Небольшой урок нравственности

Эдвард замечательный человек. Он добрый, чуткий, заботливый. Он никогда не делает ничего плохого, ничего, чтобы специально испортить Стиду настроение. Эдвард любит его, это несомненно так, было бы иначе – он бы вел себя иначе, логично! Эдвард делает ему комплименты, Эдвард говорит ему слова поддержки, когда это нужно. Эдвард настолько увлечен им, что иногда не может найти в себе силы убрать руки! И это, если быть до конца честным, становится главной проблемой их отношений. Сам процесс... сам процесс у них определенно был отличным. Стид целенаправленно упускает некоторые моменты их первых попыток близости, чтобы не сгореть от стыда, но если не учитывать этого, у них просто замечательный... секс. Секс. Эдвард говорит, что в этом слове нет ничего стыдного, что в словах, в принципе, не может быть ничего плохого, поскольку это просто слова, он даже не знает как они пишутся, так зачем переживать о них? К превеликому сожалению Стида, он может и прочитать и написать целую кучу слов, которая способна довести его до состояния, близкого к простуде. И Эдвард, прекрасно зная каждое из этих слов, не стесняется использовать их для того, чтобы сделать все это со Стидом. Сначала все было спокойно. Кажется, Стид слишком перенервничал, чтобы оставить Эдварду хоть какую-то возможность проявить себя. Первые два раза они просто много целовались в постеле, после чего медленно снимали друг с друга одежду и трогали там, где чужим людям нельзя. И Стид был вполне доволен этим, не только потому что любая совместная с Эдвардом активность приносила ему восторг, физически это было безумно приятно. Надо признать, что Стид все еще побаивается делать вслух, Эдвард очень красив. Не только лицом, от которого Стид умирал еще с первой встречи, но и всем, что находится под одеждой. У Эдварда красивое, отлично сложенное тело: широкие плечи, узкая талия, сильные руки, которыми он отлично пользоваться. Еще у Эдварда крепкие ноги, ими он мог… Скажем так, он точно знал, куда эти ноги деть так, чтобы они не мешались в процессе, что для Стида уже было показателем профессионализма. На этом можно было бы и остановиться, но Эдвард, к сожалению Стида, умел говорить. Не только приятные вещи из серии «я люблю тебя», «мне так хорошо с тобой», но и вещи, от которых у Стида сводило челюсть, а сердце пыталось покинуть тело. Впервые нечто подобное Стид услышал в их третий раз. Это уже было волнительным событием, у них с Мэри все ограничилось на двух, а раз с Эдвардом все зашло так далеко, это значило, что у них все совсем серьезно. И этот раз в самых нежных фантазиях Стида означал утверждение их полной и бесконечной любви, подтверждение крепкости их союза. И прямо перед моментом, когда это подтверждение должно было произойти, Эдвард, лежа спиной на свежей шелковой простыне, хриплым от возбуждения голосом, сказал: – Ты задумывался хоть раз, насколько у тебя огромный член? Стид умер. Метафорически, конечно, но и до настоящей смерти было недалеко. Эти слова… Эдвард произнес их с улыбкой и блеском в глазах. Он, Стид готов поклясться, хотел сказать что-то еще, но прием «заткнуть поцелуем» отлично сработал. Правда, только на один раз. По окончании действий, Эдвард в красках поделился своими впечатлениями, используя такие слова как, «член», «огромный», «тугой», «кончить», «ебать» и много что еще, чего Стид предпочел бы больше никогда не слышать. Но с того момента Эдвард разучился держать язык за зубами. С того момента каждая их близость проходила не как нежное, умиротворенное продолжение поцелуев. Этот процесс сопровождали разговоры уровня самого дешевого борделя. И Стид, боги, не хотел бы знать, откуда Эдвард всего этого понабрался. Он все еще вел себя как замечательный человек, который очень любит Стида, просто к этому всему добавилась любовь… смущать. Иначе Стид никак не может это объяснить. Эдвард без стеснения называл все части его тела, расхваливая некоторые из них особенно сильно. Он не просто обнимал и целовал Стида, когда этого очень хотелось, он перешел к откровенным домогательствам, возразить против которых Стиду было нечего. Во многом потому что ему нравилось когда Эдвард трогал его. Когда гладил по волосам или немного тянул их, пока целовал. Когда оставлял руки на бедрах или чуть ниже поясницы, даже когда на Стиде не было никакой одежды. Его комментарии звучали не так