Голод

— Это… калорийно, — прохрипел он совершенно бессмысленную фразу, пытаясь описать тот прилив энергии, который он ощутил. — Это питает. Лучше, чем паёк. Он снова наклонился к ней, уже не спрашивая разрешения, ведомый только жаждой. — Ещё, — потребовал он, и его губы снова накрыли её грудь, на этот раз настойчивее, с легким прикусыванием, от которого Инга вскрикнула и запустила пальцы в его коротко стриженные волосы. Тихий действительно старался. Для него это не было просто удовольствием или игрой. Это была боевая задача. Миссия с высшим приоритетом, от которой зависело не выживание группы, а что-то гораздо более важное — само его существование как человека. Он действовал с той же пугающей, маниакальной сосредоточенностью, с какой раньше чистил свой автомат или настраивал частоты рации под шквальным огнем. Его лоб покрылся испариной. Брови были сведены к переносице в выражении предельной концентрации. Он запоминал каждое движение, каждый звук, который срывался с губ Инги. «Если я нажму здесь — она выдыхает резко. Если проведу языком так — она сжимает мои волосы. Это положительный отклик. Повторить. Закрепить паттерн». Он был неуклюж в своей старательности, но эта неуклюжесть искупалась звериным рвением. Он не знал нежности в привычном понимании, поэтому компенсировал её интенсивностью. Тихий работал языком и губами усердно, ритмично, не отвлекаясь ни на секунду. Он поддерживал ее грудь своей широкой, шершавой ладонью так бережно, словно держал в руках редчайший артефакт «Сердце Оазиса», который мог рассыпаться от любого неосторожного движения. Иногда он останавливался на долю секунды, чтобы поднять на нее затуманенный, вопросительный взгляд: — Темп… приемлемый? Давление… в норме? Получив кивок или стон в ответ, он тут же возвращался к делу с удвоенной энергией. Он изучал ее тело сантиметр за сантиметром, пробуя кожу на вкус, втягивая в себя ее запах. Он был похож на голодного, который дорвался до еды, но боится подавиться, поэтому ест жадно, но аккуратно. Его руки на ее теле то сжимались до синяков, то вдруг расслаблялись, когда он вспоминал, что она «хрупкая». Он постоянно боролся со своей силой, со своими рефлексами убийцы, заставляя их служить другой цели — удовольствию. — Я… учусь, — выдохнул он ей в кожу, когда перешел к другой груди, действуя уже увереннее. — Система… адаптируется. В этом его «старании» было что-то трогательное и одновременно бесконечно эротичное. Он отдавал ей всего себя, весь свой ограниченный, искалеченный мир, пытаясь сделать ей «хорошо» единственным способом, который был ему доступен — через абсолютную, фанатичную самоотдачу. —Там у меня немного по другому. — сказала краснея она. Тихий замер, его рука, которая уже скользила вниз по её животу, остановилась на пряжке ремня. Он поднял на неё глаза. В них читалась мгновенная тревога. Словно он получил сообщение о смене тактической обстановки и не знал, как реагировать. — По-другому? — переспросил он, нахмурившись. — Другая архитектура? Другой протокол доступа? Он говорил абсолютно серьезно. Для него это было важно. Если наверху (с грудью) он разобрался методом проб и ошибок, то внизу, в той самой «зоне», которая довела его до безумия в подвале, он боялся ошибиться. — Я помню анатомический атлас, — пробормотал он, глядя на ширинку её штанов как на заминированный объект. — Но теория… не совпадает с практикой. Ты сказала «по-другому». Это значит — сложнее? Он убрал руку с ремня и положил ладони ей на колени, выжидающе глядя снизу вверх. — Объясни, — попросил он требовательно, но с той же щенячьей жаждой знаний. — Мне нужно знать ТТХ. Тактико-технические характеристики. Где чувствительность выше? Какое давление применять? Инга едва сдержала улыбку, глядя на этого смертоносного бойца, который готовился к оральному сексу как к разминированию сложной бомбы. — Там не