А горы шепчут любовь

На Кавказе, где земля помнит кровь вековых обид, а горы возносятся к небесам, любовь всегда была испытанием — и часто трагедией. Седой старик, что сидел перед своим домом на лавочке, вдруг замолчал, заметив вдали свою внучку. — Эй, Малика, къызым (дочка), иди сюда, видишь, детвора да молодёжь собралась, ты тоже послушаешь с ними. — Старик мягко улыбнулся внучке, да почесал бороду. Взрослея, его внученька становилась всё красивее. С конца улицы шла девушка в длинном платье, на голове платок поверх собранных в хвост волос, как и подобает на Кавказе. Подойдя ближе и осмотрев толпу, что вновь собиралась возле их дома, та мягко улыбнулась. — Аття (дедушка), снова развлекаешь миллетны (народ) своей историей о Тамире и Ашхане. — Девушка присела рядом, прижимаясь к тёплому плечу дедушки. — Местные легенды полны историй о влюблённых, которых разлучали запреты, сословные различия и воля отцов. Почему бы и не рассказать? Над ущельем, где река Терек резала скалы, словно кинжал, стояли две башни. Каменные, седые от вековых ветров, они глядели друг на друга сквозь туман и снежную крупу, как два сердца, запертых в разных грудях. Старожилы шептали, что башни эти не для обороны сложены и не для дозора — их воздвигли в память о тех, кто посмел полюбить вопреки крови. Над ущельем, где река Терек резала скалы, словно кинжал, стояли две башни. Каменные, седые от вековых ветров, они глядели друг на друга сквозь туман и снежную крупу, как два сердца, запертых в разных грудях. Старожилы шептали, что башни эти не для обороны сложены и не для дозора — их воздвигли в память о тех, кто посмел полюбить вопреки крови. Говорят, было это так. В те времена, когда горы были моложе, а люди — горячее, жили два рода — Чоны и Кимы. Их разделяла не только река, но и старая вражда, тянувшаяся от прадедов. Они не садились за один стол, не пили из одного родника, не женились и не дружили. Детям запрещали даже смотреть в сторону чужого аула, и каждый камень на тропе помнил следы пуль и слёзы матерей. Но случилось так, что у Чона Алихана родился сын — черноглазый, молчаливый альфа, с упрямым изгибом бровей, названный в честь деда Ашхан (Чонгук). А у Кима Тимура — другой, с золотыми искрами в улыбке и ветром в крови, нежный омега Тамир (Тэхён). Они росли по разные стороны ущелья и не знали друг о друге ничего. — Ашхан, Ашхан, поди сюда, разговор есть с тобой. Суровый мужчина с гордой осанкой, но с тёплым взглядом сидел за столом. Глава семьи, человек, которого почитают все в доме. — Да, отец, иду, — откликнулся Ашхан, отставляя в сторону нож, которым чистил яблоко. Он вошёл в большую горницу, где за тяжёлым дубовым столом сидел его отец, глава рода — Алихан. Тот даже не обернулся, когда сын шагнул через порог, только поднёс к губам чашу с горячим чаем, и пар на миг скрыл его суровое лицо. — Садись, — коротко бросил Алихан, указывая на лавку напротив. Ашхан опустился на грубое дерево, чувствуя, как отцовские руки — большие, жилистые, помнящие тяжесть меча — сжимают чашу, словно она была горлом врага. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском очага и далёким шумом Терека за окном. — Сын, — начал отец, наконец поднимая на него глаза. Взгляд Алихана был тёплым, но внутри него прятался камень, который никогда не давал спуску. — Ты уже не мальчик. В твои годы я уже держал в руках и саблю, и ребёнка — твоего старшего брата, который, увы, не дожил до зимы. Род Чонов нуждается в продолжении. Я говорю тебе: пришла пора жениться. Ашхан почувствовал, как внутри всё сжалось. Он уставился в узор скатерти, где алым по белому были вышиты родовые знаки — солнце и меч. — Отец, — тихо сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — думаю, всё же мне ещё рано. Я хочу увидеть горы за перевалом, побывать в долинах, где ветер пахнет морем... Зачем связывать себя узами, когда душа ещё ищет? Алихан усмехнулся — невесело, как рычат старые волки, чувствуя добычу. — Рано, говоришь? — он поставил чашу на стол, и дерево глухо загудело. — Твоя мать в твоём возрасте уже двоих родила. А ты, видишь ли, ищешь ветер. Я глава этой семьи, Ашхан, и я говорю тебе: не перечь мне, послушай мудрого отца, что живёт не первый день. Через месяц мы пошлём сватов к дочери Ахмеда из соседнего аула. Зарина хороша собой, работяща, и род её достоин уважения. Готовь