уж и плохо, всегда приятно знать, если ты в чем-то хорош! Пусть и в таких ярких формулировках, от которых в груди исчезал воздух. Это было приемлемо в стенах их каюты, где только Эдвард мог видеть его красное лицо, слышать сбитое дыхание. И где Стид мог использовать единственный прием, позволяющий Эдварду хоть немного помолчать. Но Эдвард не из тех людей, которые обожают сидеть на месте. Стид думал, что это относится к образу жизни, никак не к другим предпочтениям. Он ошибался. Очень скоро руки Эдварда стали оказываеться на теле Стида тогда, когда оно было далеко за пределами каюты. Он мог положить руку на поясницу или ниже, совсем низко, даже сжать, и все это пока они стоят перед командой, обсуждая очень важные дела. Это могло быть связано со скукой Эдварда в ситуациях, когда на чем-то нужно сосредоточиться и для чего-то нужно находить решение. В таком случае Стид был совсем не против предложить некоторые части своего тела в качестве предмета для снятия стресса. Но Эдвард на этом не останавливался. Ему полюбилось целовать Стида при всех. Сначала просто в щеку, стоя на палубе, пока они пили чай, или во время какого-то разговора, в качестве точки, или за обедом, или после обеда. Потом серьезнее – в губы, когда вокруг никого нет, когда на них никто не смотрит, когда кто-то проходит мимо, когда рядом целая команда. Эдвард, после особенно яркого изложения мысли Стидом, мог весело и громко сказать: – Я обожаю тебя, мужик, – и так же весело и громко поцеловать его на глазах у всех. Стиду начало казаться, что его ненавидят все вокруг. На пиратских кораблях отсутствует понимание личных границ, но они с Эдвардом были близки к тому, чтобы выбесить людей, которые о подобном даже не думают. Каждое слово, сказанное Эдвардом вслух начало превращаться то ли в подколку, то ли в комплимент, то ли в попытку вызывать… конкретное чувство. Когда Стид составлял меню на ближайшее время, чтобы точно знать, какие продукты им будут нужны, он указал много блюд, названия которых узнал из прочитанных книг. Роуч, глядя на список, с явным раздражением сказал: – Как же нам повезло, что у капитана такие огромные познания в кулинарии. Эдвард похлопал его по плечу. – Ты не представляешь, что еще у него огромное. Тишина, которая повисла тогда осталась со Стидом на ближайшие недели. Он вовсе не хотел, чтобы вся команда знала, про огромные части его жизни. Точно так же, как и не хотел, чтобы все знали, как они с Эдвардом любят проводить время. Не хотел, чтобы знали, как они целуются, как долго, как часто, как при этом друг друга трогают. Но Эдварду было на это плевать! Его слова, прикосновения, жесты становятся все более невыносимыми. Такими, что Стид может только хмурить брови и беззвучно открывать рот как рыба. В отличие от Эдварда, который продолжает придумывать новые способы, как привести Стида в это состояние. Очевидно, ситуацию нужно менять. Совсем очевидно это становится, когда в очередной день, прошедший с множеством публичных поцелуев, Эдвард решает подогнать Стида, шлепнув сильно ниже поясници. Так звонко, что Люциус, не смотревший на них до этого совсем, оборачивается, подняв брови. Стид сгорает прямо там, возвращается вечером в постель блеклой копией себя. И уже в постели, пока Стид лежит, едва прикрытый простыней, Эдвард звонков шлепает его по бедру. – Двигайся, – шуточно приказывает он. Стид остается лежать на месте, смотрит на Эдварда так злобно, как вообще можно смотреть на человека снизу вверх. – Зачем ты это делаешь? – тихим, сдавленным голосом спрашивает Стид. Эдвард хмурится. – Чтобы лечь к тебе и заснуть? Двигайся. Стид поднимается на локтях, садится, поджав ноги, но место Эдварду так и не уступает. – Я не об этом, – раздраженно выдыхает Стид. Эдвард отлично умеет игнорировать многие вещи, это то качество, которому нужно у него поучиться. Но учение – долгий процесс, а проблема, которая у них возникла, требует решения уже сейчас, – зачем ты… позоришь меня перед всеми? Все эти твои… подколы… подкаты… я… я очень устал от этого, – если бы у Стида были силы, он бы сравнил это с ходьбой по минному полю, где вместо риска быть убитым – мины бы щекотали тебя по всему телу. – Да я вроде, – Эдвард все-таки устраивается на краю кровати, – никогда не хотел тебя опозорить, красавчик, – он подмигивает, и глаза Стида сами собой закатываются. – Я об этом! – он драматично разводит