Часть 1
23 июня 2026 г., 16:09
В провинциальном клубе «Белая роза» пахло виски, дорогим табаком и многовековой пылью, въевшейся в обои, обивку мебели и портеры. Старые дубовые панели на стенах помнили ещё тех, кто играл здесь при свечах; сейчас они медленно и глубоко дышали сыростью, просочившейся с поля. В камине ритуально потрескивали дубовые дрова. Пламя бросало прыгающие тени на бархатные кровавые портьеры, на полированный кий, оставленный на бильярде, на лица.
Рабастан Лестрейндж вернулся от барной стойки с двумя бокалами виски. Лёд звякнул о стекло резко, по-утреннему бодро, хотя часы показывали почти полночь. Один бокал он поставил перед Беллатрикс, второй взял себе.
— Ты слышала новость? — спросил он, не глядя на неё.
Вместо ответа из полумрака коридора вышел Люциус Малфой, поправляя манжету. Свет камина скользнул по его бледному лицу, высветив скулы.
— Кто сдаёт в этот раз? — перебил он, ещё не зная, о чём речь.
— Я, — отозвался Том Реддл свои хриплым голосом.
Он сидел в кресле ближе всех к огню, вытянув длинные ноги, и закуривал. Сигарета в коричневой упаковке с дорогим и душистым табаком. Дым пополз вверх, и на секунду показалось, что у Тома нет лица, только тени.
— Раб, налей мне, пожалуйста, виски.
Рабастан молча кивнул. Через минуту третий бокал стоял на столике возле Том.
— Ты про Роди? — наконец сказала Беллатрикс. Она не притронулась к своему виски, только вращала бокал в пальцах, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет следы на стекле.
— Что он натворил? — Том выпустил дым в потолок. Глаза его сузились, но не от любопытства, а от усталости. Он только вчера вернулся из Японии, и часы всё ещё показывали не то время.
— Он сделал предложение, — Беллатрикс усмехнулась, и в её усмешке было что-то жестокое, почти довольное. — Какой-то девчонке из США. И должен привезти её сюда на днях.
Рабастан тихо засмеялся.
— Мама в шоке, — добавил он. — Отец, наверное, переворачивается в гробу, как свинина на вертеле.
Он сам усмехнулся собственной шутке, но никто не поддержал. В камине треснуло полено. Беллатрикс, наконец, сделала глоток.
— Я полагаю, она с ним из-за денег, — ровно сказал Люциус. Он стоял у стены, прислонившись плечом к дубовой панели, и вид у него был такой, будто он подводил итог обсуждению, даже не начавшемуся. — Он богатый наследник. Ему же перешло ваше родовое поместье.
— Именно, — кивнул Рабастан. — Белла, что думаешь?
Беллатрикс поставила бокал. Её чёрные глаза устремились на него, а губы изогнулись в дьявольскую усмешку.
— Американки слишком не для нас, — сказала она. — Он просто идиот, что собирается жениться на ней и везёт её сюда.
Она искренне в это верила. И не имело значения, что через её постель за последние годы прошло как минимум десять гражданок Соединённых Штатов. Те были для другого, а эта — для кольца на пальце и серьёзной семейной жизни. Это меняло расклад.
— Готова поспорить, она не отличит ложку для супа от ложки для пудинга. Месяц, — добавила она, глядя в огонь. — Максимум месяц. И миссис Лестрейндж изгонит её, как демона.
Люциус хмыкнул. Рабастан разлил остатки виски по бокалам.
Том Реддл молчал. Он докурил сигарету, затушил о край пепельницы, даже не стряхнув пепел. Потом взял старую колоду карт, которой пользовались только они, и начал ловко тасовать.
— Мы слишком консервативны, — сказал он спокойно и начал раздачу. Карты ложились на стол одна за другой, шелестящий, уверенный ритм сливался с треском камина.
— Может быть, — ответил Рабастан, принимая карты. Он даже не взглянул на них. — Мы просто хранители традиций. Чужаки нам не нужны. Они не поймут нас, — он взял фишку в сто фунтов и кинул в центр стола.
Беллатрикс подняла бровь. Она почти была согласна, но решила промолчать.
— Повышаю, — сказала она.
— Поддерживаю, — бросил Люциус.
Лондон встретил Гермиону Грейнджер своей самой отвратительной погодой, словно город решил показать, что её здесь ждёт, что тут так большую часть времени, и либо ты принимаешь это, либо покидаешь его. Серое небо низко нависало над шоссе, мелкий ледяной дождь барабанил по крыше машины, и где-то глубоко в груди Гермиона почувствовала знакомый холод тревоги.
Старый водитель семьи Лестрейнджей встретил их в аэропорту. Они забрались на заднее сиденье чёрного Rolls-Royce. Какая банальщина. Гермиона так всё и представляла: кожаные сиденья с идеальным запахом, табличка с фамилией в руках водителя, холод и высокомерные взгляды. Пока что Великобритания её ничем не удивляла, хотя Роди обещал ей обратное.
Первые двадцать минут до поместья Родольфус провёл в расспросах старого водителя Фрэнка о делах. Безусловно, он был рад вернуться, и детская улыбка не сходила с его лица. Гермиона, его молодая невеста (их разница была пятнадцать лет), оказалась забыта в углу. Сидя у окна, она рассеянно водила пальцем по запотевшему стеклу, оставляя мокрые разводы. Да ей, в принципе, нравился такой расклад: она могла спокойно находиться в своём тревожном состоянии и прокручивать самые ужасные сценарии встречи с будущей свекровью, не отвлекаясь на светскую беседу. Живот скрутило от одной только мысли о том, как она переступит порог их дома.
