже не усмешка, а что-то вроде уважения.       Иван Болеславович, казалось, полностью погрузился в свою работу, его ручка двигалась по бумаге без остановок. Ян понял, что просить помощи — глупо. Юрист уже делает для него работу. Надо просто начать.       Ян взял дневник, ощущая бюрократическую тяжесть. Он знал, что там должны быть записи о выполненных работах, часах, освоенных навыках, оценках от руководителя практики. Нормативы по выполнению явно, катастрофически расходятся с тем, что он делает в действительности. В теории он должен «освоить работу на современных тракторных агрегатах». В реальности он часами ковырялся в старой гидравлике «Беларуса», который постоянно что-то подтекало. В теории — «участвовать в планировании севооборота». В реальности — получать путевые листы и молча выполнять их. В теории — «получать оценки от квалифицированного специалиста». В реальности — его руководителем практики был тот же Степан Игнатьевич, который видел его лишь как источник проблем.       Ян почесал затылок. От сильного и нервного движения его шестиклинка соскользнула с головы и глухо упала на цветастый ковёр. Его волосы распались и теперь свободно окружали его лицо, падая на плечи. Он этого даже не заметил, полностью погрузившись в панику перед чистыми страницами дневника.       Что писать? «** апреля: получил приказ от начальника планового отдела Степана Игнатьевича составить объяснительную о причинах срыва весеннего плана работ. Отправился в кабинет юрисконсульта Яблонского И.Б. для получения формальных объяснений». Звучало как издевательство. Это не было «освоением профессиональных навыков».       Он взял ручку, которую дал Иван Болеславович, и автоматически, не задумываясь, зажал её между зубами. Грызть колпачок ручки — действие, которое сопровождало его со школьной скамьи, когда он не мог решить задачу или вспомнить формулу. Теперь это был рефлекс перед задачей «заполнить дневник». Шестерёнки в его голове явно не справлялись и не могли сложить «А» и «Б». Хоть это и не первая практика, но всегда был руководитель или одногруппник, на которых можно было это спихнуть, с кем можно было посоветоваться. Здесь он был один. Он машинально посмотрел на мужчину рядом, который начал писать объяснительную. Ян замер на секунду, разглядывая его почерк. Он был аккуратный, буква к букве, словно строки на отчётной таблице. Чёткие, с маленьким наклоном, без единой помарки. Мда, его собственная писанина была больше похожа на вспаханную землю — кривая, с рытвинами и кляксами, чем на такие аккуратные, стройные колосья.       Ян хотел спросить что-то, но застрял на самом обращении. Попробовал мысленно произнести «Иван Болеславович». «Болеславович». Какой-то польский князь что ли?       Его язык заплетался.       «Ваня, а дед твой мог попроще отца назвать?! Или у самого имя было еще заковыристее?» — внутренне выругался Ян. «Яблонский» тоже не вариант. Так и остался сидеть, не решившись открыть рот. Ей богу, он же учился в техникуме не чтобы эти бумажки заполнять! Он учился понимать машины, работать с землей, делать что-то реальное. А теперь он сидел, грыз колпачок и тупо смотрел на графы «Дата», «Выполненные работы», «Количество часов», «Подпись руководителя».       Тиканье часов над дверью, которое он раньше не заметил, нависало над ним, отмеряя время, которое он тратил на эту бессмысленную, на его взгляд, бумажную работу. Он чувствовал себя не трактористом, а карикатурным клерком, запертым в четырёх стенах, в то время как настоящая работа — шумная, пахнущая металлом и соляркой — ждала его там, за большим окном.       