SITVOL/Solstice in the village of Lee

Небо над деревней Ли потемнело внезапно. Еще час назад солнце палило нещадно, и воздух дрожал от зноя, а теперь тяжелые свинцовые тучи заволокли горизонт, закрывая солнце и погружая мир в серые сумерки. Где-то вдалеке глухо зарокотал гром, и первый порыв ветра ударил в окна, заставляя их дребезжать. Листья на деревьях взметнулись в воздух, словно испуганные птицы, а по земле пробежала рябь, предвещая бурю. Пыль взвилась столбом, и старый пёс Барни, который обычно спал на крыльце, вскочил и с жалобным скулежом бросился в дом, прячась под стол в гостиной. Он дрожал всем телом и смотрел на дверь, ожидая, когда хозяева его успокоят. Чонин выглянул в окно гостиной и присвистнул, прижимаясь лбом к холодному стеклу, на котором уже начали появляться первые капли дождя. — Ну, ребята, похоже, мы попали. Туча идет огромная, прямо на нас. Я такого давно не видел, даже в городе. Это не просто гроза — это настоящий ураган. Мой дедушка говорил, что такие бывают раз в десять лет. — Гроза в деревне — это всегда что-то, — сказал Чан, подходя к нему и выглядывая через плечо. — В городе такого не увидишь. Там небо всегда серое, а здесь видно, как природа просыпается. Или злится. Смотри, как деревья гнутся. А ветер такой сильный, что, кажется, может снести крышу. Минхо оторвался от книги и посмотрел на небо. Его глаза сузились, когда он увидел, как молния прорезала тучу, и на мгновение мир стал белым, как бумага. — Надеюсь, свет не отключат. Иначе мы останемся в темноте со свечами, как в прошлом веке. И никакого интернета. И никакого заряда в телефонах. Мы будем как пещерные люди. — Это даже романтично, — мечтательно протянул Джисон, устраиваясь поудобнее на диване и прижимая к себе подушку. — Свечи, тишина, только дождь за окном. Мы можем петь песни или рассказывать страшные истории. Или просто сидеть и слушать, как дождь стучит по крыше. Может, даже выпить чаю. — Романтично, пока кто-нибудь не наступит на мой телефон, — проворчал Минхо, но в его голосе слышалась улыбка. — Или пока ты не начнешь пугать меня своими страшными историями. — Я не буду пугать, — надулся Джисон. — Я буду рассказывать что-то красивое. Например, о том, как мы встретились. — Это уже страшная история, — усмехнулся Минхо, и Джисон шутливо ударил его подушкой, заставляя Минхо рассмеяться. Феликс сидел в кресле у окна и смотрел, как тучи надвигаются на дом. Они были огромными, черными, с синеватым отливом, и внутри них вспыхивали молнии, как нервные импульсы гигантского существа, которое просыпалось ото сна. Где-то далеко-далеко раздался гром, но он приближался с каждой секундой, нарастая, как дыхание разъяренного зверя, готового наброситься на мир. Воздух стал тяжелым, душным, и Феликс чувствовал, как его одежда начинает прилипать к телу от влажности. Хёнджин стоял у входа в гостиную, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на Феликса. Он не знал, как вести себя рядом с ним с тех пор, как они поцеловались в его комнате. Прошло два дня, и они старались не смотреть друг на друга, но это было почти невозможно. Каждый раз, когда они оказывались в одной комнате, воздух между ними становился гуще, жарче, словно они стояли в центре пожара. Каждое слово, произнесенное другим, отзывалось эхом в их сердцах. Каждое движение было отчаянной попыткой не коснуться друг друга. Их глаза встречались, когда никто не видел. Их руки почти касались, когда они проходили мимо. Между ними висело напряжение, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Они не говорили о том, что произошло, но оба думали об этом. Каждую секунду. Каждую минуту. Каждую бессонную ночь. Они лежали в своих комнатах, разделенные тонкой стеной, и каждый слышал дыхание другого, каждый знал, что другой не спит. Они слышали, как скрипят половицы, как тихо шепчет кто-то свое имя, как бьются их сердца в унисон, даже разделенные стеной. Хёнджин смотрел на Феликса, на его профиль, на то, как свет падает на его золотые волосы, и чувствовал, как его сердце разрывается от желания подойти к нему, коснуться его, сказать ему, как сильно он его любит. Но