руками, – не надо говорить мне такое. При всех. – Тебе не нравится, когда я говорю комплименты? – Эдвард опять хмурит брови так, что Стид хочет себя ударить. – Конечно нравится! Я люблю твои комплименты, я люблю тебя, Эд. Я просто не люблю… когда в этом есть кто-то еще, – Эдвард никак не меняется в лице, – я имею в виду, что щекотка тоже может быть приятной! Но только если делать это наедине! – Ты хочешь, чтобы я тебя пощекотал? – медленно, по слогам, спрашивает Эдвард. Тянет руки к талии Стида, но тот благодарит тяжелый пиратский опыт за отличную реакцию. – Ни в коем случае! Меня не нужно щекотать здесь, и при всех наверху – не нужно. Я не хочу, чтобы… – Стид отворачивает голову и выпускает руку Эдварда из хватки, – хватит меня смущать. – А, – Стид чувствует теплое дыхание на своей шеи, – типа не говорить тебе, какой ты горячий и какая у тебя вкусная задница? Стид закрывает лицо руками. – Именно! – хнычет он. – Я думал… ты любишь такое, – Эдвард звучит растерянным, а его дыхание отдаляется от шеи Стида. – Я люблю, – слишком быстро вырывается изо рта Стида, – я вообще люблю… многие вещи, которые ты… ты со мной делаешь. Я просто. Боги. Эд! Я просто не хочу, чтобы ты делал так при всех. Это неприлично! Эдвард многозначительно хмыкает все еще где-то рядом с шеей Стида. – Я не думал, что подобное тебя все еще волнует, – Стид поворачивается к нему, оказавшись совсем близко к его лицу. Глаза Эдварда в тусклом свете темнее обычного, отчего вызывают сильную тревогу, будто он вот-вот заплачет и уйдет, обидевшись. Впрочем, Эдвард часто выглядит так, будто вот-вот заплачет, – просто, я думаю все и без того знают, что между нами. Какой смысл скрываться? Стид вздыхает и, чтобы унять тревогу, он подается вперед, быстро целует Эдварда в губы. – Я и не хочу скрываться. Но не обязательно смущать меня при всех! Я просто хочу, чтобы ты смущал меня, ну, при себе. Эдвард кивает, но продолжает хмурится. Стид кладет руку на его щеку, Эдвард прижимается к ней и закрывает глаза. – Мне нравится тебя смущать, - грустно говорит он, - ты вообще себя в зеркало видел? Ты иногда такой… тебя сожрать хочется! У тебя каждый раз глаза такие становятся, щеки, улыбка такая. Я будто под кайфом от этого. Я… – немного поворачивает и мажет губами прямо в ладонь Стиду. Приоткрывает глаза и смотрит на него совсем не так печально, как звучит его голос, – я просто люблю, когда ты краснеешь. Тебе очень идет. И когда не знаешь, что сказать. Ты всегда такой… как от тебя вообще отстать можно? Эдвард подается вперед, затягивает Стида в объятия. Сжимает так, будто у Стида нет костей. – Я понимаю! Ты тоже очень… ты очень-очень, Эд! Я просто не хочу, чтобы мы… знаешь, беспокоили всех вокруг. – Мне нравится думать, что среди всех вокруг, только я могу заставить тебя так краснеть, – выдыхает Эдвард в макушку Стида. Стид улыбается. В причинах этого определенно есть нечто приятное, но все же, всегда должны быть границы! – Почему бы тебе не… почему бы просто не думать об этом для себя? – Да, – Эдвард хлопает Стида по плечу, – ты прав, приятель. Я постараюсь больше не делать так. Стид кивает, но Эдвард вряд ли это чувствует. Чтобы закрепить результат, Стиду приходится вырваться из хватки сильных рук и чмокнуть Эдварда в нос. – Ты замечательный, – со всей нежностью, возможной в голосе, говорит Стид. Эдвард замечательный, потому что он действительно старается. Уже на следующий день он опускает руки в ту же секунду, как поднимает их, чтобы броситься на Стида с объятиями, когда тот выходит на палубу. Не бросается, и Стид прекрасно проводит первую половину дня. Да, Эдвард молчит большую его часть, и даже стоит как-то непривычно далеко. Зато Стида никто не целует, не лапает и не смущает, когда это совсем не к месту. Эдвард не идеален в своих попытках, но он очень старается, то и дело глядя на Стида. Эдвард замечательный! Когда они обсуждают очередной набег, Иззи говорит: – … и вот тут нужно постараться быть тихими. Эдвард заметно оживляется, в его глазах блестит нечто, он смотрит на Стида, вся команда замолкает. И Эдвард грустно выдыхает. – Правильно, чтобы не испортить план. Быть тихими, да, – бубнит он себе под нос, и вся команда, боги, почему-то задерживает взгляд на Стиде. Но ничего не бывает идеально с первого раза! Еще чуть-чуть и Эдвард забудет о том, что когда-то главным его хобби было смущать Стида прилюдно. За