SITVOL/Solstice in the village of Lee

Прошло три дня. Три дня напряженной тишины, тяжелых взглядов и невысказанных слов. Три дня, которые тянулись бесконечно, как резина, готовая вот-вот лопнуть от напряжения. В доме Ли установилась странная атмосфера — никто не говорил о том, что произошло на реке, но все это чувствовали. Воздух был наэлектризован, как перед грозой. Даже старый пёс Барни, который обычно спал на крыльце весь день, стал беспокойным, часто поднимал голову и принюхивался, словно чувствовал что-то неладное. Он скулил по ночам и смотрел на второй этаж, где находились комнаты Феликса и Хёнджина. Хёнджин избегал Феликса. Он вставал позже всех, запирался в своей комнате и выходил только тогда, когда был уверен, что Феликса нет рядом. Он ел отдельно, сидел в углу гостиной, когда все собирались вместе, и уходил первым, стоило Феликсу войти. Он не смотрел на него. Вообще. Ни разу. Но Феликс чувствовал его взгляд на своей спине, когда думал, что Хёнджин не видит. Он чувствовал его, как физическое прикосновение, как горячее дыхание на шее, как руки, которые сжимали его плечи. Это сводило его с ума. Чонин и Чан переглядывались за ужином, обмениваясь многозначительными взглядами и тихими замечаниями. Минхо хмурился, сжимая вилку так, что костяшки белели, и бросал на Хёнджина испепеляющие взгляды. Джисон пытался разрядить обстановку глупыми шутками, но они звучали натянуто, неестественно, и его смех не мог растопить лед, который сковал дом. Но ничего не помогало. Хёнджин был как ледяная глыба, которая медленно таяла изнутри, превращаясь в ледяную воду, которая заливала всё вокруг холодом. Он сидел в своей комнате часами, не выходя, не разговаривая, не отвечая на стук в дверь. Он смотрел в стену, в потолок, в окно, но видел только лицо Феликса. Его глаза, его губы, его улыбку, которая преследовала его даже во сне. Феликс страдал. Он не показывал этого, улыбался, смеялся, шутил, но внутри все болело. Каждое утро он просыпался с мыслью о Хёнджине, каждый вечер засыпал с его образом в голове. Он видел его во сне — то улыбающегося, то плачущего, то тянущего к нему руки, которые он не мог удержать. Он хотел подойти к нему. Хотел коснуться его. Хотел сказать, что все будет хорошо. Но Хёнджин не давал ему шанса. Он прятался, как улитка в своей раковине, и Феликс не знал, как пробить эту стену. А потом случилось это.

***

Утро началось как обычно. Солнце светило в окна, пробиваясь сквозь легкие занавески, и золотило пыль в воздухе, делая её похожей на маленькие искорки. Птицы пели в саду, перекликаясь друг с другом, и где-то вдалеке слышался крик петуха. Роса блестела на траве, и в воздухе витал запах свежести и цветущего жасмина. Феликс спустился вниз, чтобы приготовить завтрак. Он был один на кухне, слушал музыку в наушниках и нарезал овощи для салата. Его руки двигались автоматически, но мысли были далеко — в комнате наверху, где спал человек, которого он любил и который боялся его так, что готов был уничтожить себя. Он думал о том, как Хёнджин смотрел на него три дня назад на реке. О том, как он убежал. О том, как он избегал его. О том, что могло бы быть, если бы Хёнджин перестал бояться. В доме было тихо — все еще спали. Только слышно было, как старый холодильник гудит, как вода капает из крана, как скрипят половицы под ногами самого Феликса. И его собственное сердце, которое билось в такт музыке. Хёнджин не спал. Он стоял в своей комнате перед старым высоким зеркалом в резной деревянной раме, которое висело на стене уже много лет. Это зеркало досталось Феликсу от бабушки, и оно видело многое: детские