он боялся. Боялся, что если сделает шаг, то уже не сможет остановиться. Боялся, что его чувства поглотят его целиком, и он потеряет контроль. Он боялся, что если подойдет к нему, то упадет на колени и будет умолять его о любви. — Как думаешь, сильно будет? — спросил Феликс, оборачиваясь к Чонину. Его голос звучал спокойно, но внутри все трепетало, и он чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее, как его ладони становятся влажными от волнения. — Сильно, — уверенно ответил Чонин, не отрывая взгляда от окна. — Похоже, будет одна из тех гроз, от которых дрожит земля. Помню, в прошлом году в такой же молния ударила в дерево у дома — оно раскололось пополам. Вспыхнуло как спичка. Огонь был такой силы, что мы думали, дом сгорит. Еле потушили. — Жуть, — поморщился Джисон, прижимаясь к Минхо. — Я ненавижу грозы. Они такие громкие и страшные. В детстве я всегда прятался под одеялом и молился, чтобы она поскорее закончилась. — Не бойся, я тебя спасу, — усмехнулся Минхо, обнимая его за плечи и притягивая к себе. — Я буду твоим героем. Как только услышу гром, я сразу прижму тебя к себе и никуда не отпущу. Ты будешь в безопасности. — Ты уже мой герой, — прошептал Джисон, утыкаясь носом в его плечо и вдыхая его запах. — Ты всегда был моим героем. Внезапно небо прорезала ослепительная молния, и дом озарился белым светом, ослепительным и резким, как вспышка фотоаппарата. Через пару секунд раздался оглушительный гром — такой громкий, что стекла задрожали, а Джисон взвизгнул и вцепился в Минхо, зажмурив глаза и спрятав лицо у него на груди. — Начинается! — крикнул Чонин, зажимая уши ладонями и смеясь. — Это было мощно! Дождь обрушился на дом стеной. Он был таким сильным, что за окнами ничего не было видно — только сплошная серая пелена, которую прорезали молнии. Вода хлестала по крыше, по стеклам, по деревьям, которые гнулись от ветра до самой земли. Где-то в саду что-то упало — ветка или небольшое дерево, и Чан вздрогнул от звука. — Свет вырубило! — крикнул Чан, когда лампочки моргнули и погасли. И действительно — в доме стало темно, как в погребе, как в самой глубокой ночи. Только вспышки молний освещали комнату на доли секунды, вырывая из тьмы испуганные лица, мебель, стены, старые картины, которые дрожали от каждого удара грома. Барни заскулил и пополз под стол еще глубже. — Спокойно! — сказал Феликс, вставая с кресла. Его голос был твердым, хотя сердце билось быстрее, и он чувствовал, как его руки начинают дрожать от напряжения. — Я знаю, где свечи. Сейчас принесу. Мы не будем сидеть в темноте. — Я с тобой! — выпалил Хёнджин, и его голос прозвучал слишком громко в тишине, которая наступила между раскатами грома. Громко и резко, как выстрел. В нем слышалась такая паника, что все обернулись. Чонин усмехнулся и переглянулся с Чаном, его глаза блеснули в темноте. Минхо прищурился, его глаза сверкнули, и он многозначительно поднял бровь. Джисон удивленно поднял бровь и прикусил губу, чтобы не засмеяться. — Ладно, — сказал Феликс, чувствуя, как его сердце забилось быстрее. — Идем. Они вышли в коридор, и дверь за ними закрылась, оставляя их в полной темноте. Тишина была такой густой, что ее можно было потрогать руками. Только завывание ветра и стук дождя нарушали ее. Коридор был длинным и узким, как тоннель, который уходил в бесконечность. За окнами бесновалась гроза, и молнии освещали его на мгновения, вырывая из тьмы стены, старые картины в тяжелых рамах, половицы, которые скрипели под ногами, а потом снова погружая во мрак, делая темноту еще более плотной и осязаемой. Ветер завывал за окнами, и где-то на крыше что-то гремело, но внутри дома было тихо. Слишком тихо. Только их дыхание нарушало эту тишину. И их сердца, которые бились в унисон. Феликс пошел вперед, нащупывая рукой стену. Его пальцы скользили по шершавой поверхности, и он чувствовал, как сердце колотится в груди, как кровь стучит в висках. Он знал, что Хёнджин идет за ним. Он чувствовал его присутствие, его дыхание, его тепло. Каждый шаг Хёнджина отзывался эхом в его теле. Каждый вдох Хёнджина был как электрический разряд. — Где-то здесь