такое старание Стид даже готов наградить его сегодня вечером, в пределах каюты, всем тем же, чего Эдварду так не хватало днем. Ох, это будет замечательный вечер, Стид может даже… – Капитан, – Люциус едва касается его плеча, – можно вас на минутку? Стид, будучи в совершенно прекрасном настроении, кивает ему и они уходят в один из закутков. – Что у вас… – Люциус звучит взволнованно. По большей части это не всегда значит что-то серьезное или ужасное, но Стид слегка напрягается, – как у вас дела с Черной Бородой? Стид хмурится. – Ты имеешь в виду… ты про наши, – Стид переходит на шепот, – ты про наши отношения? Люциус выдыхает. – Да, я именно об этом. У вас все в порядке? – В полном! – слишком радостно заявляет Стид, – У нас все отлично. Эдвард просто замечательный! О, ты бы знал, какой он… – Капитан, – Люциус, явно чувствуя начинающийся душевный порыв Стида, перебивает его, – вы уверены? Просто он, Черная Борода, сегодня сам не свой. – Что за глупости! Конечно я уверен в этом, это же мои отношения. Стид гордо отстаивает свою позицию. Если бы между ними с Эдвардом было бы что-то не так, он бы первым знал о подобном. Недопонимания уже у них, конечно, были, но это все совсем не похоже на то, что происходит сейчас. Сейчас просто… Эдвард немного нервный. Но он почти всегда нервный! Это совершенно точно не означает, что он переживает так из-за запрета Стида на публичные домогательства. Это, безусловно, поднимало ему настроение в течение дня, но это не что-то, что могло бы заставить его чувствовать себя совсем плохо. Но слова Люциуса Стид не выпускает из головы, наблюдая за Эдвардом остаток вечера. Он пинает мешок, громко на него матерясь, когда спотыкается, не заметив его на пути. Он громко и долго кричит на Френчи, когда тот подходит что-то спросить. Очень громко и долго кричит, и Стид даже не понимает, в чем суть этой ссоры. Может быть, Эдвард отреагировал на эту ситуацию острее, чем ожидал этого Стид. Но, хей, это же не конец света. У Стида остается козырь в рукаве, который он разыгрывает под самый вечер. Пока Эдвард заканчивает с делами наверху, Стид натягивает на себя один из халатов, только его, и мирно ждет, чтобы как только Эдвард переступит порог, поцеловать его. – Как тебе? – шепчет Стид в губы Эдварда. Эдвард смотрит на него совсем не так, как Стид себе представлял. – Что? – также шепотом спрашивает Эдвард. – Ну… я, – с надеждой говорит Стид. Эдвард пожимает плечами и делает шаг назад. – Как обычно, – и это совершенно не то, что Эдвард обычно говорит в таких ситуациях. Но Стид прекрасно знает, что у них все хорошо, просто Эдвард не до конца понял его. И чтобы закрепить результат своего шикарного наряда, Стид подходит к севшему в кресло Эдварду и присаживается на его колени. – Тогда я, наверное, должен сделать что-то необычное? – улыбается Стид и кладет руку на грудь Эдварду. Эдвард касается его руки, но не в игривом желании переложить в какое-либо другое интересное место, а чтобы убрать вовсе. – Прости, приятель, сегодня явно не тот вайб. Может, прочитаем ту книжку про море? У Стида надежды, обрамленные ярким сосудамом, разбиваются с громким треском. Эдвард не ругается с ним, не кричит и не игнорирует его остаток вечера. Он даже ложится к Стиду в постель, слушает о местах обитания морских котиков, пока не начинает зевать. Он даже целует Стида перед сном, и обнимает, чтобы заснуть. Утром целует в щеку, пока они все еще лежат в постели, и даже не отказывается от завтрака. Но что-то не так. Эдвард идет вчерашним путем, спотыкается о все тот же мешок, который кто-то явно должен был убрать, начинает пинать его. Пинает, пинает, делает глубокий вдох и уходит. Мешок продолжает лежать на том же месте, Стид смотрит на него, пока Эдвард не исчезает из поля зрения до конца. Тут же взгляд Стида подхватывает Люциус, и они шагают одновременно в одном направлении. – Ты прав, что-то явно не так, – с ужасом признается Стид. Люциус корчит довольную рожицу и кивает, давая Стиду рассказать подробности. С подробностями получается сложно, Стид запинается, делает долгие паузы и использует сложные формулировки. Под конец его попыток, Люциус трет виски, закрыв глаза. – Вам не нравится, когда он показывает чувства публично? – Именно! – как хорошо, что у Люциуса нет проблем с тем, чтобы формулировать мысли, – я просто хочу приватности, понимаешь? А Эдварду, кажется, это совсем