игры, подростковые ссоры, тихие вечера, счастливые моменты. Но сейчас оно видело самое страшное — человека на грани безумия. Человека, который готов был разрушить всё вокруг, чтобы избавиться от своей боли. Хёнджин смотрел на свое отражение и ненавидел то, что видел. Спутанные волосы, которые он даже не удосужился расчесать, торчали в разные стороны, делая его похожим на безумца. Темные круги под глазами были такими глубокими, что казались черными провалами. Бледная, изможденная кожа, которая когда-то была сияющей и ухоженной, теперь выглядела серой и больной. Он выглядел как тень самого себя. Как чужой человек. Как кто-то, кого он не узнавал. Как монстр. — Что ты делаешь со мной? — прошептал он своему отражению, и его голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. — Что ты сделал со мной, Ли Феликс? Отражение не отвечало. Оно только смотрело на него с тем же выражением боли, безнадежности и гнева, которое было на лице Хёнджина. Темные глаза смотрели пусто, губы были сжаты в тонкую линию, на лбу выступил пот, который стекал по вискам. — Я ненавижу тебя, — сказал он, и в его голосе послышались слезы. — Я ненавижу тебя, Ли Феликс. Ты разрушаешь меня. Ты заставляешь меня думать о тебе. Ты заставляешь меня хотеть тебя. Ты заставляешь меня ненавидеть себя. Я был нормальным. Я был счастливым. Я трахал девушек, я жил своей жизнью, я не думал о парнях. А ты... ты появился, и всё рухнуло. Ты разрушил мой мир. Ты сломал меня. Он сжал кулаки, и его ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, которые начали кровоточить. Его дыхание стало прерывистым, в груди что-то сжалось, как будто его душили. — Почему ты не можешь оставить меня в покое? Почему ты не можешь быть просто никем? Почему ты должен был появиться в моей жизни и разрушить всё? Почему я не могу забыть тебя? Почему я не могу перестать думать о тебе? Отражение в зеркале смотрело на него с жалостью. Или это была насмешка? Хёнджин не мог понять. Его глаза застилали слезы, и он видел только размытое пятно, которое расплывалось перед его глазами. — Заткнись! — закричал Хёнджин, и его голос сорвался на крик, который эхом разнесся по комнате, ударившись о стены. — Заткнись, Феликс! Я не хочу тебя! Я ненавижу тебя! Я ненавижу себя за то, что хочу тебя! Я ненавижу себя за то, что не могу перестать думать о тебе! Я ненавижу себя за то, что хочу касаться тебя! Я ненавижу себя за то, что хочу целовать тебя! Я ненавижу себя за то, что хочу... хочу... Он не договорил. Он размахнулся и со всей силы ударил кулаком по зеркалу. Звон разбитого стекла разнесся по всему дому, пронзительный, резкий, как крик боли, как звук разбитого сердца. Осколки посыпались на пол, сверкая на солнце, как тысячи острых звезд, как миллион маленьких ножей, готовых вонзиться в его душу. Зеркало треснуло, разлетевшись на сотни кусочков, в каждом из которых отражалось лицо Хёнджина — искаженное, сломанное, растерянное, покрытое слезами и кровью. Тысячи Хёнджинов смотрели на него с пола, со стен, с кровати, и каждый из них был полон ненависти к себе. Хёнджин замер, глядя на свою руку. Из костяшек текла кровь, капая на пол, смешиваясь с осколками стекла. Он не чувствовал боли. Вообще. Только пустоту. И тишину. Гулкую, давящую тишину, которая звенела в ушах, как колокол. Он смотрел на свою кровь, на осколки, на свое разбитое отражение, и чувствовал только облегчение. Наконец-то он уничтожил то, что ненавидел. Наконец-то он разбил это проклятое зеркало. Но внутри всё еще было пусто. Там зияла дыра, которую ничем нельзя было заполнить. — Хёнджин? — раздался голос из