себя к этому. Ашхан медленно поднялся, и в его груди забурлило то самое горское пламя, которое не умеет сгибаться. — Отец, я выйду, пройдусь к ручью, — сказал он ровно, но в голосе звенела сталь. — Мне нужно подышать. Не дожидаясь ответа, он развернулся и шагнул к выходу, слыша за спиной тяжёлый вздох Алихана, но тот не стал окликать сына — знал, что в такие минуты лучше оставить его наедине с собой. (девушка моя — таймураз дзускаев) Тропа вниз, к Тереку, была выбита в скале сотнями лет. Ашхан шёл быстро, почти бежал, срывая с кустов редкие капли росы, и только когда вода зашумела совсем близко, он остановился и глубоко вздохнул. Холодный горный воздух хлынул в лёгкие, остужая гнев. Он подошёл к самому берегу, где камни были отполированы водой до блеска, и опустился на корточки, глядя на пенную стремнину, которая несла свои воды к неведомым землям. Река здесь была широка, но неглубока, и сквозь прозрачную толщу можно было видеть разноцветную гальку. Где-то вдали звенела птица, и тени облаков медленно плыли по воде, как белые корабли. Ашхан провёл рукой по поверхности, чувствуя ледяное прикосновение, и вдруг замер. На той стороне, где берег был пологим и порос густой травой, стояла фигура. Он не сразу понял, что видит, но сердце уже пропустило удар — так ярко было пятно на фоне серых скал. Юноша. Стройный, как молодая ива. Он был одет в длинную тунику из тёмного льна с длинными рукавами, что полностью скрывали руки. Вместо пояса — простой шнурок, завязанный на боку. На ногах — мягкие кожаные сапоги, а широкие брюки, заправленные в них, чуть колыхались от ветра. Но самое удивительное было на голове: густые волосы цвета воронова крыла были заплетены в две аккуратные косы, что спускались по обе стороны от лица, и поверх них — белый платок, завязанный узлом на затылке, как носят в этих краях девушки, но на юноше он сидел с какой-то особенной гордостью. Юноша стоял на мелководье, держа в руках глиняный кувшин, и медленно набирал воду, немного его наклонив. Его движения были плавными, почти танцевальными; он придерживал подол туники, чтобы не замочить, и ветер играл с концами платка, открывая высокий лоб и тонкую линию скул. Ашхан не мог отвести взгляд. Ему казалось, что время остановилось, что река перестала течь, а ветер затих, чтобы не спугнуть это видение. Он видел его только вполоборота, но даже так угадывал в чертах лица что-то невероятно родное, хотя видел впервые. Юноша вдруг поднял глаза — и их взгляды встретились сквозь реку. Вода между ними звенела, искрилась, будто сама земля разделяла их, проверяя на прочность. На одно мгновение Ашхану показалось, что он тонет, что холодная вода заливает грудь, и он не может дышать — потому что в глазах незнакомца он увидел ответный свет. Тревожный, испуганный, но тёплый. А потом юноша, словно опомнившись, быстро поднял кувшин, прижал его к груди и, не оглядываясь, побежал вверх по тропе, скрываясь за поворотом скалы. Только белый платок мелькнул на миг над кустами, и всё исчезло. Ашхан остался стоять на берегу, чувствуя, как в груди бьётся что-то большее, чем сердце. Он знал, что не сможет забыть эти две косы и этот взгляд. И он знал, что, кто бы ни был тот юноша, он — с той стороны реки, где живут Кимы. Враги. Но река, шумящая у его ног, вдруг заговорила тихо и настойчиво: — Иди. Найди. Узнай. Забери. И Чонгук, не зная, что его ждёт, дал себе обещание — вернуться сюда снова. И снова. Пока не увидит его ещё раз. Вернувшись домой поздно вечером, Ашхан молча прошёл мимо родителей в свою комнату и лёг на кровать. Из его головы не выходил тот самый прекрасный юноша, которого он встретил у ручья. Единственное, что его сильно волновало, так это то, что парень находился по ту сторону ручья. А значит, он был врагом для него и всей его семьи. Он не может пойти и попросить его руки, как положено обычаям, а значит, и парень тоже не станет его. Утро встретило Ашхана серым, безнадёжным светом, пробивающимся сквозь щели в ставнях. Он не сомкнул глаз ни на минуту: образ прекрасного юноши с гордым взглядом и печальной улыбкой стоял перед ним, стоило только закрыть веки. Работа по выпасу овец, обычно приносившая ему умиротворение, сегодня казалась невыносимой пыткой. Каждый шорох травы, каждый плеск воды вдалеке заставлял его сердце биться быстрее — ему чудилось, что он снова увидит