не нравится. Люциус хлопает Стида по плечу. – Если честно, нам похуй, – выдает он, – с тех пор, как вы стали заниматься этим, а не догонялками, существовать стало выносимо. Лучше видеть, что ничего плохого не намечается, чтобы не попасть под руку. Понимаете? – Оу, – Стид прикусывает губу, – и все же! Это наше личное дело. – А вы не думали, что этим можно заниматься с обеих сторон? – Стид косит на Люциуса непонимающий взгляд, – Не только он может лезть к вам, но и вы. Это может быть весело… или, – Люциус усмехается, – вы его заебете, в переносном смысле, и он отстанет от вас с этим навсегда. А это звучит как план. Стид не хочет выбешивать, или заебывать Эдварда, доставлять ему дискомфорт и ставить его в неловкое положение, но он хочет вернуть себе Эдварда, который будет рад их веселому времени вечером в постели! Это будет дружеская дуэль, односторонняя, проигравший в ней будет очевиден, но у Стида все еще остался утешительный приз, который Эдварду явно понравится. Это мог бы быть идеальный план, если бы Стид умел говорить. Говорить как Эдвард! Страшная правда в том, что даже в постели, непосредственно во время самого процесса, у Стида мало получается говорить нечто острое и пошлое. Это совсем не в его стиле, а под стиль Эдварда совсем не подходит смущение. Стид не помнит ни разу, когда Эдвард смущался по-настоящему, так, как смущается Стид. Эдвард не краснеет, не запинается, всегда знает, что сказать. Вряд ли его будут беспокоить грязные слова, комментарии про его… органы и другие части тела. У Эдварда непробиваемая броня на все эти штучки. Люциус, может быть, и был прав насчет их недомолвок, но идею подал не самую удачную. Эдвард может спокойно стоять напротив зеркала полностью голый, не обращая внимания на пристальный взгляд Стида, собирать волосы в легкий хвост, и не задумываться ни о каком смущении. – Ты пропустил прядь, – Эдвард поворачивается, заводит руку назад, хмурится, – Давай я помогу, – Стид встает с кресла. Эдвард улыбается ему, будто все совершенно обычно и будто через пару часов он не будет снова бить несчастный мешок и орать на него. Стид так и не решился убрать его, чтобы не рисковать живыми членами команды. Стид касается плечей Эдварда, чтобы развернуть его лицом к зеркалу. Достает заколку из его волос, проводит по ним. – Такие мягкие, – и не может отказать себе в удовольствии наклониться, чтобы вдохнуть запах. – Да, я брал твое масло и мыло. Такое, зеленое. – О, – Стид пропускает пряди между пальцев, – можжевельник. Дорогой, но очень приятный. Тебе идет этот запах. Стид берет расческу, оставленную Эдвардом на столике и аккуратно, начиная с концов, рассчесывает его волосы. Запах можжевельника едва уловим на расстоянии, но ничего не мешает Стиду, закончив с расческой, еще раз прижаться к затылку Эдварда носом. Из-за этого создание прически занимает значительно больше времени. Стид собирает каждую прядь, чтобы все было на месте, нежно скручивает, создавая общую копну волос, которую закрепляет заколкой. – Повернись, – Эдвард тут же оказывается лицом к лицу со Стидом, Стид оставляет одну руку на его колючей щеке, второй поправляет передние прядки, – ты выглядишь… как принцесса, – у Стида дыхание перехватывает от взгляда Эдварда, того, как выглядит его кожа на свету солнца, какой он домашний и родной, будучи еще не до конца собранным. – Принцесса? – Эдвард поднимает бровь и поджимает губы. – Да. Как что-то очень красивое, нежное, идеальное. То есть, ты абсолютно точно выглядишь сейчас прямо как ты. Но чтобы это звучало красиво, я подумал, тебя можно назвать принцессой. Эдвард не отрывает от Стида взгляд. Его глаза, которые всегда занимают добрую часть лица, становятся больше, и даже при свете солнце все начинает выглядеть так, будто он сейчас заплачет. – Мило, – едва двигая губами заключает Эдвард, – пора выходить. Стид остается на месте, пока Эдвард уходит за одеждой. Это могло быть ошибкой, могло показаться и быть совсем не тем, о чем подумал Стид. Но что если смущение не обязательно происходит от пошлых слов и названия конкретных вещей? Доказательство этой гипотезы откладывается до обеда, до момента, пока Стид не перехватывает Эдварда у всех на глазах. – Дорогой, ты такой растрепанный, – Стид убирает с лица Эдварда выбевшиеся прядки, а тот разрывает ему сердце плаксивым взглядом. При открытом небе, когда солнце в разы ярче, его глаза