Сосредоточенный стук клавиатуры Ивана Болеславовича ненадолго прервался. Юрисконсульт, не отрывая глаз от своего текста, потянулся к ящику стола, открыл его и достал оттуда, не глядя, знакомую жёлто-синюю пачку. Он поставил её на край стола рядом с Яном и снова вернулся к своему документу. Это были «Черноморские» вафли, те, с которыми он начинал своё утро.       Жест был настолько естественным и молчаливым, словно так и было заведено — работать и периодически подкармливать застрявшего в бумагах практиканта из собственного, неприкосновенного запаса. Ни слова, ни взгляда. Просто вафли на столе, как немой ответ на его внутреннюю панику и нерешительность, как молчаливое признание: «Я вижу, что ты здесь, и что тебе тоже несладко». Ян смотрел на пачку, потом на профиль Яблонского, снова на вафли. Его рука, всё ещё сжимающая ручку, разжалась. Он медленно достал одну. Она была сладкой, хрустящей, с лёгким привкусом старого, доброго ванилина. Странно, как такой простой и, казалось бы, мелкий жест мог вдруг сделать этого холодного, безупречного юриста чуть более человечным и гораздо менее чужим. Может, он не такой уж и князь, этот Болеславович? Может, он тоже когда-то сидел на своей первой практике, грызя ручку и не зная, что писать в этих дурацких графах, и кто-то точно так же молча поделился с ним чем-то сладким? Ян отломил ещё один кусочек, стряхнул крошки с дневника и, с новым, пусть и небольшим, чувством решимости, снова наклонился над страницей. Пусть его почерк никогда не будет таким идеальным, как у того, кто сидел напротив. Но он что-нибудь придумает. Он всегда придумывал, как завести старый «Беларус». Справится и с этим.       В то время как Ян корпел над дневником, Иван довольно просто расправился с объяснительной — даже не пришлось задавать уточняющих вопросов у сидящего рядом Яна, работающего на том участке, о котором идёт речь. Сам юрисконсульт здесь был почти универсальным работником, не мог разве что заниматься практической работой и составлять документы по узконаправленным отраслям. А на объяснительную и его знаний вполне было достаточно.       Мужчина взглянул на юношу рядом. Без этой шестиклинки ещё моложе выглядит... ничего удивительного, студент ведь. Иван разглядывал студента довольно беззастенчиво, в его то годы уже стесняться смотреть на мальчишку в своем же кабинете. Думал о том, состоит ли Ян в каких-то субкультурах, глядя на его длинные растрёпанные волосы, а после сразу же ловил себя на мысли, что он рассуждает как какой-то старик и не обязательно состоять где-то чтобы носить длинные волосы...у него ведь и у самого такие, а он состоял, разве что, в субкультуре ненавистников парикмахерских. Иван решил прекратить ходить в парикмахерские очень давно, когда увидел, что его причесали той же расчёской, что и какого-то неопрятного мужчину, которого стригли до него. После, уже дома, он помыл голову дважды и решил, что больше не будет ходить к парикмахерам, потому что не знает, что они делают с этими инструментами пока он не видит.       Только когда Ян поднял глаза, чтобы в очередной раз самому поглазеть на юрисконсульта, и они встретились взглядами, Иван заговорил будто начал смотреть только что и как раз собирался что-то сказать. — Степан Игнатьевич попросил посодействовать в заполнении дневника, так что если до конца практики с ним будут какие-то вопросы, обращайтесь не к нему, а ко мне.       В действительности Степан Игнатьевич сказал, что там всё слишком сложно и непонятно, хотя Иван прекрасно знал, что тот туда и не заглядывал. Он конечно мог поставить дату прибытия и отбытия, а с остальным послать Яна разбираться с руководителем практики, но он понимал, что тогда Ян уедет с пустым дневником, не получив ни одной подсказки. Степан Игнатьевич отмахнется от парня и пойдет заниматься своими делами, ссылаясь на "я не знаю" и "потом посмотрю", а "потом" не наступит никогда и бедный студент будет в последний день искать хоть кого-то, кто ему что-то напишет в этот несчастный дневник. Так было каждый раз... так что Иван решил взять ответственность за дневник студента и хотя бы дать ему знать, к кому можно обратиться кроме Степана. — У вас уже есть тема отчёта по практике?       