должен быть шкафчик со свечами, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В прошлом году я поставил его сюда, чтобы всегда быть готовым к таким ситуациям. На верхней полке, кажется. Я помню, что положил туда спички и зажигалку. — Я знаю, — ответил Хёнджин, и его голос раздался прямо у уха Феликса. Он подошел ближе. Намного ближе, чем нужно. Слишком близко. Феликс чувствовал его дыхание на своей шее. Теплое, прерывистое, обжигающее. Феликс вздрогнул. Он чувствовал тепло Хёнджина у своей спины, его дыхание на своей шее. Теплое, прерывистое, обжигающее, как огонь. Он чувствовал, как его тело начинает дрожать от напряжения и желания. — Хёнджин, что ты делаешь? — спросил он, и его голос сел, превратившись в шепот, который едва можно было услышать. Он звучал хрипло, почти умоляюще. — Ничего, — ответил Хёнджин, но он не отстранился. Он сделал шаг вперед, и Феликс оказался прижатым к стене. Холодная поверхность коснулась его спины, а спереди — горячее тело Хёнджина. Между ними не было расстояния. Никакого. За окном сверкнула молния, и в ее свете Феликс увидел лицо Хёнджина — близко, слишком близко. Его глаза горели темным огнем, дыхание было тяжелым, сбившимся. Губы были приоткрыты, и Феликс видел, как на них блестит слюна. Он видел каждую деталь его лица: родинку под глазом, тонкую линию скул, ямочку на подбородке, блеск в глазах, который говорил о желании, о любви, о страхе. — Ты так и не сказал мне, что будет дальше, — прошептал Хёнджин, и его голос был низким и хриплым, как рычание. — Мы поцеловались, а ты молчишь. Ты избегаешь меня. Как будто ничего не было. Как будто я не существую для тебя. — Я не избегаю, — сказал Феликс, пытаясь отодвинуться, но за спиной была стена, а перед ним — Хёнджин. У него не было выхода. Он был в ловушке, и он не знал, хочет ли он сбежать. — Избегаешь, — настаивал Хёнджин. — Я вижу. Ты смотришь на меня и отводишь взгляд. Ты проходишь мимо и стараешься не коснуться меня. Ты ведешь себя так, будто я заразный. Будто я тебе противен. Будто я ошибка. — Это не так, — выдохнул Феликс, и его голос дрожал. — Ты не противен мне. Ты никогда не был противен мне. Ты — все, о чем я думаю. Каждую секунду. — Тогда почему? — спросил Хёнджин, и в его голосе послышалась боль, такая острая, что Феликс почувствовал ее в своем сердце. — Почему ты отстраняешься? Почему ты не смотришь на меня? Почему ты делаешь вид, что я никто? — Потому что я боюсь, — честно ответил Феликс, и его голос сорвался. — Я боюсь, что ты снова начнешь ненавидеть меня. Что ты проснешься и решишь, что ошибся. Что я не тот, кто тебе нужен. Что я не достоин тебя. — Я не ошибаюсь, — сказал Хёнджин, и его голос стал тверже. — Я никогда не ошибался в тебе. Ты единственный, в ком я не ошибся. Ты — моя правда, Феликс. Ты — моя истина. Он наклонился еще ближе, и его губы почти касались уха Феликса. Его дыхание обжигало кожу, и Феликс чувствовал, как мурашки бегут по его телу, как волосы на руках встают дыбом. — Знаешь, что я хочу сделать с тобой? — прошептал он, и его голос был таким низким, что Феликс почти не слышал его за шумом дождя. — Знаешь, о чем я думаю каждую ночь, когда закрываю глаза и не могу уснуть? Феликс не мог дышать. Его сердце билось где-то в горле, и он чувствовал, как его тело покрывается потом, как его ладони становятся влажными, как его ноги начинают дрожать. — Хёнджин... — Я хочу прижать тебя к стене, — продолжал Хёнджин, и его голос становился все более хриплым, все более низким, как предупреждение. — Я хочу целовать тебя, пока ты не забудешь, как тебя зовут. Я хочу касаться тебя так, чтобы ты дрожал от каждого прикосновения. Я хочу слышать, как ты стонешь мое имя. Я хочу, чтобы ты знал, что ты — мой. Только мой. Навсегда мой. Феликс сглотнул. Его дыхание сбилось, и он чувствовал, как его тело реагирует на слова Хёнджина, как его кровь закипает в жилах. — Это звучит не как угрозы, — прошептал он, и его голос дрожал. — Это и не угрозы, — ответил Хёнджин. — Это обещания. Я не буду угрожать тебе, Феликс. Я буду любить тебя. И я хочу, чтобы ты знал, что я серьезно. Я никогда не был так серьезен ни в