коридора. Феликс. Хёнджин почувствовал, как его сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, как будто пыталось выпрыгнуть из груди. Паника охватила его, как волна, готовая утопить. Он слышал шаги, быстрые, приближающиеся, и в каждом шаге было беспокойство. Он хотел сказать «не входи», хотел закричать «оставь меня», но слова застряли в горле, превратившись в беззвучный крик, который никто не мог услышать. Дверь распахнулась. Феликс стоял на пороге, его глаза расширились от ужаса, когда он увидел разбитое зеркало, кровь на полу и Хёнджина, стоящего посреди этого хаоса. Его лицо побледнело, дыхание перехватило, а руки инстинктивно поднялись к груди. Он смотрел на осколки, на кровь, на Хёнджина, и не мог поверить своим глазам. — Боже мой, — прошептал Феликс. Его голос дрожал, как осенний лист на ветру. — Хёнджин, что ты сделал? — Боже мой, — прошептал Феликс. Его голос дрожал, как осенний лист на ветру. — Хёнджин, что ты сделал? Хёнджин не ответил. Он смотрел на Феликса, на его испуганное лицо, на его дрожащие губы, на его расширенные глаза, и чувствовал, как ненависть к себе переполняет его, как яд, который разливается по венам. Он хотел, чтобы Феликс ушел. Он не хотел, чтобы он видел его таким. Сломленным. Слабым. Жалким. Уничтоженным. — Уйди, — сказал он тихо, и его голос звучал глухо, как из-под воды, как чужой. — Оставь меня. Пожалуйста. Просто уйди. — Нет, — ответил Феликс, входя в комнату. Его голос был твердым, хотя руки дрожали. — Я не уйду. Ты ранен. Ты весь в крови. Я не оставлю тебя одного. — Я сказал, уйди! — крикнул Хёнджин, отступая на шаг. Его нога наступила на осколок, и он почувствовал острую боль, которая пронзила его, но он проигнорировал её. — Ты не должен быть здесь! Ты не должен видеть меня таким! Я не хочу, чтобы ты видел меня таким! Я не хочу, чтобы ты знал, какой я на самом деле! — Хёнджин, — сказал Феликс, и его голос был мягким, но твердым, как сталь, обернутая в бархат. Он сделал шаг вперед, несмотря на осколки под ногами, которые хрустели под его ступнями. — Прекрати. Я не уйду. Я не оставлю тебя. Ты можешь кричать на меня, можешь ненавидеть меня, можешь делать что угодно, но я не уйду. Я буду стоять здесь, пока ты не успокоишься. Он подошел ближе, оглядывая комнату. Повсюду лежали осколки стекла, сверкая на солнце, как лед, как осколки разбитой мечты. Кровь Хёнджина капала на пол, оставляя темные пятна, смешиваясь с осколками. Воздух пах железом и пылью. И ещё чем-то — страхом. Страхом, который исходил от Хёнджина. — Ты порезался, — сказал Феликс, и его голос дрогнул. — Ты весь в крови. Ты поранил руку. И, кажется, ногу. Я принесу аптечку. — Не надо, — ответил Хёнджин, отводя взгляд. — Мне не нужна твоя помощь. Я не хочу твоей помощи. Я не заслуживаю твоей помощи. — Хёнджин, — Феликс остановился прямо перед ним, заглядывая в глаза. Он был так близко, что Хёнджин чувствовал его дыхание на своем лице. — Прекрати быть идиотом. Ты ранен. Я помогу тебе. И не спорь со мной. Я не дам тебе умереть здесь. Он развернулся, чтобы выйти из комнаты, но Хёнджин схватил его за руку. Его пальцы сжались на запястье Феликса с такой силой, что тот вздрогнул, но не отстранился. — Не уходи, — прошептал Хёнджин. Его голос был умоляющим, почти детским, полным отчаяния. — Пожалуйста. Не оставляй меня одного. Я не могу быть один. Я не выдержу. Феликс замер. Сердце забилось быстрее, дыхание перехватило. Он обернулся и посмотрел на Хёнджина. В его глазах была такая боль, такая тоска, такая отчаянная мольба, что у Феликса сжалось сердце, и он почувствовал, как слезы подступают к его глазам. Он видел