Кроме того, что студенты уезжали из колхоза с почти пустым дневником, материалов для написания научных работ никаких они тоже не получали. Казалось бы, какие там материалы могут быть по работе в колхозе, но хотя бы основные показатели по колхозу нужны были. Баллы плодородия на полях, урожайность, количество единиц техники. Всё же студенту нужно было написать какой-никакой анализ. — Уточните у руководителя из вашего техникума какие вам показатели нужны для учебы. У меня кое-что собрано, если не хватит, подскажу в какой отдел сходить.       Ян кивал на каждое слово, которое произносил Иван Болеславович, поглощённый собственными мыслями и этой чудовищной проблемой под названием «дневник». Вопросы юрисконсульта вытаскивали его из трясины писанины, и он хватался за них, как за соломинку. «Спрашивать про дневник у юрисконсульта?»       Мысль казалась абсурдной. Но будто у него был выбор. За последние две недели в колхозе от него только отмахивались — и Степан Игнатьевич, и перегруженные работой бригадиры.       Да, мужики в поле относились к нему хорошо, подкармливали, учили чинить на ходу то, что должно было чиниться в мастерской. Но, когда на подкорке маячил вопрос о том, что рано или поздно придется писать отчет, и он пытался выяснить что-то у мужиков: «А как у вас тут с отчётностью?», «Что вы тут обычно за работы делаете?». В ответ — добродушное хмыканье и «Да всё как обычно, парень!». Все они давно забыли, что значит учиться и отчитываться за каждый час. Но люди это были хорошие, а это было для Яна, пожалуй, важнее. Именно они и были единственной причиной, по которой он ещё не хотел просто психануть и укатить на своём мотоцикле куда подальше от этих полей, пусть даже это значило завалить практику.       Иван же студента видел впервые, но слышал как рабочие болтали о том, что на третьем участке сейчас почти никого из работников не осталось, один студент за всех пашет. А спрашивают с него, как за главного там. Кто будет разбираться, студент или нет. Кого увидели, на того и наорали. Можно сказать, Ивану мальчишку было немного жаль. Платят несчастные командировочные из колледжа, а работает как полноценный сотрудник. Носом вон шмыгает... замёрз наверное, в такой холод весь день на улице. Может и заболел. Ладно...можно немного побыть добряком, пускай подольше тут посидит. Степан ему ничего не скажет, зная что он был у юриста. Самого Степана в этот кабинет не загонишь, так что несмотря на предупреждение больше не слать сюда студента, тот продолжит это делать. Пускай заглядывает, хоть отдохнёт немного. — Вы тут с дневником надолго засели вижу. Может вам чай налить?       Ян глупо моргнул, окончательно оторвавшись от кривых строк в своём журнале. Взгляд его, то и дело, рассеянно блуждал от бумаги к лицу юрисконсульта, пока тот говорил. И вдруг этот размеренный поток речи прервался неожиданным вопросом. Он ожидал чего угодно — новых уточнений, просьбы принести какой-нибудь документ, даже лёгкого упрёка за медлительность. Но не чая, когда его уже и так подкормили вафлями. И не этого тона — без привычной начальственной сухости, а скорее… уставшего, но терпеливого. Да и помимо интонаций, голос у этого человека был очень приятный. У Вани — мысленно он уже окончательно решил для себя называть его так — он был не низким и прокуренным, как у рабочих, а таким… средним по тембру, глубоким, даже несколько теплым. Обволакивающе плотным. Спокойным. Таким, которому почему-то хотелось верить. Как можно отказать такому голосу? Мысль проскочила мгновенно и неосознанно.       