Нам всегда суждено было сгореть дотла вместе

Он предложил мне стать его девушкой в ливень, когда мы полностью промокли. Вода тогда хлестала по лицу, одежда тяжелыми складками липла к телу, а с волос за шиворот текли ледяные струи. У Ён стоял прямо передо мной, упрямый, со взъерошенными мокрыми прядями, и абсолютно невозмутимо смотрел прямо в глаза. Он не стал разыгрывать романтическую сцену, не мялся и не ждал. Просто шагнул вплотную, перехватил мое запястье своими ледяными от сырости пальцами и глухо произнес: «С этого дня ты моя девушка». Это не было вопросом, в его голосе не было и капли сомнения. Он просто поставил меня перед фактом — отныне я его, и это не подлежало обсуждению. Его характер никогда не был простым, но в наших отношениях всегда было так много скрытой, понятной только мне заботы. На прогулках У Ён никогда не держал меня за руку напоказ, но всегда аккуратно перетягивал меня на безопасную сторону тротуара, подальше от проезжающих машин. В толпе его ладонь неизменно ложилась мне на затылок или собственнически сжимала плечо, уверенно направляя за собой, чтобы я не потерялась. Он замечал каждую мелочь. Стоило мне просто зябко повести плечами на вечернем ветру, как на меня тут же ложилась его куртка, пахнущая его парфюмом, а сам он делал вид, что ему не холодно. Если я засыпала за учебой, он молча забирал у меня из рук тетради, выключал верхний свет и укрывал пледом, стараясь даже не дышать, чтобы не растревожить мой сон. Мы обожали часами бродить по полупустым вечерним улочкам, заходить в круглосуточные маркеты за холодным кофе и делить одну порцию рамена на двоих. Нам не нужно было заполнять тишину пустыми разговорами — У Ёну хватало простого факта моего присутствия рядом.  Конечно, мы ругались. Из-за его скрытности наши ссоры чаще всего превращались в ледяную, удушающую тишину, когда он замыкался в себе и смотрел колючим взглядом. Но долго выдерживать это он не мог. Мы всегда мирились одинаково: У Ён просто подходил со спины, резко и до боли крепко притягивал меня к себе, утыкаясь носом в мою шею. По тому, как сильно его пальцы сжимали ткань моей кофты, я понимала всё без слов — это было его безмолвное, упрямое извинение. В наши редкие моменты абсолютного покоя, когда весь мир за дверью переставал существовать, он становился удивительно мягким. В ленивые выходные мы могли часами не вылезать из постели. У Ён молча перебирал мои волосы, лениво наматывая пряди на пальцы, или бережно очерчивал подушечками пальцев мои ключицы, будто запоминал каждую линию. В такие минуты на его лице появлялась та самая редкая, искренняя, которую не видел больше никто в мире. Мы просто растворялись в ощущении тепла и безопасности, полностью наслаждаясь друг другом и тем уютным миром, который построили вдвоем. Я любила его до дрожи в костях, принимая со всеми его демонами, шрамами и этой тяжелой, тишиной. Для меня не существовало никого, кроме него; его редкий смех был моей главной наградой, а в его объятиях я чувствовала себя в абсолютной, монолитной безопасности. И я знала — видела по каждому его действию, что он любил меня так же сильно, отчаянно и глубоко, как умел только он один. У Ён не умел красиво говорить о чувствах, но его любовь была впечатана в то, как он заслонял меня от всего мира, как жадно впивался в мои губы после долгой разлуки, словно не мог надышаться, и как бережно, почти благоговейно прижимал к себе по ночам, будто я была его самым хрупким и ценным сокровищем. Мы были единым целым, и я верила, что эту связь невозможно разорвать. Но всё разбилось в одночасье. Мир, который мы строили по кирпичикам, схлопнулся и исчез, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Сейчас я сижу в леденящей тишине комнаты, руки крупно дрожат, а из глаз сами собой катятся слезы абсолютного, глухого неверия. Я смотрю на светящийся экран телефона, где по кругу крутится видео, и чувствую, как внутри меня заживо выжигают всё живое. На этих кадрах Кан У Ён — мой У Ён обнимает другую девушку, а потом целует. Он смотрит на нее тем самым особенным, упрямым взглядом и так же собственнически притягивает к себе за плечо, пряча от проезжающих машин. Каждая знакомая до боли деталь его куртки, его рук, его движений бьет наотмашь. Смотря на то, как он растворяется в ком-то чужом, я с хриплым вздохом ловлю осознание, которое режет изнутри: нашей идеальной сказки никогда не существовало. Ложью было всё. И в эту секунду, задыхаясь от боли, я отчетливо понимаю, что никакого «нас» на самом деле не