нужно кусать, Тихий, — мягко сказала она, запуская пальцы в его короткие волосы. — И не нужно так сильно втягивать. Там нужно… нежнее. И ритм. Тихий кивнул, запоминая. — Нежнее. Ритм. Без вакуумного удара. Принято. Он снова потянулся к её ремню. На этот раз его движения были медленными, почти торжественными. Щелчок пряжки прозвучал в тишине как выстрел. — Разрешишь… визуальный осмотр? — хрипло спросил он, стягивая с неё штаны вместе с бельем. — Чтобы скорректировать действия. Когда он наконец увидел её, его дыхание перехватило. Он замер, глядя на неё так, словно перед ним раскрылся сам Монолит — сияющий и непостижимый. — Это… — он сглотнул, не в силах подобрать термин. — Это красиво. Сложная система. Он наклонился ближе, и его горячее дыхание коснулось самой чувствительной кожи. — Я буду действовать по инструкции, — прошептал он ей в ногу. — Корректируй меня. Голосом или движением. Если я сделаю больно — скажи «стоп». И с этими словами, полными решимости выполнить «задачу» идеально, он коснулся её. Тихий замер лишь на секунду, когда его лицо оказалось так близко к самой сокровенной части ее тела. Запах женщины, смешанный с запахом собственного возбуждения, ударил ему в голову, как пси-выброс. Он никогда не был так близко к источнику жизни. «Нежнее», — вспомнил он ее приказ. «Ритм». Он начал осторожно. Его язык, шершавый и горячий, коснулся ее. Это было робкое, разведывательное движение. Он ожидал реакции, как сапер ожидает щелчка взрывателя. Инга судорожно выдохнула, и ее бедра чуть дрогнули. Это был «зеленый свет». Тихий осмелел. Он перестал думать схемами и алгоритмами. Инстинкт, древний, как сама эволюция, проснулся в нем, заглушая холодный голос Монолита. Он понял, что здесь не нужна тактика. Здесь нужно слушать ее тело. Он лизнул увереннее, снизу вверх, чувствуя вкус ее желания. Это было ошеломляюще. Соль, мускус, сладость. — Да… — выдохнула Инга, и ее пальцы зарылись в его коротко стриженные волосы. Она мягко нажала на его затылок, направляя. Не грубо, а подсказывая: «Сюда. Чуть выше. Да, здесь». Тихий подчинился этому безмолвному приказу мгновенно. Он почувствовал изменение давления ее рук и скорректировал угол атаки. Он нашел клитор — маленькую, пульсирующую точку, средоточие ее ощущений. Сначала он просто ткнулся в него носом, вдыхая запах, от которого у него кружилась голова. Потом прошелся языком — широко, плоско, как учился на ее груди. Инга вскрикнула. — Тише… — прошептала она, но ее бедра сами подались навстречу. — Не так сильно. Вот так… кругами. Тихий заворчал. Это был низкий, утробный звук удовольствия. Ему нравилось, что она им управляет. Ему нравилось быть ее инструментом. Он начал двигать языком мягче, круговыми движениями, как она просила. Он чувствовал, как она напрягается, как дрожат ее ноги, разведенные в стороны. Он положил свои широкие ладони ей на бедра, фиксируя ее, чтобы она не ускользнула от его ласк. Его хватка была крепкой, но он помнил о синяках и сдерживал свою нечеловеческую силу. Он работал усердно, самозабвенно. Пот выступил у него на лбу. Он был полностью поглощен процессом. «Реакция усиливается. Дыхание частое. Мышцы сокращаются. Цель близка». Иногда он сбивался с ритма, слишком увлекался, начиная действовать резче, по-солдатски грубо. Тогда Инга снова мягко тянула его за волосы или чуть поворачивала его голову. И Тихий тут же исправлялся, замедлялся, возвращаясь к той мучительной, сладкой пытке, которую она задавала. — Ты… способный ученик, — простонала она, выгибаясь дугой. Эти слова подействовали на него лучше любой похвалы от Бродяги. Тихий удвоил усилия. Он начал добавлять легкое посасывание, комбинируя его с работой языка, интуитивно находя тот самый темп, который сводил ее с ума. Он чувствовал себя первооткрывателем. Он исследовал новый мир, и этот мир отвечал ему взаимностью. Впервые за долгие