Он сглотнул, смущённо поправив распавшиеся волосы, и кивнул, запинаясь: — Можно… — голос его прозвучал хрипловато от долгого молчания и сосредоточенного грызения ручки. — Только без сахара.       Он тут же подумал, что, наверное, стоило добавить «спасибо» или «Иван Болеславович», но отчество снова застряло у него в горле комом. С «Ваней» — даже, если он не посмеет пока так назвать его вслух — уже было как-то легче дышать, чем с «Иваном Болеславовичем». Ян просто сидел, глядя, как мужчина встаёт и направляется к небольшому столику в углу, где стоял электрический чайник и аккуратно (в отличие от всего остального) расставленные чашки. Пока тот занимался чаем, Ян вернул взгляд на почти заполненную страницу своего дневника. Его «анализ организационных вопросов» с юрисконсультом растянулся на полстраницы корявым текстом. Он снова поймал себя на том, что грызёт колпачок, и спешно выдернул ручку изо рта, с ужасом заметив на пластике глубокие следы зубов. — Я… я принесу другую! — выпалил он, краснея. — Эту я, кажется, испортил… — Не стоит, просто забирай себе.       Ян покорно сунул обгрызенную ручку в карман, пока Иван как-то незаметно перешёл с "вы" на "ты". Из-за большой разницы в возрасте было неловко общаться на "вы", да и они уже чай вместе пьют, так что можно считать друзья. В колхозе так и было принято — проще, без лишних заморочек.. Тут на вы мало кто общается в целом. Даже с Иваном и директором обычно на ты или просто по отчеству. К Яну же обращаться со всем пиететом казалось какой-то абсурдной идеей — парень ему в сыновья годится. — Ты куртку сними...уже согрелся наверное, — юрисконсульт говорил, не отрываясь от самого важного — от чая. Он неторопливо разложил в чашки чайные пакетики, в свою положил две ложки сахара с щедрой горочкой.       К Ивану в кабинет редко кто-то приходил поболтать. Бухгалтерия с кадровиками постоянно друг к другу в кабинет бегают и болтают о том о сем. Чаи весь день гоняют. А к Ивану как-то неловко всем приходить. Его в целом считают не слишком дружелюбным или, как это говорится, немножко нелюдимым. А как же иначе, к 42 и в браке то не был ни разу. И лицо постоянно это бесстрастное. Оно и сейчас было таким, но никакой недружелюбностью от него не разило.       Ян стянул с себя рабочую куртку и повесил на спинку стула. Лямка его рабочего комбинезона сползла, открывая эмблему на груди — выцветший, но всё ещё узнаваемый логотип Queen. Реликт другой, не колхозной жизни, теперь заляпанный маслом и пылью.       Электрочайник закипел и щёлкнул. Мужчина залил чай и поставил чашки на свой стол. Они явно были какие-то подарочные и из одной коробки. На одной была нарисована цветущая яблоневая ветвь, на другой колосок пшеницы и василёк. Какой-то видимо ограниченный колхозный дизайн. В хорошем смысле колхозный.       Кружка с яблоневой веточкой очевидно была личной кружкой Ивана, а другая была для таких залётных как Ян.       Поставив кружки на стол, мужчина вернулся к тому шкафчику, из которого доставал сахар и чайные пакетики и выудил оттуда пакет конфет «Аленка», купленных где-то на развес, и положил рядом.       Взгляд Яна зацепился за рисунок на чашке, которую юрисконсульт поставил перед ним. Колосок пшеницы и василёк. Простой, почти наивный и родной сердцу узор. Из памяти, как вспышка, выплыл обрывок мелодии, давно застрявшей где-то на задворках сознания. Мамины руки, пахнущие пирогами, и тихое напеванье:       «Василёк, василёк. Мой любимый цветок…»       Горло неожиданно сжалось. Чтобы заглушить этот приступ, Ян сделал необдуманный глоток. Чай оказался обжигающе горячим. Кипяток укусил за язык и нёбо, боль резко сжала виски. Он аж подпрыгнул на стуле, глаза застило влагой — рефлекс, чёрт побери! Но выглядело это, наверное, как дурацкая чувствительность на простой вопрос. — Тебе, кажется, общежитие дали на время практики...