было. Прошли часы, но легче не стало — меня просто затапливало отчаянием. Я плачу уже так долго, что слез почти не осталось, а грудную клетку стянуло мертвой хваткой. Воздуха резко перестало хватать. Я пытаюсь сделать глубокий вдох, но легкие будто заблокированы, и я судорожно, с хрипом хватаю ртом ледяной воздух комнаты, начиная по-настоящему задыхаться. От нехватки кислорода голова кружится так сильно, что стены вокруг начинают плыть, а к горлу подступает удушливая тошнота. Меня накрывает дикий, животный страх, от которого руки бьет крупная, неуправляемая дрожь. Пальцы сводит судорогой, и я до боли впиваюсь ногтями в собственные ладони, просто чтобы не потерять сознание. Это состояние полной безысходности парализует. Я сижу на полу среди обломков своего разрушенного мира, задыхаюсь от паники и абсолютно не понимаю, как остановить эту выжигающую изнутри боль и как сделать следующий вдох. Прошел еще час, затем второй, четвертый. Время давно перевалило за полночь, и в комнате воцарилась тяжелая, глухая тишина. Слез больше не было — они просто выгорели, оставив после себя пустыню, но дышать все равно было трудно, грудь до сих пор сдавливало невидимым обручем. В дверь негромко постучали. Звук разрезал тишину, но я никак не отреагировала, оставаясь сидеть неподвижной тенью. Раздался тихий скрежет, и У Ён открыл дверь своим ключом. Свет в квартире не горел, а он и не стал его включать — видимо, решил, что я уже давно сплю. Щелкнул выключатель, и комнату залил слабый, рассеянный свет ночника, который почти не освещал пространство, оставляя углы тонуть в густых тенях. Именно тогда У Ён заметил меня — неподвижную, свернувшуюся прямо на холодном полу. Шаги послышались мгновенно. Он тут же опустился рядом, его тяжелый силуэт заслонил собой тусклый свет, а на мое плечо легла знакомая, теплая ладонь. — Эй, ты чего здесь? — в его голосе проскользнуло редкое, скрытое беспокойство. Он чуть наклонился, пытаясь заглянуть мне в лицо, и негромко спросил: — Тебе плохо? Что случилось? Я не ответила. Не шевельнулась и не издала ни звука, продолжая безразлично смотреть в одну точку перед собой. Он всё еще держал руку на моем плече, поглаживая большим пальцем через ткань кофты — привычный, успокаивающий жест, от которого сейчас меня едва не вывернуло наизнанку. У Ён сидел в этой полутьме совсем близко, всматриваясь в мою тишину, и даже не подозревал, что я уже всё знаю. У Ён мягко, но настойчиво потянул меня на себя, заставляя подняться с холодного пола, и крепко обнял, прижимая к своей груди. Его руки кольцом сомкнулись вокруг моих плеч, даря то самое привычное, монолитное тепло, в котором я всегда спасалась от любых бед. Он уткнулся носом в мои волосы и глухо, успокаивающе зашептал в темноту: — Эй, ты чего... Ты же моя любимая, ну. Всё хорошо. Ты можешь мне всё рассказать, слышишь? Что бы ни случилось, я здесь. От этих слов, когда-то таких спасительных, внутри всё перевернулось от дикой боли. Собрав последние силы, я отстранилась и посмотрела прямо на него. Глаза жгло, голос осип, но я отчетливо произнесла: — Скажи мне правду. У Ён замер. Его взгляд, только что полный мягкого беспокойства, мгновенно изменился. Я буквально физически почувствовала момент, когда до него дошло осознание. В его глазах промелькнула редкая для него вспышка растерянности и глухого, затаенного страха. Он всё понял. Понял, что его идеальный секрет перестал быть секретом. Но он ничего не ответил, продолжая молча смотреть на меня, и эта его тяжелая тишина резала без ножа. В этот момент внутри меня кричала отчаянная, безумная надежда. Мне так хотелось, чтобы он сейчас рассмеялся, обнял меня еще крепче и сказал, что это дурацкий фейк, глупый розыгрыш, что нас просто хотят рассорить враги или завистники. Я была готова поверить в любую, даже самую абсурдную ложь, лишь бы этот кошмар закончился. Но У Ён не стал лгать. Он медленно отвел взгляд, не выдержав моего напора, убрал руки и молча встал с пола, отстраняясь от меня и увеличивая расстояние между нами. Эта его капитуляция, это трусливое нежелание смотреть в лицо содеянному ударило сильнее любого признания. — ...