очаровательно блестят, и можно даже заметить, какими влажными становятся его губы, от того, как часто он начинает их облизывает. Стиду приходится сжать челюсть, чтобы не начать улыбаться во все зубы. Эдвард смущается! Как только Стид заканчивает поправлять его волосы, он уходит, громко топая, а сбоку от Стида раздается чей-то облегченный выход. Такие мелочи могут быть вполне забавным и приятными! Вот Эдвард в очередной раз спотыкается о мешок, и Стид бежит к нему, чтобы положить руки на щеки. – Тебе стоит быть аккуратнее, – он гладит большими пальцами губы Эдварда, – ты иногда такая принцесса, даже не смотришь, куда идешь, – и притягивает Эдварда к себе для поцелуя в лоб. Эдвард не двигается, даже когда Стид отпускает его. Эдвард стоит, опустив руки вдоль тела, не улыбаясь, не моргая, даже не дыша. Его взгляд отправляет Стиду вполне читаемые посылы, на что Стид с улыбкой подмигивает. – Ты все равно самая красивая и элегантная принцесса, дорогой, даже когда немного неуклюжий, – Стид хлопает Эдварда по плечу. Чуть дальше него, за спиной, стоит, внимательно наблюдая, Пит, – иди-ка сюда, – Стид подзывает его жестом, – убери этот мешок, а то не хочется, чтобы капитан упал и сломал свой очаровательный нос, – Стид хихикает и щелкает Эдварда по кончику носа. Возможно, последнее было слишком. Эдвард начинает избегать его, прячась по углам или находя себе дела, которые требуют только одного человека или не требуют для выполнения каких-либо Стидов, как он говорит сам. Но Стид достаточно сделал, чтобы спокойно ждать вечера для получения обратной связи к его небольшому уроку морали. Это получилось прекрасно! Эдвард понял, как иногда бывает неловко оказываться в подобных ситуациях на людях, Эдвард понял, что необязательно так сильно переживать из-за невозможности публично распускать руки, Эдвард усвоил урок и решил, что они должны друг перед другом извиниться. И все это, в который раз, благодаря Люциусу. – Ты как всегда неповторим в своих советах, парень, – Стид расплывается в довольной улыбке, – теперь с Эдом все будет потрясающе! – Вы уверены? – Люциус оглядывает палубу и разводит руками, – что-то я не вижу его рядом с вами. – Ты еще недостаточно много знаешь о работе с такими сложными случаями, как у Эдварда, – объясняет Стид. Будь Эдвард хоть немного спокойнее, менее упрямым и наглым, весь этот совсем точно не конфликт решился бы за один вечер. Но идет уже четвертый с момента, как Стид решил об этом открыто поговорить. Все готовятся отходить ко сну, когда Стида останавливает Фэнг. – А вы почитаете нам сегодня? – с надеждой спрашивает он. Эдвард образуется в поле их зрения изнеоткуда. Он уверенно шагает ближе, скрещивая руки на груди. – Даже не знаю, – Стид растягивает каждое слово, – вы хотите что-то конкретное? – вопрос Стида обращает на него внимание всей команды, – О, у меня даже есть идея! Я сейчас читаю Эдварду книгу о морских животных. Это очень интересно! Особенно главы про морских котиков, да, дорогой? Эдвард просто обожает их. Мне кажется, это потому что они такие же милые как и… – Боже, блять, – Эдвард хватает Стида за руку, – Отбой. Никаких блядских книжек сегодня, – игнорируя желания Стида, Эдвард утягивает его вглубь корабля. Уже в каюте Эдвард недовольно плюхается на тахту. – Что ты творишь? Что я сделал не так! – Эдвард проводит руками по лицу и тихо рычит, – ты позоришь меня при всех! Сумасшедший! – Эдвард, милый, – Стид садится рядом, стараясь сохранить безопасное расстояние, – я вовсе не хотел тебя опозорить, даже в мыслях не было, – этого довода недостаточно, чтобы Эдвард убрал руки от лица, – я просто хотел смутить тебя, чтобы ты понял, какого мне было каждый раз, когда это делал ты, – с трудом произнося каждое слово, признается Стид. Эдвард убирает руки от лица, сжимает обивку тахты так, что ткань начинает тихо трещать. – Это не смущение! Это позор! Я… Я не смущаюсь! Как ты вообще мог подумать, что меня способно что-то смутить? – Но ты ведь… – Стид опускает руку на сжатый кулак Эдварда, – ты явно реагировал на мои слова определенным образом. – Это не смущение! – А что же? – у Эдварда нет аргументов, чтобы продолжать возмущаться, – дорогой, я просто хотел, чтобы ты немного побывал на моем месте. И, честно… – Стид оглядывает комнату, будто находится в ней впервые, – мне даже понравилось быть на твоем. Есть что-то невозможно приятное в том, чтобы