его таким впервые — полностью сломленным, полностью открытым, полностью уязвимым. Без масок. Без защиты. — Хорошо, — ответил он, и его голос был мягким, как прикосновение, как шепот. — Я не уйду. Но я принесу аптечку. Обещаю, я быстро. Я вернусь через минуту. Я не оставлю тебя. Он выскользнул из комнаты и побежал вниз, в ванную, где лежала аптечка. Он был весь на нервах, руки дрожали, сердце билось как бешеное. Что случилось с Хёнджином? Почему он разбил зеркало? Что произошло у него в голове? Он был так зол на себя, что готов был уничтожить всё вокруг. И Феликс боялся, что в следующий раз Хёнджин может уничтожить себя. Он вернулся через минуту с аптечкой в руках. Хёнджин стоял там же, где он его оставил. Один посреди комнаты, на осколках стекла, с кровью на руке и ноге. Он выглядел таким потерянным, таким сломленным, что у Феликса перехватило дыхание. Он был похож на скульптуру из льда, которая вот-вот растает. — Садись, — сказал Феликс, подходя к кровати. — Сядь, пожалуйста. Ты не должен стоять на осколках. Хёнджин послушно сел на край кровати, опустив голову. Его рука была в крови, на костяшках виднелись глубокие порезы, стекло впилось в кожу. На ноге тоже были порезы, не такие глубокие, но кровоточащие. — Зачем ты это сделал? — спросил Феликс, садясь рядом с ним и открывая аптечку. Его голос был тихим, но в нем слышалась боль. — Зачем ты разбил зеркало? Зачем ты сделал себе больно? Хёнджин не ответил. Он смотрел на свою рану, но, казалось, не видел ее. Его глаза были пустыми, как у куклы, как у человека, который потерял всё. — Хёнджин, — позвал Феликс, касаясь его руки. — Пожалуйста. Скажи мне. Почему? Я хочу понять. Я хочу помочь тебе. — Потому что я ненавижу себя, — прошептал Хёнджин. Его голос был тихим, почти беззвучным. — Потому что я ненавижу то, что вижу в зеркале. Потому что я смотрю на себя и вижу чужого человека. Человека, которого я не узнаю. Человека, который хочет то, чего не должен хотеть. Я вижу монстра. Я вижу того, кого я ненавижу. Феликс замер. Его руки, которыми он уже почти касался раны, застыли в воздухе. Его сердце забилось быстрее, дыхание стало прерывистым. — Что ты хочешь? — спросил он тихо. Его голос дрожал. Хёнджин поднял глаза. Их взгляды встретились. В его глазах была такая отчаянная мольба, такая искренняя боль, что у Феликса разрывалось сердце. — Тебя, — прошептал Хёнджин. — Я хочу тебя. Только тебя. Всегда тебя. Я ненавижу себя за это. Я не должен хотеть тебя. Я не должен думать о тебе. Я не должен хотеть касаться тебя. Но я хочу. Каждую секунду. Каждый день. Каждую ночь. Я хочу тебя, и это сводит меня с ума. Я не могу спать, не могу есть, не могу думать ни о чем, кроме тебя. Феликс не мог дышать. Он смотрел на Хёнджина, в его глаза, и не мог поверить своим ушам. Он ждал этих слов. Он мечтал о них. Но сейчас, когда они прозвучали, он не знал, что делать. Его сердце колотилось, руки дрожали, в голове звенело. — Хёнджин, — прошептал он. — Я... — Не говори ничего, — перебил Хёнджин. — Я знаю. Я знаю, что ты не хочешь меня. Я знаю, что я для тебя всего лишь гомофобный идиот. Я знаю, что я сделал тебе больно. Я знаю, что я говорил тебе ужасные вещи. Я знаю, что я не заслуживаю твоего прощения. Но я не могу... я не могу остановиться. Я пытался. Я правда пытался. Но ты... ты все время рядом. Ты улыбаешься, и я хочу тебя. Ты смеешься, и я хочу тебя. Ты просто существуешь, и я хочу тебя. Я хочу тебя так, что это физически больно. Он закрыл глаза, и слеза скатилась по его щеке, оставляя мокрый след на бледной коже. — Ты ломаешь меня, — прошептал он. — Ты сломал меня, Феликс. Я