И скажи, что ты не изменял мне, — сорвавшимся шепотом полетело ему в спину. В комнате повисла удушающая, ледяная тишина. У Ён стоял спиной ко мне, напряженный как струна, скрывая свое лицо в густых тенях ночника, а внутри меня в эту секунду с оглушительным треском умирала последняя надежда. У Ён медленно обернулся и посмотрел на меня. В полумраке комнаты его лицо казалось высеченным из камня, а взгляд — темным, тяжелым и абсолютно непроницаемым. В нем не было ни попытки оправдаться, ни привычной холодности, с которой он обычно смотрел на весь остальной мир. Это был взгляд человека, которого поймали у самого края пропасти, и теперь он просто молча ждал неизбежного падения. Меня выворачивало наизнанку от этой его тишины. Каждая секунда молчания капала на сердце раскаленным свинцом, выжигая остатки кислорода в легких. — Скажи… — мой голос сорвался на едва слышный, умоляющий шепот. Внутри меня в этот момент происходила страшная, безумная борьба. Я отчаянно, до боли в побелевших пальцах, хотела ухватиться за разбитую иллюзию нашего счастья. Мне до безумия нужно было, чтобы всё это оказалость страшным сном, нелепой ошибкой, чужой грязной игрой. Внутри кричала глупая, детская надежда: «Пожалуйста, соври мне. Скажи, что любишь только меня. Защити меня от этой правды, как всегда защищал от всего мира». Я была готова принять любую его ложь, закрыть глаза на очевидное, выстроить эту стену доверия заново — только бы не терять его. Только бы он доказал, что его любовь ко мне была настоящей. Но У Ён продолжал просто смотреть на меня. Ни единого слова не сорвалось с его губ. В его глазах я видела глухую, давящую вину и вместе с тем — страшную, беспощадную честность. Он слишком хорошо меня знал и слишком сильно уважал, чтобы опускаться до жалких оправданий. Его молчание было громче любого признания. Он не отрицал. Не успокаивал. Он просто смотрел, позволяя этой ледяной реальности окончательно похоронить нас обоих под обломками. — Всё, что ты видела, — это правда, — глухо произнес У Ён, и его голос прозвучал в тишине комнаты как сухой выстрел в упор. И в эту секунду мир окончательно перестал существовать. Стены не рухнули, потолок не обвалился, но внутри меня всё просто перестало дышать, двигаться и жить. Время замерло, превращаясь в ледяную, звенящую точку. У Ён не стал подходить ближе. Он медленно запустил руку в карман куртки, достал пачку, чиркнул зажигалкой и закурил прямо посреди комнаты. Огонек на конце сигареты вспыхнул тусклым багровым отсветом, и в полумраке поплыл тяжелый, сизый дым. Он никогда не курил в квартире, всегда выходил на балкон, уважая мои привычки. Но сейчас все правила и границы были стерты. Он затягивался глубоко, пряча взгляд за серой дымкой, словно это была его единственная защита от меня. — Когда? — мой собственный голос показался мне чужим, мертвым и бесцветным. Я подняла на него глаза, в которых не осталось ничего, кроме выжженной пустыни. — Когда ты понял, что больше меня не любишь? — Нет, — его голос сорвался, в нем впервые прорезалась глухая, дикая боль. Он сделал быстрый шаг ко мне, на ходу зло и наотмашь швырнув тлеющую сигарету в сторону. Окурок отлетел к стене, упав на пол прямо у тяжелой, сухой ткани штор. У Ён даже не заметил этого, он схватил меня за плечи — жестко, отчаянно, так, как умел только он, когда терял контроль. Его маска невозмутимости окончательно треснула. — Нет, слышишь? Я люблю тебя. Правда сильно люблю. Это всё было… это было ебанной ошибкой, слышишь меня?! Глупостью, которая ничего не значит! Он говорил это, а его пальцы судорожно сжимали ткань моей кофты, точь-в-точь как тогда, когда мы мирились после глупых ссор. Он смотрел на меня с той самой отчаянной упрямостью, готовый драться со всем миром за то, что считал своим. Но внутри меня больше ничего не откликалось. Его слова долетали до меня как сквозь толщу воды. Я смотрела на его искаженное болью лицо и понимала, что больше не верю. Ни единому его слову, ни единому жесту, ни этой запоздалой, удушающей заботе. Вдруг по комнате пополз резкий, едкий запах гари. Ткань шторы у пола беззвучно вспыхнула, и тонкий язычок пламени стремительно, с голодным шуршанием побежал вверх, пожирая материю. Огонь мгновенно перекинулся на обои, отбрасывая на стены безумные, пляшущие багровые тени. Комнату начало быстро затягивать густым, черным дымом. У Ён резко обернулся на треск, его глаза расширились от шока, и он попытался загородить меня собой от подступающего жара, дернуть к выходу из полыхающей квартиры. Но я даже не двинулась с места. Я смотрела на то, как огонь сжигает наше общее прошлое, наши вещи, стены, которые нас прятали, и на губах появилась горькая, пустая улыбка. Всё, что связывало нас, прямо сейчас превращалось в настоящий пепел. Наш мир сгорал дотла, и мне было абсолютно всё равно. А вместе с нашем миром сгорели мы. Нам всегда суждено было сгореть дотла вместе.