видеть тебя таким. – Так не смущают, – к Эдварду возвращается протестное настроение, – смущают пошлости, типо того. Тебя смущает это, меня нет. Меня ничего не смущает. А то, что ты говорил, это… личное, – он отворачивается, торчащие из прически пряди бьют Стида по плечу. – Наш секс тоже личное! – Стид, сам не ожидавший от себя такое, прикрывает рот рукой. Мир не меняется в ту же секунду, не падает ни одна из люстр. Эдвард продолжает недовольно пыхтеть рядом, – и все, что следует перед ним – тоже, – увереннее добавляет Стид, – Это включает в себя и прикосновения, и пошлости. Эдвард качает головой. – Никто не будет смеяться над тобой, когда узнает, что у тебя есть регулярный секс. – Справедливо, – Стид кивает, – но кто будет смеяться над тем, что я люблю тебя? Эдвард закатывает глаза и недовольно рычит. – Ты почти сказал, что я похож на морского котика! – А ты похож! Ты такой же милый и забавный! И морские котики, наверное, мягкие, а ты тоже… очень мягкий. Ну, твоя кожа, волосы. Все такое. Эдвард поворачивается. Он снова смотрит на Стида так. Так, как смотрел утром, как смотрел днем, в обед, несколько минут назад на палубе. Стид подсаживается к нему так, что их бедра соприкасаются. – Ты красивый, - шепчет Стид и позволяет себе коснуться щеки Эдварда, – даже лучше чем морские котики или принцессы. Ты, вообще, самое красивое, что я видел в своей жизни. Как… сокровище? Самые дорогие камни, новые блестящие монеты, ткани руч… Эдвард целует его. Одна рука ложится на талию, другая в волосы. Стид тоже хочет куда-то деть свои руки, но они застывают на месте от того, с каким напором Эдвард продолжает вылизывать его рот. – Ого, – Стид выдыхает Эдварду в губы, – ты очень хорошо целуешься. В характере Эдварда было бы уместено пошутить, мол, а тебе было с кем сравнивать? Но он, вместо глупых шуток, лезет за новым поцелуем. Стид находит место для одной руки на бедре Эдварда, поднимает ее выше и выше, пока не накрывает ладонью пах. Эдвард не отрывается не на секунду, только убирает руки, чтобы начать снимать со Стида верх. И когда вещи приходится продевать через голову, его губы сползают с губ Стида. – Не думал, что… – Стид сжимает руку, лежащую у Эдварда на паху. Там уже достаточно тесно и твердо. Хотя это совершенно неподходящее слово. Да, в такие моменты сам орган становится твердым, но, вообще-то, у Эдварда там очень нежная и мягкая кожа, которую приятно трогать, и это, суммарно, никак не подходит под описание «твердный», – хочу раздеть тебя. Стид встает, Эдвард поднимает руки вверх. Справившись со всеми препятствиями сверху, Стид опускается на колени перед Эдвардом, расстегивает ремень и застежку брюк. Эдвард поднимает ноги, Стид стаскивает с него все, чтобы тот остался сидеть на тахте голый и… очень готовый ко всему. Стид снова опускает руку на пах Эдварда, но в этот раз едва касается пальцами. Да, кожа там очень нежная и теплая. – У тебя… – Стид смотрит на Эдварда снизу вверх. Эдвард продолжает травить душу своим замечательным смущенным взглядом, а стид чувствует, как у него одновременно пересыхает горло и рот наполняется слюной, – У тебя кожа как шелк, а когда я трогаю тебя, как сейчас, – Стид продолжает гладить двумя пальцами Эдварда внизу, второй рукой сжимает его бедро, – мне нравится смотреть на наш контраст. Ты такой… как солнце. И… – Стид опускает взгляд на руку, из которой он использует лишь два пальца. В этом нет ничего слишком плохого, пока они находятся в каюте, – и твой член так приятно трогать, что это бывает невозможно перестать делать. Эдварда стонет и откидывает голову на спинку тахты. Стид разрешает себе быть смелым – обхватывает Эдварда ладонью, чтобы почувствовать тепло его члена. Стид начинает двигать рукой, периодически задевая головку члена большим пальцем. Эдвард продолжает стонать, скулить, дергаться. – В тебе все такое нежное, замечательное, я не понимаю, как у тебя получается скрывать такое от остальных, – и чтобы дать Эдварду точно понять, где находится это «все», Стид наклоняется, цепляется зубами за кожу внизу живота. Эдвард шикает, кладет ладонь на голову Стида, но не тянет за волосы, чтобы убрать. Он запускает пальцы в волосы Стида, накручивает на них оставшиеся от ночных бигуди кудряшки. Совсем недавно Эдвард, лежа на кровати в этом же помещение, не давал Стиду покоя, рассказывая, как ему нравится тянуть того за волосы и как