чем. Он провел носом по шее Феликса, вдыхая его запах. Сладкий, теплый, его запах. Запах, который преследовал его каждую ночь, который снился ему в самых сладких и самых мучительных снах. И по телу Феликса пробежали мурашки, как от электрического разряда. Его губы коснулись кожи, и Феликс почувствовал, как его дыхание сбивается, как колени становятся ватными, как он начинает таять. — Хёнджин, — прошептал он, и его голос был хриплым, почти умоляющим. — Нас могут услышать. Они в гостиной. Они знают, что мы здесь. Они могут прийти. — Пусть слышат, — ответил Хёнджин. — Мне все равно. Я устал скрывать. Я устал бояться. Я устал делать вид, что ты мне никто. Ты — мой мир, Феликс. Ты — всё. И я не буду больше этого отрицать. Пусть они знают. Пусть весь мир знает. Внезапно сверкнула молния, и в коридоре стало светло как днем. На секунду они увидели друг друга: Феликс — прижатый к стене, с расширенными глазами, сбитым дыханием, с покрасневшими щеками. Он выглядел как загнанное животное, но не от страха — от желания. От того, как Хёнджин смотрел на него. Хёнджин — нависающий над ним, с горящими глазами, сжатой челюстью, с тяжелым дыханием. Его руки сжимали плечи Феликса, и он смотрел на него так, будто хотел сожрать его с головы до ног. Будто хотел раствориться в нем. А потом снова наступила темнота. И в этой темноте Хёнджин наклонился и поцеловал Феликса. Грубо, жадно, требовательно. Не поцелуй — а заявление. Он вжимал его в стену, его руки сжимали бедра Феликса, притягивая его ближе, а язык проникал в его рот, заставляя Феликса забыть обо всем на свете. Вкус Хёнджина был горьковатым, как кофе, но сладким, как лето. И Феликс хотел этого вкуса. Он хотел больше. Он хотел всё. Феликс не сопротивлялся. Он прижимался к Хёнджину, отвечая на поцелуй с той же страстью, с тем же отчаянием. Его руки запутались в волосах Хёнджина, притягивая его ближе, еще ближе. Он чувствовал его тело, его тепло, его сердцебиение, которое билось в унисон с его собственным. Он чувствовал его желание, которое пульсировало в каждом движении, в каждом вздохе, в каждом стоне. Они целовались, пока гроза бушевала за окнами, пока мир затихал в темноте. Хёнджин вжимал его в стену, его руки блуждали по его спине, по бедрам, по талии. Он целовал его, как будто это был их последний поцелуй. Как будто завтра не наступит. Как будто они никогда не будут вместе. — Я хочу тебя, — прошептал Хёнджин в его губы. — Я хочу тебя так, что готов умереть. Я не могу без тебя. Каждая секунда без тебя — это вечность. — Не умирай, — ответил Феликс, и его голос был полон любви. — Оставайся со мной. Всегда. За окном грянул гром — так громко, что дом содрогнулся, и старые картины задрожали на стенах, и где-то что-то упало. Но они не слышали его. Они слышали только биение своих сердец, свое дыхание, свои шепоты. Они были в своем собственном мире, где не было ни грозы, ни страха, ни сомнений. — Мы поговорим об этом позже, — сказал Хёнджин, отрываясь от его губ, но не отпуская его. Его лоб касался лба Феликса, и он смотрел в его глаза сквозь темноту. — Но я хочу, чтобы ты знал: я не отступлю. Я буду бороться за тебя. Я не позволю нам снова уйти в разные углы. Я не позволю тебе сбежать от меня. — Я тоже, — ответил Феликс, и его голос дрожал от переполнявших его чувств. — Я буду бороться за тебя. Я не позволю тебе снова закрыться от меня. Я не позволю тебе снова ненавидеть себя. Они стояли в темноте, прижавшись друг к другу, не боясь ничего. Ни грозы, ни темноты, ни того, что подумают другие. Они дышали одним воздухом, чувствовали одно и то же. Их сердца бились в унисон, и они знали, что это только начало. — Я люблю тебя, — прошептал Хёнджин, и его голос был полон слез. — Я люблю тебя, Ли Феликс. И я никогда не позволю себе потерять тебя. Ты — моя жизнь. Ты — мое дыхание. — Я тоже люблю тебя, — ответил Феликс. — И я никогда не позволю тебе потерять меня. Ты — мое все. Они поцеловались снова. Медленно, нежно, с любовью. Этот поцелуй был другим — не требовательным, не жадным, а полным обещаний и надежды. Они целовались, пока гроза бушевала за окнами, пока мир затихал в темноте.