годы он не разрушал, а дарил. И это осознание пьянило его сильнее любой водки. Это движение было для него как новый ввод данных в разгар боя. Тихий не прекратил работу языком — он был слишком сосредоточен на том, что происходило внизу, — но его рука, ведомая её ладонью, послушно легла на её грудь. Его пальцы, грубые, привыкшие к холодной стали и шершавому бетону, коснулись затвердевшего соска. В его мозгу, всё ещё работающем наполовину в режиме тактического компьютера, произошла вспышка. «Синхронизация». Он понял, чего она хочет. Ей нужно было всё сразу. Ей нужно было чувствовать его везде. Он чуть сжал пальцу. Не сильно. Осторожно. Инга судорожно выдохнула, и её бёдра дернулись, прижимаясь к его лицу ещё плотнее. Этот звук — этот резкий, сладкий выдох — стал для Тихого сигналом. Он начал действовать двумя «фронтами». Внизу его язык продолжал ритмичные, мокрые движения, доводя её до грани, а наверху его рука начала работать в такт. Он крутил затвердевшую бусинку между большим и указательным пальцами, слегка оттягивал, потом нажимал подушечкой ладони. Он делал это с той же пугающей, звериной внимательностью. Он слушал её тело. Если она вскрикивала громче — он чуть усиливал нажим. Если затихала, выгибаясь дугой — он замедлялся, дразня. Его вторая рука сжала её бедро до синяков, удерживая на месте. — Ммм… — промычал он ей в лоно, чувствуя вибрацию её голоса кожей губ. Тихий был в экстазе. Он управлял её удовольствием. Он, бывший безликий солдат, чьё имя стёрли, сейчас играл на ней, как на сложном инструменте, и она отзывалась каждой клеточкой. Его щека терлась о внутреннюю сторону её бедра, колючая щетина царапала нежную кожу, добавляя остроты ощущениям. Запах её возбуждения смешивался с запахом его пота и оружейного масла. Он поднял глаза на секунду, не отрываясь от процесса. В полумраке он видел, как запрокинута её голова, как разметались светлые волосы по подушке, как она кусает губы. «Красивая. Живая. Моя». Эта мысль ударила его сильнее, чем любая пси-атака. Он вернулся к ласкам с удвоенным рвением, желая выпить её до дна, желая заставить её кричать его имя так, чтобы даже «Монолит» услышал. Реакция Инги была мгновенной и безошибочной. Её бёдра окаменели, пальцы, зарывшиеся в его короткие волосы, сжались до боли, а дыхание перехватило, словно перед прыжком в бездну. Для Тихого это стало сигналом тревоги. В его голове, привыкшей к боевым протоколам, вспыхнуло предупреждение: «Изменение статуса объекта. Резкое повышение мышечного тонуса». Он замер на долю секунды, не отрываясь от неё, но остановив движение языка. Его глаза, расширенные и черные в полумраке, метнулись вверх, пытаясь поймать её взгляд. — Больно? — глухо спросил он прямо в её влажную плоть, его голос вибрировал от напряжения. Он испугался. Испугался, что сделал что-то не так, что его грубая, солдатская неуклюжесть причинила ей вред. Но Инга замотала головой, судорожно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. — Нет… — выдохнула она, и её голос сорвался на стон. — Не останавливайся… Тихий, сейчас… я сейчас… Смысл её слов дошел до него с задержкой, пробиваясь через пелену его собственного возбуждения. «Сейчас». Это был финал. То самое, ради чего он старался. То самое, что он испытал в подвале, только теперь — с ней. Его страх мгновенно сменился торжеством. Древним, хищным торжеством самца, который привел свою пару к пику. — Принято, — прорычал он. Он не просто продолжил — он перешел в атаку. Тихий обхватил её бёдра обеими руками, сжимая их железной хваткой, фиксируя её на месте, чтобы она не могла вырваться от интенсивности ощущений. Он вернулся к ласкам, но теперь его движения стали быстрее, жестче, увереннее. Он чувствовал, как она дрожит. Эта дрожь передавалась ему, заставляя его собственное тело вибрировать в унисон. Его язык работал ритмично, сильно, точно