был целым, я был нормальным, а ты... ты пришел и разрушил всё. Я не знаю, как жить дальше. Я не знаю, как быть собой. Феликс не выдержал. Он поднял руку и коснулся лица Хёнджина. Провел пальцами по его щеке, стирая слезу. Хёнджин вздрогнул, открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде был шок, смешанный с надеждой. — Не плачь, — сказал Феликс. — Пожалуйста. Не плачь. — Я не плачу, — ответил Хёнджин, но его голос дрожал. — Я просто... — Ты просто сломлен, — закончил за него Феликс. — Я знаю. Я тоже сломлен. Тобой. Хёнджин смотрел на него, не веря своим ушам. Его глаза расширились, дыхание остановилось. Он смотрел на Феликса, как на чудо, как на спасение, как на того, кто мог бы вытащить его из этой бездны. — Что? — спросил он. — Что ты сказал? — Я сказал, что я тоже сломлен тобой, — повторил Феликс. Его голос был твердым, хотя внутри все дрожало. — Ты думаешь, я не хочу тебя? Ты думаешь, я не мечтаю о том, чтобы ты посмотрел на меня без ненависти? Ты думаешь, я не хочу, чтобы ты коснулся меня? Ты думаешь, я не плакал по ночам, думая о тебе? Я хочу тебя, Хёнджин. Я хочу тебя с того самого момента, как мы встретились. Ты ломаешь меня каждым своим взглядом. Каждым своим словом. Каждым своим прикосновением. Хёнджин застыл. Его дыхание остановилось. Он смотрел на Феликса, и в его глазах был шок, смешанный с неверием. — Ты... ты хочешь меня? — переспросил он. — Но я... я гомофоб. Я обижал тебя. Я говорил тебе ужасные вещи. Я называл тебя неестественным. Я говорил, что ты мне никто. — Я знаю, — ответил Феликс, и его голос был мягким, как прикосновение. — Я знаю всё, что ты говорил. Я знаю всё, что ты делал. Но я вижу тебя. Я вижу, кто ты на самом деле. Я вижу твою боль. Я вижу твой страх. Я вижу твою любовь, которую ты прячешь за ненавистью. И я люблю тебя. Даже такого. Особенно такого. Хёнджин не мог дышать. Он смотрел на Феликса, на его глаза, на его губы, и чувствовал, как его мир рушится и перестраивается заново. Он хотел сказать что-то, но слова не шли. Он просто смотрел на него, как на чудо, как на спасение. Феликс взял его руку, осторожно, почти невесомо, и посмотрел на порезы. Кровь все еще текла, оставляя красные следы на его пальцах. — Давай обработаем это, — сказал он. — Потом поговорим. Потом всё обсудим. Сейчас важно, чтобы ты не истек кровью. Он взял ватку, смочил ее перекисью и начал аккуратно очищать рану. Хёнджин смотрел на его руки, на то, как они двигались, как его пальцы касались его кожи, и не чувствовал боли. Он чувствовал только тепло. Только присутствие. Только Феликса. — Феликс, — прошептал он. — Мм? — Феликс не поднял головы, сосредоточенно убирая осколки стекла из раны. — Ты правда меня любишь? — спросил Хёнджин, и его голос был таким тихим, таким неуверенным, как у ребенка, который боится услышать правду. Феликс остановился. Он поднял глаза и посмотрел на Хёнджина. В его глазах была такая нежность, такая любовь, что Хёнджин почувствовал, как его сердце замирает. — Правда, — ответил Феликс. — Я люблю тебя. Идиота. Скотину. Гомофоба. Я люблю тебя, Хёнджин. И я не перестану любить тебя, даже если ты будешь отталкивать меня до конца моих дней. Хёнджин закрыл глаза. Слезы снова потекли по его щекам, но теперь это были слезы облегчения. Он чувствовал, как груз, который он носил в себе годами, начинает таять, как лед на солнце. — Прости меня, — прошептал он. — За всё. За каждое слово. За каждый взгляд. За то, что я был таким идиотом. За то, что я делал тебе больно. За то, что я ненавидел себя за любовь к тебе. Прости меня, Феликс. — Я прощаю тебя, — сказал Феликс, и