а сам то ты откуда?       Спросил Иван это из желания поддержать беседу, чтобы не сидеть в тишине. Ян и так выглядел так, будто ему как-то неловко. В таких обстоятельствах ведь разговаривают о чем-то...Чай был ещё горячим, так что мужчина не торопился браться за кружку. Смотрел на своего юного собеседника спокойным расслабленным взглядом и ждал маленькую историю. Наверное, дело было не только в банальной вежливости, а даже в небольшом искреннем интересе. — Фаниполь, — выдавил парень хрипло, отворачиваясь к большому окну, за которым тускло серели поля и чёрные проталины. В середине апреля всё ещё выглядело серым, сырым, безжизненным. Недавно ещё валил снег и теперь земля была мокрой и холодной.       Фаниполь.       Одно слово, а в нём — квартира дяди, где его вещи вечно лежат в сумке, общий стол и тихие разговоры, в которых он лишний. Собственного дома у него не было уже давно.       Заметив, как Ян поменялся в лице, Иван конечно заострять на этом внимание не стал, чтобы не вгонять юношу в ещё более неловкое положение, но для себя отметил, что вопросы о родине больше постарается не задавать. — Учусь в Березинском аграрно-техническом. Так что общежитие — дело привычное, — спешно вытерев лицо, добавил Ян — голос стал ровнее, почти бесцветным, как вода в канаве за окном.       Он потянулся к пакету с «Алёнками», схватил одну конфету, не глядя. Сладкий приторный вкус молочного шоколада моментально заполнил рот, заглушая внутреннюю горечь от мысли о Фаниполе и тех самых васильках и чтобы не говорить лишнего. — Общежитие тут… нормальное, — продолжил он, разминая фантик в пальцах. — Тут даже комната на одного вышла, — он произнёс это с какой-то бравадой — мол, вот я какой самостоятельный. — Водопровод есть. Туалет на этаже. Бывает холодновато, но всё лучше, чем распахивать окна и греть улицу от щедрости местных снабженцев отоплением.       Он выдал это с лёгкой, почти незаметной усмешкой. Бытовой юмор, понятный любому, кто жил в хрущовках. — Я лет 15 назад жил в этом общежитии...и за всё время так хорошо никто о нём не отзывался.-его взгляд побродил между конфетами и чашкой и остановился для начала на конфетах. Он неторопливо развернул обёртку и откусил половинку конфеты, запив небольшом тестовым глотком чая. Уже не такой горячий. — Там ещё в те времена был настоящий клоповник, но как временный вариант сойдёт. Если сюда после учебы распределишься могут дом дать. Мне ещё повезло и дали в городе... сейчас если и дают, то в ближайших деревнях. Но ты, кажется, с транспортом...так что не будет проблемой.       Ян слушал, как Ваня говорил про общежитие, про клоповник, про будущий дом, кивая в такт его словам. Всё это было далёким и абстрактным — «после учёбы», «распределишься». Для него сейчас существовало только «сегодня» и «завтра», а «после» было туманным, как горизонт за апрельской дымкой. Мысль о том, что Ваня когда-то тоже жил в этих стенах, была странно утешительной.       Ян неопределенно кивнул, прежде чем продолжать: — Работа… тоже. Нормально. Трактор старенький, но, вроде как, слушается, — он постучал по столу, чтобы не накаркать и замолчал, понимая, что звучит как автомат.       