***

В гостиной, куда не доходил свет молний, было по-особенному уютно. Дождь барабанил по крыше, ветер завывал за окнами, а в комнате горели три свечи, которые Чан зажег еще до того, как Феликс и Хёнджин ушли в коридор. Они стояли на старом дубовом столе, их пламя колыхалось от сквозняков, отбрасывая на стены танцующие тени. Чонин сидел на коленях Чана, обхватив его шею руками, и смотрел на дверь в коридор с хитрой улыбкой. Его пальцы лениво перебирали волосы на затылке Чана, а глаза блестели в темноте. — Двадцать минут, — сказал он, и его голос звучал с ноткой веселья. — Двадцать минут они ищут свечи. Интересно, где же они могут быть? Может, они упали и потерялись? Чан усмехнулся, обнимая его за талию и притягивая ближе. Его руки скользнули под футболку Чонина, касаясь теплой кожи, и он чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее от каждого прикосновения. — Не думаю, что они ищут свечи, — ответил Чан, целуя его в шею. — Думаю, они нашли что-то другое. Что-то более интересное. Чонин запрокинул голову, давая Чану больше доступа, и тихо засмеялся. Его пальцы вцепились в волосы Чана, притягивая его ближе. — И что же они нашли? Чан поднял глаза, и в их глубине блеснула усмешка. — Друг друга, — ответил он. — Наконец-то они перестали притворяться, что ничего не чувствуют. Чонин улыбнулся, наклоняясь к его губам. — Как и мы, — прошептал он. — Мы тоже перестали притворяться. Их губы встретились. Поцелуй был медленным, нежным, полным любви и тепла. Чан притянул Чонина ближе, его руки сжимали его бедра, прижимая к себе. Они целовались так, как будто были одни во всем мире, как будто грозы не существовало, как будто никого не было рядом. — Я люблю тебя, — прошептал Чонин в его губы. — Я тоже люблю тебя, — ответил Чан. Они поцеловались снова, глубже, жарче. Чонин застонал, когда Чан прикусил его нижнюю губу, и Чан усмехнулся, чувствуя, как его тело реагирует на этот звук. — Тише, — прошептал Чан, касаясь его щеки. — Джисон и Минхо рядом. — Пусть слышат, — ответил Чонин, улыбаясь. — Мне все равно. Чан засмеялся, целуя его в нос. — Ты невыносим. — Ты меня любишь таким, — ответил Чонин, прижимаясь к нему. В другом углу гостиной, на старом диване, сидели Минхо и Джисон. Свечи горели недалеко от них, и их теплый свет падал на их лица, делая их мягкими и уютными. Джисон прижимался к груди Минхо, обхватив его руками, и его голова лежала у него на плече. Он слушал, как бьется его сердце, и чувствовал себя в безопасности. Каждый удар сердца Минхо отзывался в его собственной груди, как эхо. — Минхо, — прошептал он, поднимая голову и заглядывая в его глаза. — Мм? — Минхо поглаживал его по спине, его пальцы медленно двигались по позвоночнику, оставляя за собой дорожку мурашек. — Ты слышал, что происходит в коридоре? — спросил Джисон. — Там как будто тишина. Слишком подозрительная тишина. Минхо усмехнулся, целуя его в макушку. Его губы задержались на его волосах, вдыхая их запах. — Я слышал, — ответил он. — И знаю, что это значит. Феликс и Хёнджин наконец-то перестали врать себе. Они делают то, что должны были сделать уже давно. Я просто рад, что мой брат больше не страдает. — Ты рад за них? — спросил Джисон, прижимаясь ближе и обвивая его ногу своей. — Я рад, что мой брат счастлив, — ответил Минхо, и его голос стал мягче. — Я рад, что он нашел того, кто будет любить его. Даже если это тот гомофобный придурок. Джисон засмеялся, утыкаясь носом в его плечо. Его дыхание согревало кожу Минхо. — Ты жестокий. — Я просто люблю своего брата, — ответил Минхо. — Я просто хочу, чтобы все были счастливы. Джисон поднял голову и посмотрел на него. В его глазах была такая любовь, что у Минхо перехватило дыхание. Свет свечей отражался в его зрачках, делая их похожими на звезды. — А меня ты любишь? — спросил Джисон, и его голос