его голос был мягким, как шепот. — Я прощаю тебя, Хёнджин. Но сейчас дай мне обработать твою руку. Мы обсудим всё позже. Сейчас важно, чтобы ты был в порядке. Он вернулся к работе, аккуратно удаляя осколки и очищая рану. Он был так сосредоточен, так осторожен, что не заметил, как один маленький осколок стекла остался на ватке. Его пальцы двигались быстро, но бережно, и он тихо напевал под нос, чтобы успокоить Хёнджина. И он порезался. — Ай! — Феликс вскрикнул и отдернул руку. Феликс отдернул руку. На его пальце выступила кровь — он порезался о маленький осколок, который остался на ватке. Кровь капала на пол, смешиваясь с кровью Хёнджина. Он попытался улыбнуться, но на его лице отразилась боль. — Ой, — сказал он, пытаясь сделать вид, что ничего страшного не случилось. — Ничего страшного. Просто маленький порез. Всё в порядке. Хёнджин смотрел на его палец, на кровь, которая стекала по руке, на то, как Феликс пытался скрыть боль. И в его голове что-то щелкнуло. Что-то первобытное, инстинктивное, то, что он не мог контролировать. Что-то, что было глубже его страхов, его комплексов, его ненависти к себе. — Дай я посмотрю, — сказал он, и его голос звучал странно. Низко. Хрипло. Почти как рычание. В нем было что-то, что заставило Феликса замереть. Феликс удивленно посмотрел на него, но дал свою руку. Хёнджин взял его пальцы в свои, осторожно, почти невесомо, и притянул к себе. Он наклонился и коснулся языком места пореза. Феликс замер. Горячий язык скользнул по его коже, забирая кровь. Хёнджин зализывал рану медленно, аккуратно, словно пытаясь стереть её полностью. Его глаза были закрыты, ресницы дрожали, и он почти мурлыкал, прикасаясь к раненому пальцу. Его язык двигался по коже Феликса, оставляя влажные следы, забирая каждый след крови. Феликс не мог дышать. Он не мог шевелиться. Его сердце остановилось, а затем забилось с удвоенной силой. Он смотрел на Хёнджина, на его губы, на его язык, который касался его кожи, и чувствовал, как все его тело покрывается мурашками. Жар разлился по животу, опускаясь ниже, и он почувствовал, как его дыхание становится прерывистым. — Хёнджин, — прошептал он. Его голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. — Что ты делаешь? Хёнджин поднял глаза. Его зрачки были расширены, дыхание стало тяжелым. Он посмотрел на Феликса, на его губы, на его глаза, и вдруг осознал, что сделал. Его щеки залились краской, и он отстранился, отпуская руку Феликса. — Я... — он сглотнул, его кадык дернулся. — Я не знаю. Я не знаю, зачем я это сделал. Это просто... я хотел... я хотел, чтобы твоя боль прошла. Я не мог смотреть, как ты страдаешь. Я не хотел, чтобы ты страдал. — Ты хотел меня, — закончил за него Феликс. Его голос был хриплым, почти не своим. — Ты хотел меня, Хёнджин. Ты хотел меня, потому что любишь меня. Хёнджин сглотнул. Он не мог отвести взгляд от Феликса. Его глаза горели, дыхание сбивалось. — Да, — прошептал он. — Я хочу тебя. Всю жизнь. Всегда. С того самого момента, как я увидел тебя. Я хочу тебя так, что готов умереть. Феликс почувствовал, как его тело отвечает на этот шепот. Он наклонился ближе, почти касаясь губами губ Хёнджина. — Тогда поцелуй меня, — прошептал он. — Докажи, что ты не боишься. Докажи, что ты действительно этого хочешь. Докажи, что я не ошибаюсь в тебе. Хёнджин смотрел на него, на его губы, и его сердце колотилось как бешеное. Он хотел. Он хотел больше всего на свете. Но он боялся. Он боялся, что если поцелует его, то уже не сможет остановиться. Он боялся, что если сделает этот шаг, то не сможет вернуться назад. — Я не могу, — прошептал он. Его