Но что ещё сказать? Что на деле эта «отдельная комната» была просто каморкой-клоповником со сквозняком из щелей в рамах — одиночество в ней было таким же мерзким и чавкающим, как весенняя грязь на полях после талого снега. Что по ночам в отдельной комнате так тихо, что слышно, как мыши скребутся за стенкой? Что иногда он заводит свой мотоцикл у общежития и просто слушает, как он работает, потому что это единственный звук, который принадлежит только ему? Это было лишним. Он дожевал конфету, чувствуя, как сладость прилипает к нёбу. Взгляд его снова скользнул по кабинету, по умирающим растениям, по стопкам бумаг. Ваня слушал, не перебивая. — А в колхозе… народ хороший, — вдруг вырвалось у Яна, и он тут же пожалел, потому что это прозвучало как-то по-детски. Он поспешно поправил себя, глядя в чашку: — Не придираются. Объясняют, если что. На обед в столовой всегда нальют лишнюю порцию. Это была самая искренняя похвала, на какую он был способен в данный момент. Ничего личного. Ничего о себе. Просто факты о других людях. И то, что он считал их хорошими, было, пожалуй, самым важным признанием из всех возможных.       Парень украдкой взглянул на Ивана. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на него, пусть внешне бесстрастно, но все же в его взгляде считывалась львиная доля внимательности. И в этой его молчаливой включенности было что-то… обезоруживающее. Как будто он не просто ждал ответ, а слушал то, что спрятано между слов. На самом же деле, разговор о людях юрисконсульту было поддержать сложнее. Не то чтобы Иван не считал их хорошими, просто он с ними никогда не общался. Простые работяги не станут болтать с Иваном Болеславовичем также, как болтают с Яном или с теми же агрономами. Агрономы хоть и тоже люди учёные, но совсем другие, тоже бывают в поле и близки с рабочими. Юрист близок тут только с бумагами. В городе у него тоже друзей не появилось за все эти годы. Он их и не искал. Не ходил никуда. Не сказать, что он был против того, чтобы с кем-то общаться, просто в его возрасте начинать водить дружбу уже как-то неловко даже. Но он не мог не признать, что беседовать о чем-то за чашкой чая это довольно приятно. А с Яном он даже будто помолодел на пару лет. Ян был совсем таким, каким сам Иван никогда не был, но всегда хотел. Был в нем какой-то дух свободы. И в этих растрёпанных волосах, и в этой одежде, в том как он погрыз чужую ручку, а только потом об этом подумал, в том как много раз он поерзал на этом скрипучем стуле, пока заполнял дневник, пытаясь найти как сесть поудобнее на этой старой неудобной деревяшке. Конечно всего этого он не озвучил и не собирался. Оставил свои рассуждения при себе. — Угощайся ещё конфетами, — мужчина придвинул пакетик со сладостями поближе к Яну и доел вторую половинку своей конфеты. — И приходи завтра утром ко мне, а не в поле. Я тебя отпрошу у Степана Игнатьевича, поможешь мне старые папки вынести в архив.       Папки действительно ставить было тут уже некуда, если присмотреться. Да и по утрам все ещё был собачий холод, особенно в поле, Иван решил забрать его к себе в том числе из-за этого. Степану по большему счету всё равно где будет практикант, лишь бы не мешал, а что там будет в поле это не ответственность практиканта, пускай рабочие работают и догоняют график. А студента Иван забирает себе. Хотя бы на время.       Ян так и застыл с очередной «Алёнкой», поднесённой ко рту. Предложение было таким же неожиданным, как тёплый день посреди промозглой весны. Сразу же в голове выстроилась сухая строка для дневника: «Помогал юрисконсульту с систематизацией архивных документов». Звучало как отмазка — красивая и чистая. Совсем не «пахал на раздолбанном «Беларусе», пока лицо не горело от ветра».       Соблазн сладким, как, застывшая в воздухе, конфета. Вспомнился утренний иней на раме сеялки, от которого пальцы коченели, и ледяной металл кабины. Он знал, что многим студентам других направлений спускали с рук их безалаберность и лень — они «отмечались» и шли спать.       