по той точке, которую он нащупал ранее. Он добавил вакуум, втягивая её в себя, и одновременно чуть сильнее сжал пальцами её затвердевший сосок, понимая интуитивно, что сейчас ей нужно именно это — не нежность, а перегрузка чувств. — Давай… — шептал он, не разжимая губ, пьянея от её запаха и вкуса. — Система… на пределе… Сорвись. Он хотел этого. Он хотел видеть, как она теряет контроль так же, как потерял он. Он хотел быть причиной этого взрыва. Это произошло внезапно, словно перерезанный провод под напряжением. Инга вскрикнула — громко, не сдерживаясь, запрокинув голову так, что жилка на ее шее натянулась струной. Ее бедра судорожно дернулись, сжимая его голову, словно тисками. — Тихий! Для него это было похоже на взрыв гранаты в замкнутом пространстве. Он почувствовал, как ее тело начало ритмично сокращаться прямо у него на языке. Горячие, сильные волны, накрывающие его с головой. Вкус изменился — стал острее, насыщеннее. Тихий не отстранился. Наоборот, он прижался к ней еще сильнее, вжимаясь лицом в ее лоно, жадно впитывая каждый толчок, каждый стон, каждую каплю ее разрядки. Он рычал глухо, утробно, отвечая на ее экстаз своим собственным, диким торжеством. Его руки на ее бедрах сжались до боли — он не мог иначе. В этот момент он держал не просто девушку, он держал саму Жизнь, которая билась в конвульсиях в его руках. Инга дрожала мелкой, частой дрожью. Ее дыхание срывалось на всхлипы. Она хватала ртом воздух, пальцы судорожно сжимали и разжимали его короткие волосы, царапая кожу головы. Когда последняя волна схлынула, оставив ее обессиленной и обмякшей, Тихий медленно, очень медленно отстранился. Он поднялся на локтях, нависая над ней. Его лицо было мокрым от ее соков и пота. Глаза горели лихорадочным, безумным огнем. Зрачки расширены до предела. Он смотрел на нее, как фанатик смотрит на свое божество после чуда. — Система… перезагружена, — прохрипел он, тяжело дыша. Его грудь ходила ходуном. — Ты… выключилась. Он провел тыльной стороной ладони по губам, слизывая остатки ее вкуса, словно хотел сохранить их навсегда. — Это было… так же? — спросил он требовательно, заглядывая ей в затуманенные глаза. — Как у меня в подвале? Тебе было… не холодно? Ему нужно было подтверждение. Ему нужно было знать, что он справился. Что его сломанные, убийственные руки и губы смогли подарить ей то, что она подарила ему. Инга лежала, раскинув руки, и чувствовала, как потолок комнаты медленно перестаёт вращаться. В ушах всё ещё шумела кровь, а тело было легким, словно из него вынули все кости. Она перевела взгляд на Тихого. Он нависал над ней, опираясь на локти, и его лицо было пугающе серьезным. На нём не было самодовольной ухмылки, какую она привыкла видеть у парней из «Свободы» после секса. Не было желания закурить или отвернуться к стене. В его глазах читалась паника сапера, который перерезал красный провод и ждет: рванет или нет? — Ты спрашиваешь так, будто сдаешь экзамен, — прошептала она, и её голос был хриплым, слабым, но теплым. Она протянула руку и коснулась его щеки, стирая капельку пота. Тихий не отстранился. Он прижался щекой к её ладони, закрыв глаза на секунду, словно впитывая это прикосновение. — Это важнее экзамена, — глухо отозвался он, снова открывая глаза. — Экзамен можно пересдать. А если я… повредил систему? Если тебе не понравилось? У меня нет права на ошибку. Инга слабо улыбнулась. Её трогала эта его маниакальная ответственность. Никто и никогда не смотрел на неё с таким священным трепетом. Для других она была просто «связисткой», «симпатичной девчонкой», способом снять напряжение. Для Тихого она была единственным живым существом во вселенной, которое нужно беречь, греть и удовлетворять по высшему разряду. — Мне было очень хорошо, Тихий, — сказала она честно, глядя ему прямо в душу. — Лучше, чем когда-либо. Ты… ты очень старательный. Он