был тихим, почти шепотом, как будто он боялся услышать ответ. Минхо притянул его ближе, касаясь губами его губ. Его рука скользнула по щеке Джисона, большим пальцем поглаживая его скулу. — Я люблю тебя больше жизни, — ответил он, и его голос был хриплым от переполнявших его чувств. — Я люблю тебя так, что готов убить любого, кто посмотрит на тебя не так. Я люблю тебя так, что когда ты улыбаешься, мое сердце останавливается. Я люблю тебя так, что не могу дышать, когда тебя нет рядом. Джисон улыбнулся, и в его глазах блеснули слезы счастья. Он притянул Минхо за шею, прижимаясь к нему всем телом. — Тогда поцелуй меня, — прошептал он. — Докажи, что ты серьезно. Докажи, что я тебе нужен. И Минхо поцеловал его. Грубо, жадно, требовательно. Его руки сжимали волосы Джисона, притягивая его ближе. Он целовал его так, как будто хотел поглотить его целиком, как будто боялся, что Джисон исчезнет, если он отпустит его хоть на секунду. Джисон застонал, прижимаясь к Минхо, его пальцы впивались в его плечи, оставляя красные полумесяцы. Он отвечал на поцелуй с той же страстью, с тем же отчаянием. Его язык скользил по губам Минхо, исследуя его вкус, и он чувствовал, как его тело горит от желания. — Я люблю тебя, — прошептал Минхо в его губы, и его голос был полон слез. — Я люблю тебя, Джисон. Всегда. Я не могу без тебя. Ты — моя жизнь. — Я тоже люблю тебя, — ответил Джисон, и его голос дрожал. — Я тоже. Минхо провел носом по шее Джисона, вдыхая его запах, и по телу Джисона пробежали мурашки. Он оставлял дорожку поцелуев на его шее, спускаясь ниже, к ключицам. — Ты пахнешь так хорошо, — прошептал Минхо. — Ты пахнешь домом. Ты пахнешь счастьем. — А ты пахнешь как моя любовь, — ответил Джисон, улыбаясь сквозь слезы. — Ты пахнешь безопасностью. Ты — мое убежище. Они поцеловались снова, и на этот раз поцелуй был медленным, нежным, полным обещаний. Они целовались так, как будто хотели запомнить этот момент навсегда, как будто это был их первый и последний поцелуй одновременно. — Обещай мне, — прошептал Джисон, отрываясь от его губ, — что мы всегда будем вместе. — Обещаю, — ответил Минхо, касаясь его лба своим. — Мы всегда будем вместе. Ни гроза, ни время, ничто не сможет нас разлучить. Джисон улыбнулся, прижимаясь к нему крепче. Он чувствовал, как его сердце бьется в унисон с сердцем Минхо, и знал, что они справятся. Чонин, который уже отвлекся от Чана, повернул голову в их сторону и увидел, как Минхо и Джисон целуются. Он улыбнулся, чувствуя тепло в груди. — Посмотри на них, — прошептал он, улыбаясь. — Они такие же безнадежные, как мы. Такие же влюбленные. Чан усмехнулся, целуя его в плечо и проводя рукой по его спине. — Мы все безнадежные, — ответил он. — Но мы счастливы. И это главное. Чонин обернулся к нему, его глаза блестели в свете свечей, и в них отражалось пламя, как в маленьких звездах. — Я счастлив, — сказал он. — Я счастлив, что ты у меня есть. Я счастлив, что могу любить тебя. — Я тоже, — ответил Чан. — Я счастлив, что ты есть в моей жизни. Я не представляю своей жизни без тебя. Они поцеловались, и в этом поцелуе было все — любовь, тепло, обещание быть вместе всегда. Чонин обвил руками шею Чана, прижимаясь к нему всем телом, и они целовались, пока гроза бушевала за окнами. В гостиной было тепло. Четыре человека, две влюбленные пары, сидели в темноте, обнявшись, и слушали, как бьются их сердца. Они не боялись грозы. Они не боялись темноты. Они не боялись того, что принесет завтрашний день. Потому что у них была любовь. И этой любви не страшна была никакая буря. Они были вместе, и это было главное. Где-то в коридоре Феликс и Хёнджин тоже стояли, прижавшись друг к другу, и чувствовали то же самое. Они знали, что впереди будет трудно, но они знали, что справятся. Вместе. Это лето изменило все. И они были готовы к этому.