Но следом вспомнилось и иное обстоятельство. Мужики на участке. Те, что подкармливали его салом с хлебом, учили, как сварганить заглушку из подручного хлама, когда под рукой нет нужной детали. Они работали на износ, потому что народу не хватало, а план висел дамокловым мечом. Они не жаловались, просто делали. И относились к нему, зелёному практиканту, не как к обузе, а как к своему. В его незамысловатом мирке всё было просто: на добро отвечают добром, на зло — злом. А добро от мужиков было в их молчаливой поддержке, в кружке горячего чая из термоса, в окрике «Эй, студент, не лезь туда, сам сделаю!», когда дело было действительно опасным. Сбежать сейчас в тёплый кабинет — чувствовалось предательством. Как будто он их кидает, пользуясь тем, что у него есть «блат» в конторе. Его вышвырнули сюда работать, а не отсиживаться. Да и мастер в колледже, говорил им на прощанье: «Тяжело в учении, легко в мучении. Работайте наравне со всеми». Эти слова теперь отдавались в нём глухим укором.       Он медленно опустил конфету, не в силах её съесть. Взгляд упал на свои руки — в засохшей солярке, с чёрными полосками под ногтями. Руки того, кто должен быть в поле. — Иван Болеславович, — он сглотнул и всё же смог выдавить из себя отчество, хоть оно и прозвучало скованно. — Спасибо. Но там, на участке, ребята вкалывают. Их и так мало. Если я смотаюсь, им ещё тяжелей будет. Не по-человечески как-то.       Он посмотрел прямо на Ивана — в его глазах была какая-то упрямая, простая честность. Он не пытался выглядеть героем. Он просто объяснял, как устроен его мир. — Я лучше в поле. А к вам… — он запнулся, подбирая слова, — может, после смены, если архивы не к спеху? Или в обед. Чтобы по-честному, — он ждал, что Иван, этот аккуратный юрист из другого мира, покрутит у виска или просто пожмёт плечами. Но в глубине души надеялся, что тот поймёт.       Для мужчины такой ответ был... довольно неожиданным. Студенты обычно не теряют шанса отлынивать, а этот сам отказывается. Редко от кого услышишь такие слова... что другим тяжело и будет нечестно отлынивать. От такого отказа стало как-то приятно. Не зря этот мальчишка ему сразу понравился. Действительно, бывает же какая-то чуйка на людей... — Хорошо... придёшь если как-нибудь найдется время, — он медленно кивнул. — В обед нужно отдыхать. И после смены тоже домой иди, а не задерживайся. Тут не много, если найдешь свободный часик, то приходи, будет достаточно.       По лицу не было видно, какие эмоции вызвал у него этот отказ, но голос его оставался спокойным и приятным, без раздражения или непонимания. Разве что, может быть... может быть совсем немного взгляд его смягчился, когда он смотрел на Яна.       И от этого взгляда, от тихого голоса, даже от этой дурацкой чашки с деревенским рисунком, где-то внутри Яна начало прокрадываться чувство, которого он здесь совсем не ждал. Неловкости стало меньше. Появилось что-то вроде тихого тепла в районе солнечного сплетения, смутное и незнакомое. Оно пугало его больше, чем любой ор Степана Игнатьевича. Потому что ор можно перетерпеть, а от этого непонятного тепла хотелось или сбежать, или… придвинуть стул чуть ближе.       Вскоре чай был допит, документы дописаны. После той бравады, что выдал Ян, уже и засиживаться было неловко, мужики ведь ждут, а он тут чаи гоняет. Юрист вручил ему объяснительную, вложенную в файлик чтобы не запачкалась, дневник, где поставил пару подписей и печатей, погрызенную ручку и немного конфет с собой.        «Будет ведь чай пить, чтобы согреться. И коллег угостит...мало дал наверное...ладно. Докладывать как-то уже неловко...»       Иван кивнул, как бы говоря "ступай". Прощаться было ещё рано, только первая половина дня, может ещё увидятся. В коридоре конторы или в столовой... мало ли где.