Английские аристократы, по слухам, являлись редкостными снобами и зазнайками, стоящими на твёрдой консервативной почве. Попасть в их круг было всё равно что выиграть миллион в лотерею. Гермиона подтвердила этот тезис, когда Родольфус представил её своим английским знакомым, которые по счастливой случайности оказались в Нью-Йорке в то же время, что и они. Тогда она впервые остро почувствовала себя чужой: их взгляды скользили по ней так, будто она была странной вещью, выставленной на аукцион без каталога. Она тогда внутренне сжалась, но виду не подала, улыбалась и ловко отшучивалась от их колких фраз. Сейчас, однако, аукцион только начинался, и она мысленно уже готовилась к дуэлям.
Наконец, Роди закончил задавать вопросы и обратил внимание на Гермиону. Она почувствовала его взгляд раньше, чем он заговорил. Тёплый, успокаивающий взгляд, но недостаточный, чтобы прогнать ледяную тяжесть под рёбрами. Он слегка улыбнулся, откинул пшеничные волосы со лба и мягко взял её за руку. Его большой палец тут же начал массировать тыльную сторону её ладони — круговые, привычные движения, которые он делал всегда, когда чувствовал её напряжение.
— Хей. Всё будет хорошо.
— Твои слова всё равно что дать пять утопающему, — ответила она тихо, но без горечи. В её голосе скорее звучала усталая покорность. Она уже перестала ждать от реальности чудес.
— Моя мама полюбит тебя так же, как я.
— Надеюсь, не прям как ты, — она заметила за стеклом внушительных размеров дом, увитый виноградной лозой. Тёмный камень, высокие узкие окна, плющ, карабкающийся по стенам, как старая, запущенная тайна. Дом дышал холодом ещё до того, как они открыли дверь.
— Ты поняла, о чём я, — ухмыльнулся он и прижал её ладонь к своим шершавым губам, когда машина въезжала в ворота.
Гермиона приготовилась к худшему. Судя по рассказам Роди, его мать была женщиной чопорной, старой закалки; пробить броню такой женщины будет очень сложно, или лучше сказать — невозможно. Тем более Гермиона не знала о важном факте: у миссис Лестрейндж были свои планы на сына. Она уже подобрала ему невесту — с титулом и круглой суммой на счету, а Гермиона сбила все карты. Так что миссис Лестрейндж ещё заочно, до встречи с юной невестой сына, уже терпеть её не могла всем своим холодным и расчётливым сердцем. Гермиона, конечно, догадывалась, что её появление вряд ли вызовет восторг, но истинного масштаба катастрофы даже не представляла.
Эта высокая, худощавая женщина с тёмно-каштановыми волосами, не знающими ни одного седого волоса, с острым носом и орлиным взглядом, который за секунду считывал, чего стоит человек (правда, не всегда правильно: часто её оценка была поверхностной, впрочем как и она сама в глубине души), встретила их на крыльце вместе с прислугой — повар, три горничные, садовник. Прислуга стояла ровными рядами, будто на смотру, и Гермиона на мгновение почувствовала себя не гостьей, а инспекцией, которую встречают по уставу. Воздух на крыльце казался плотным, почти осязаемым, в нём смешивались запахи старого камня, весенней сырости и дорогого, но приторного парфюма.
Миссис Лестрейндж старалась казаться умной, начитанной, образованной. Но всё это сводилось к формальностям и холодности, как и само место проживания. Она не умела развлекаться, разучилась искренне смеяться, забыла, что любовь — это не контроль. Гермиона почувствовала через стекло автомобиля: в том, как та стояла — прямая, как струна, с идеально прямой спиной и чуть приподнятым подбородком, — было что-то музейное, экспонатное, будто перед ней была не живая женщина, а восковая фигура, изображающая аристократку. И от этого зрелища у Гермионы сжалось горло: искренности в этом доме, кажется, выветрились лет тридцать назад вместе с последним настоящим смехом.
Миссис Лестрейндж недовольно сжала губы в тонкую полоску, когда заметила, как Гермиона сама вышла из машины. Этот жест — быстрое, почти неуловимое движение губ — Гермиона уловила краем глаза, и у неё внутри всё оборвалось. Но как только взгляд девушки устремился на крыльцо, женщина натянула свою дежурную улыбку, скрывающую мысли, — трудно было сказать, тебе здесь искренне рады или нет. Только холодок, пробежавший по спине Гермионы, подсказывал правильный ответ. Правда, девушка ещё лелеяла надежду завоевать доверие этой немолодой леди: она единственный оставшийся в живых родитель её будущего супруга, тем более Гермиона собиралась стать частью их семьи. Надежда эта была тонкой, как паутина, и такая же непрочная.
Миссис Лестрейндж с несвойственной для неё теплотой обняла сына — Гермиона заметила, как на миг лицо женщины смягчилось, став почти человеческим, — и неохотно протянула руку Гермионе. Рука повисла в воздухе ровно на секунду дольше, чем нужно, и в этой паузе Гермиона прочла всё: сомнение, брезгливость и холодное «ты мне никто».
— Приятно познакомиться, — сказала Гермиона, сжимая тонкую, почти скелетную руку с идеально ухоженными ногтями. Гермиона почувствовала, как её собственная ладонь мгновенно вспотела от волнения, и она поспешно убрала руку, боясь, что это заметят.
— Прошу в дом, — ответила мать Родольфуса и развернулась. Каблуки звонко цокнули по каменным ступеням.
Роди извиняюще улыбнулся своей невесте и пожал плечом, показывая: «не бери в голову». Однако это не помогло. Гермиона стояла на пороге, чувствуя, как запах старого дерева, воска и чего-то затхлого ударяет в нос, и понимала, что этот дом никогда не станет ей родным.