нравится сжимать в руках мягкую, о боже, задницу. А теперь он не произносит ни одного внятного звука, пока Стид ведет языком по его животу, от пупка и ниже. – Ты очень-очень красивый тут, – хрипит Стид. Он убирает руку с бедра, пальцами следует по пути, который до этого прошел язык, и останавливается в самом низу, когда грубых волос становится больше, – и я говорил, что мне очень нравятся твои волосы. Вообще везде, – Стид усмехается, но смешок растворяется в коже Эдварда, когда тот, давит на затылок, чтобы вжать Стида в себя. – Какой пиздец, Стид, – Эдвард хнычет, скулит и рычит одновременно, его рука давит на голову Стида, заставляя того опуститься ниже. Член Эдварда мажет Стиду по щеке, Стид поворачивает голову, высовывает язык и проводит по всей длине. Эдвард стонет. Эдвард кричит, когда Стид опускается ртом на головку и втягивает щеки. Если бы в такой момент Стид мог говорить, он бы сказал Эдварду, что тот на вкус лучше, чем самый изысканный чай или сладкий торт, и делать все это с ним настолько же приятно, насколько принимать ванну по утрам. Но Эдвард давит на его затылок сильнее, не оставляя Стиду и шанса выбраться из этой ситуации. Он не против. Чем глубже Эдвард оказывается в его рту, тем сильнее разгорается собственное желание Стида. Оно обжигает тело и заставляет голову кружиться, но вместе с этим, пока Эдвард стонет над ним, пока трясется и дергает ногами, тело не изнывает от недостатка внимания, будто получая все нужное без лишних прикосновений. Эдвард добивается своего, и Стид опускается горлом на его член. Полностью, так, что нос зарывается в твердых темных волосах, и голова начинает гудеть, и горло распирает, и пахнет вокруг только Эдвардом. От этого удовольствия приходится отказаться уже через пару секунд. Стид снимается с члена, все его лицо перепачкано слюной и телесными жидкостями. Стид облизывает губы и смотрит на Эдварда. – Знаешь, это довольно вкусно, прямо как… Эдвард наклоняется и целует Стида. Долго, трепетно, не оставляя и части во рту, которой бы не касался его язык. Стид берет Эдварда рукой. Двигает ей так, как двигал бы головой, если бы хватило воздуха. Большим пальцем давит на головку, гладит еще ниже, сжимает сильнее, ненадолго останавливается, резко начинает двигаться быстрее. Стид бы вернулся к занятиям ртом сразу после поцелуя, но Эдвард целует его достаточно долго, а Стид двигает рукой достаточно быстро, чтобы этого хватило на особенно громкий стоны и теплые капли в кулаке. – Это просто пиздец, – Стид залезает на бедро Эдварда, грязную руку вытирает о его грудь, – выглядит хорошо, – умиротворенно замечает он, – у тебя кожа такая смуглая, а семя такое белое… Никто не знает, что еще мог бы наговорить Стид в этом смелом и веселом состязании, потому что Эдвард ему не дает. Эдвард снова его целует, а правой рукой берет уже его член и очень хорошо уделяет ему внимание. Быстро, четко, так, как больше всего правильно, двигает горячей ладонью. Стиду хватает совсем немного, чтобы ответно излиться Эдварду в руку и упасть головой на его плечо совершенно без сил. Остальное почти не остается в воспоминаниях Стида к утра. Кажется, Эдвард ненадолго оставляет его одного, потом вытирает теплым влажным полотенцем, потом укладывает на кровать. Итогом становится их совместное пробуждение. Эдвард гладит Стида по волосам, от чего Стид и просыпается. – Доброе утро, – Эдвард чмокает Стида в губы. – Отличное утро, – Стид жмется ближе к его груди. Они не спешат выходить из каюты. После завтрака, Стид помогает Эдварду собрать волосы, Эдвард долго целует его перед выходом. На языке остается парочка слов, которые хочется сказать, но тишина и спокойствие утра совсем не дает. Наверху, как только они приходят, начинается суета. Стид оглядывается по сторонам, ища сбежавшего Эдварда, но тот стоит совсем рядом. – Приятель, – полушепотом говорит он, – твоя задница в этих штанах просто нечто. Стид громко смеется, прижимая палец к губам. – Ты видел себя? – он делает шаг вперед, накручивает на палец переднюю прядку волос Эдварда, – ты замечательный. Твоему телу даже одежда не нужна, чтобы быть идеальным. Эдвард тыкает его в бок и тут же обнимает за плечи. За спиной у Эдварда стоит Люциус, рядом с ним Пит, где-то недалеко ходят Роуч, Френчи и Фэнг. Иззи же не сводит глаз со Стида с Эдвардом с самого утра. И все они, если присмотреться, выглядят… понимающе.