голос дрожал. — Я не знаю как. Я никогда не делал этого. Я никогда не целовал парня. Я боюсь, что сделаю что-то не так. Я боюсь, что я плохой. — Просто закрой глаза и позволь себе чувствовать, — ответил Феликс, и его голос был мягким, успокаивающим. — Позволь себе хотеть. Ты не один. Я здесь. Я рядом. Я никогда не уйду. Хёнджин закрыл глаза. Он чувствовал дыхание Феликса на своих губах, его тепло, его запах. Он позволил себе упасть в это чувство, позволил себе довериться. Он перестал бояться. Он перестал сопротивляться. И их губы встретились. Поцелуй был нежным, почти неуверенным. Сначала Хёнджин был жестким, напряженным, не зная, что делать. Его руки застыли в воздухе, не зная, куда их деть. Но Феликс был терпелив. Он гладил его по щеке, по волосам, по спине, успокаивая, расслабляя. Он двигался медленно, давая Хёнджину время привыкнуть. Его губы были мягкими, как лепестки цветов. И постепенно Хёнджин сдался. Он прижался к Феликсу, углубил поцелуй, позволяя себе то, что так долго отрицал. Его руки обвили талию Феликса, притягивая его ближе. Он чувствовал его тело, его тепло, его вкус — сладкий, как лето, как мед, как счастье. Его сердце билось в унисон с сердцем Феликса. Его пальцы запутались в золотых волосах, и он притянул его еще ближе. — Я хочу тебя, — прошептал он в губы Феликса. — Я хочу тебя так, что готов умереть. Я не могу без тебя. — Не умирай, — ответил Феликс, и его голос был полон любви. — Оставайся со мной. Всегда. Поцелуи становились глубже, жарче, настойчивее. Хёнджин не мог насытиться, не мог остановиться. Он хотел больше. Всего. Сразу. Он хотел чувствовать Феликса каждой клеткой своего тела. Он хотел раствориться в нем. Исчезнуть. Стать одним целым. Но внезапно он отстранился. Его дыхание было тяжелым, глаза горели, а на губах блестела слюна. Он смотрел на Феликса и чувствовал, как его сердце разрывается от любви. — Я не могу, — прошептал он. — Я не хочу делать это здесь. Не сейчас. — Почему? — спросил Феликс, его голос был хриплым, разочарованным. — Что случилось? — Потому что я хочу, чтобы это было особенным, — ответил Хёнджин. — Я хочу сделать это правильно. Я не хочу, чтобы это было наспех, среди осколков стекла и крови. Ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь всего. И я хочу дать тебе всё. Но не сейчас. Сейчас я хочу просто быть с тобой. Держать тебя за руку. Чувствовать тебя рядом. Феликс улыбнулся. Он провел рукой по щеке Хёнджина, стирая слезы, которые снова выступили на его глазах. Его пальцы были нежными, почти благоговейными. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что ты серьезно. Я всегда знал. Я просто ждал, когда ты будешь готов. И я готов ждать еще столько, сколько нужно. Они сидели на кровати, среди осколков разбитого зеркала, и держали друг друга за руки. Их пальцы переплелись, как их судьбы. Хёнджин смотрел на свои руки, переплетенные с руками Феликса, и чувствовал, как внутри него разливается тепло. Любовь. Принятие. Надежда. — Что мы будем делать? — спросил он, глядя на Феликса. — Вместе, — ответил Феликс. — Мы будем делать это вместе. Мы справимся. Я обещаю. Хёнджин сжал его руку крепче. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя, Ли Феликс. И я никогда не позволю себе сделать тебе больно. Никогда. — Я знаю, — ответил Феликс. — Я тоже люблю тебя. Они сидели так долго, пока солнце не поднялось высоко в небе, заливая комнату светом. Осколки разбитого зеркала сверкали, как звезды, отражая их счастливые лица. И в этом свете Хёнджин чувствовал, что его мир наконец обретает смысл. Что он снова может дышать. Что он снова жив.