моргнул. Его плечи, до этого напряженные как камень, чуть опустились. — Старательный… — повторил он, пробуя слово на вкус. — Это значит «эффективный»? — Это значит, что тебе не всё равно, — пояснила она мягко. — Ты не просто брал. Ты давал. И ты слушал меня. Это самое главное. Тихий выдохнул, и этот звук был похож на стравливание пара из перегретого котла. — Значит, задача выполнена, — констатировал он, и уголок его губ дрогнул в неуверенной, едва заметной полуулыбке — первой за всё время. — Теплообмен прошел успешно. Он опустил голову и уткнулся лбом ей в плечо, пряча лицо. — Я боялся, — признался он глухо, и его голос вибрировал у неё в ключице. — Что мои навыки… только для разрушения. Что я не смогу создать «хорошо». — Ты смог, — она запустила пальцы в его короткие жесткие волосы на затылке, гладя его, как большого, опасного, но прирученного зверя. — Ещё как смог. Тихий замер, наслаждаясь лаской. Но его мозг, привыкший к тактическому анализу, уже просчитывал следующий шаг. — Теперь… — пробормотал он, не поднимая головы, но его рука снова по-хозяйски легла на её бедро. — Теперь моя очередь? Или системе нужен период восстановления? Он снова спрашивал разрешения. И от этого вопроса, от его тяжести на её теле, внизу живота Инги снова начало зарождаться тягучее, сладкое тепло. Тихий все еще лежал, уткнувшись ей в плечо, ожидая ее вердикта. Его рука на ее бедре была тяжелой и горячей, но он не давил, не требовал. Он просто был готов. Готов принять отказ, если «система перегрелась», или принять ласку, если она позволит. Инга смотрела в потолок, где в тусклом свете лампы плясали тени. Раньше, с другими парнями из «Свободы», это всегда казалось ей чем-то… механическим. Обязанностью. Способом расплатиться за выпивку или просто закрыть тему, чтобы парень отстал и уснул. Ей не нравился вкус, не нравилась их настойчивость, то, как они грубо хватали ее за голову, думая только о своем удовольствии. Но Тихий… Он только что вывернул себя наизнанку ради нее. Он дрожал от страха сделать ей больно, он учил ее тело, как сложную карту, он пил ее удовольствие, как святую воду. И теперь он лежал рядом — огромный, смертоносный боец, способный убить человека голыми руками, — и ждал разрешения, как верный пес. В груди Инги поднялась горячая волна нежности, смешанная с темным, женским желанием. Впервые ей захотелось не просто «сделать приятно», а взять его. Почувствовать его вкус так же, как он чувствовал ее. Услышать, как он ломается под ее напором. — Нет, Тихий, — тихо сказала она, проводя рукой по его напряженной спине. — Восстановление не нужно. Он приподнял голову, вопросительно глядя на нее своими серыми глазами. — Твоя очередь, — подтвердила она. — Но я хочу сделать это… по-своему. Тихий нахмурился, обрабатывая информацию. — По-своему? — переспросил он настороженно. — Инструкция изменилась? Инга мягко надавила ему на плечи, заставляя лечь на спину. Он подчинился мгновенно, хотя мышцы его были натянуты как струны. — Ложись, — скомандовала она шепотом. — И смотри. Она села, нависая над ним. Ее волосы упали завесой, скрывая их лица от остальной комнаты. Инга медленно опустила взгляд на его пах. Ткань термобелья топорщилась, не скрывая его возбуждения — того самого, которое он называл «нарушением кровообращения». Тихий проследил за ее взглядом и судорожно сглотнул. — Ты хочешь… визуальный контакт? — хрипло спросил он. — Я хочу больше, — ответила она. Ее руки коснулись резинки его белья. Тихий вздрогнул, его бедра дернулись, пытаясь податься навстречу, но он сдержал себя, вцепившись руками в матрас по бокам. Когда она освободила его, он закрыл глаза и откинул голову назад, ударившись затылком о стену. — Ох… — вырвалось у него. Инга наклонилась ниже. От него пахло мускусом и чистотой. Она коснулась его губами — сначала легко, дразняще, как он касался ее груди. Тихий зашипел сквозь зубы. Его пальцы, сжимавшие матрас, побелели. — Это… — он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. И тогда она взяла его в рот. Реакция была мгновенной. Тихий выгнулся дугой, его пятки скребнули по полу. Из его груди вырвался низкий, гортанный рык, который он, кажется, даже не осознал. Инга почувствовала его вкус — солоноватый, живой, мужской. И впервые в жизни ей это понравилось. Ей нравилось чувствовать его твердость, его жар, нравилось слышать, как сбивается его дыхание, как он стонет ее имя, забывая все уставы и приказы. Она двигалась ритмично, слушая его тело. Она помнила, как он был внимателен к ней, и теперь возвращала ему этот долг с процентами. Тихий был в шоке. «Монолит» стирал память о женщинах, но тело… тело сейчас кричало от восторга. Ощущение ее горячего рта, ее языка, влажности и тесноты было настолько острым, что у него перед глазами плыли красные круги. — Инга… — простонал он, его голос дрожал, ломаясь на каждом слоге. — Это… критический… уровень… Его рука оторвалась от матраса и, дрожа, легла ей на голову. Он не давил. Он просто зарылся пальцами в ее волосы, сжимая их, словно это был единственный способ удержаться в реальности и не сойти с ума от удовольствия. — Не останавливайся… — молил он, уже не стыдясь своей слабости. — Пожалуйста… еще… Её молчание действовало на Тихого сильнее любых стонов или грязных слов. В подвале, когда он ласкал её, он постоянно запрашивал подтверждения, пытался анализировать, проговаривал свои действия, цепляясь за голос как за спасательный круг в море незнакомых ощущений. Инга же действовала иначе. Она не спрашивала. Она просто делала. В тишине комнаты был слышен только влажный звук её ритмичных движений и его тяжелое, сбивчивое дыхание, которое с каждой секундой становилось всё громче, перерастая в хрип. Она полностью сосредоточилась на процессе. Ей нравилось чувствовать его твердость, нравилось ощущать власть над этим огромным, смертоносным телом, которое сейчас выгибалось дугой от её губ и языка. Она чувствовала, как подрагивают его бёдра, как напрягается пресс, твердый как камень. Тихий сходил с ума. Отсутствие вербальных команд сбивало его настройки. Он привык к четким инструкциям: «огонь», «отход», «держать позицию». А здесь была только темнота, тепло её рта и эта сводящая с ума, тягучая ласка, которая не давала ему ни секунды на передышку. Он смотрел вниз, сквозь пелену полуопущенных век. Видел только её светлую макушку, двигающуюся в такт. Это зрелище — то, как она, девушка из «Свободы», стоит перед ним на коленях и принимает его в себя — выжигало остатки его самоконтроля. Его руки жили своей жизнью. Одна судорожно сжимала край матраса, комкая грубую ткань до треска ниток. Вторая зарылась в её волосы, но не давила — пальцы то сжимались в кулак, то разжимались, поглаживая её затылок дрожащим, почти благоговейным жестом. — Инга… — выдохнул он, и это имя прозвучало как молитва. Он попытался поднять бедра навстречу, инстинктивно ища большей глубины, но тут же одернул себя, боясь повредить её, сделать больно. Эта борьба между животным желанием вдавиться в неё до конца и страхом навредить разрывала его изнутри. А она продолжала. Она чувствовала, как нарастает его напряжение, как пульсирует пульс у основания. Она знала, что он близко. И ей не нужно было ничего говорить. Её действия говорили за неё: «Я здесь. Я чувствую тебя. Отдай мне всё». Тихий запрокинул голову, ударившись затылком о стену. Его зубы были стиснуты так сильно, что скрипели. Из горла вырвался сдавленный звук — смесь рычания и скулежа. — Я не могу… — прохрипел он, его тело натянулось как тетива перед выстрелом. — Система… перегрузка… Он был на грани. Тот самый «критический уровень», о котором он говорил, был достигнут. Молчаливая, уверенная ласка Инги сломала последние барьеры «Монолита».