***

Чонин сидел на коленях Чана, обхватив его шею руками, и смотрел на него с хитрой улыбкой. Его пальцы играли с прядями волос на затылке Чана, а глаза блестели от предвкушения. — Ну что, — прошептал Чонин, наклоняясь к уху Чана, — я же говорил тебе. Я говорил, что они разберутся. Чан усмехнулся, обнимая его за талию и притягивая ближе. Его руки скользнули под футболку Чонина, касаясь теплой кожи. — Ты говорил, что он его трахнет взглядом раньше, чем признается, — ответил Чан, целуя его в шею. — Ты был прав. Как всегда. — Я всегда прав, — засмеялся Чонин, запрокидывая голову, чтобы дать Чану больше доступа. — Но серьезно, Чан. Ты видел, что там произошло? Я слышал, как Хёнджин плакал. И как Феликс говорил ему, что любит его. Это было... это было красиво. — Ты подслушивал? — поднял бровь Чан, но в его глазах плясали смешинки. — Я просто... проходил мимо, — невинно пожал плечами Чонин, но его улыбка выдавала его с головой. — И случайно услышал. Ну, может, я стоял там полчаса. Но это было стоящий полчаса! Ты бы слышал, как Хёнджин сказал, что любит его. Он плакал, Чан. Плакал, как ребенок. И Феликс сказал, что прощает его. Прощает всё. Чан покачал головой, но улыбнулся. Он знал, что Чонин всегда был тем, кто все замечал. Тем, кто видел то, чего не видели другие. — Ты слишком много знаешь, — сказал Чан, поглаживая его по спине. — Я просто люблю тебя, — ответил Чонин, целуя его в губы. — И я люблю их. Я хочу, чтобы они были счастливы. — Они будут, — сказал Чан. — Я уверен. Чонин вздохнул, прижимаясь к нему крепче. — Знаешь, я рад, что мы не были такими, как они, — прошептал он. — Что мы не боролись с собой так долго. Что мы просто... были. — Мы были другими, — согласился Чан. — Но мы тоже прошли через многое. Просто по-своему. — Я знаю, — ответил Чонин, и его голос стал мягче. — И я благодарен тебе. За то, что ты был рядом. За то, что ты ждал меня. — Я всегда буду ждать тебя, — сказал Чан, целуя его в лоб. — Всегда. Они сидели так долго, обнявшись, слушая тишину в доме. И в этой тишине было тепло. Любовь. Принятие. — Как думаешь, что они будут делать дальше? — спросил Чонин, поднимая голову. — Не знаю, — ответил Чан. — Но это их история. Мы просто будем рядом. И будем поддерживать их. Чонин кивнул, утыкаясь носом в шею Чана. — Я так рад, что мы здесь, — прошептал он. — Что мы все вместе. Что это лето случилось. — Я тоже рад, — ответил Чан. — Это будет самое лучшее лето. И они замолчали, чувствуя, как их сердца бьются в унисон. Внизу, в гостиной, Чонин и Чан уже смотрели телевизор, обнявшись на диване. В комнате Минхо и Джисона слышался тихий смех. Дом Ли был наполнен любовью. Двое сломленных людей наконец перестали врать себе. И это был только начало.