того парня. Но ручей был пуст. А на той стороне стояла лишь звенящая тишина. Закончив с овцами ещё до полудня, Ашхан, не в силах терпеть гнетущее одиночество своих мыслей, направился к дому Юсуфа. Тот жил на окраине, в небольшом доме, и всегда был его главным советчиком. Зайдя во двор, Ашхан застал Юсуфа за починкой старого седла. Тот поднял на друга вопросительный взгляд, но, увидев его осунувшееся, бледное лицо, тут же отложил работу. — Что стряслось? На тебе лица нет, Ашхан, — нахмурился Юсуф, пододвигая табурет. — Воды хочешь? Ашхан тяжело опустился на табурет и, запинаясь, начал рассказ. Голос его то срывался на шёпот, то наполнялся странным, почти благоговейным трепетом, когда он описывал глаза незнакомца, его тонкие руки, изящную линию шеи и то, как солнечные лучи играли в его чёрных волосах. Он говорил о том, как их взгляды встретились, и как мир перестал существовать, оставив лишь их двоих. Юсуф слушал молча, его лицо становилось всё мрачнее. Когда Ашхан умолк, мечтательно уставившись в одну точку, Юсуф резко схватил его за плечо, встряхнул и прорычал: — Ты что? В своём ли ты уме, брат?! Очнись, Ашхан! — Что? — опешил тот. — Ты хоть понял, где ты его встретил? По ту сторону ручья! Это земли Кара-Берди, самого рода Кимов! — Юсуф говорил сдавленным, испуганным шёпотом, как будто стены могли их подслушать. — Они наши враги, Ашхан! На их руках кровь наших предков! Этот «прекрасный юноша» — сын их главы! Ты хоть понимаешь, что он — наследник того, кто убил твоего дядю? Ашхан побледнел. Он всё это знал, но, окутанный дурманом встречи, он предпочёл забыть. Юсуф сжал его плечи с такой силой, что пальцы впились в кожу. — Забудь о нём! Слышишь меня?! Даже не думай больше возвращаться к тому ручью! Если кто-то узнает, что ты, сын нашего рода, тоскуешь по врагу, тебя проклянут собственные братья! Выгонят из аула! Ты погубишь и себя, и свою семью. Забудь его, Ашхан. Это просто безумие. Он не твой. И никогда твоим не будет. Слова Юсуфа били больнее кинжала. Чонгук сидел, опустив голову, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Глупая, несбыточная надежда, теплившаяся в груди, рассыпалась в прах. Он кивнул, чувствуя, как внутри него что-то безвозвратно ломается. (Makichn — позови меня родная) За много миль отсюда, в доме, выстроенном из тёсаного камня, Тамир, или как его называли близкие — Тэхён, сидел на краю своей кровати и смотрел в стену. Он был так взбудоражен встречей, что даже не притронулся к ужину. Мать, женщина с печальными, мудрыми глазами, заметив его странное состояние, села рядом и мягко погладила его по голове. — Что с тобой, о балам (дитя моё)? Ты сам не свой сегодня. Ты бродил у ручья до вечера. Не случилось ли чего? Тамир вздрогнул, но слова полились из него потоком. Он рассказывал о юноше, которого встретил, о его сильных руках, загорелой коже, тёплом взгляде, который, казалось, согрел его до самых костей. Он говорил с такой искренней, детской радостью, что сердце матери сжалось. Она хорошо знала, где проходил её сын. И когда он упомянул ручей и то, что парень стоял на «той» стороне, лицо её мгновенно окаменело. Она крепко взяла его за руки, привлекая к себе, и заглянула в глаза. — Тэхён, сынок, послушай меня. То, что ты чувствуешь, — прекрасно, но это смертельный яд. Ты знаешь, кто живёт за ручьём. Это враги, которые уже много лет проливают кровь наших людей. Твой отец, да продлятся его дни, и шагу не ступит на их земли без оружия. — Но, мама, он... он другой, — прошептал Тэхён, чувствуя, как у него подкашиваются колени от её сурового тона. — Он не злой. — Сын мой, мир не делится на «злых» и «добрых» по одному взгляду, — покачала головой мать. — Если твой отец узнает, что ты мечтаешь о юноше с того берега... — она сглотнула ком в горле, — он придёт в ярость. Он способен заточить тебя в башне до конца дней, чтобы уберечь честь семьи. Или, того хуже, он может потребовать, чтобы ты доказал свою верность, пойдя на них войной. Ты же не хочешь этого, правда? Ты не хочешь, чтобы из-за твоей прихоти пострадали невинные? Тэхён чувствовал себя маленьким, беспомощным мальчиком. Он уткнулся лицом в плечо матери, чтобы она не видела его слёз. Всё, что он испытал сегодня у ручья, казалось ему самым настоящим, единственным верным чувством в жизни. Но стены его дома, суровый закон отца и долг перед родом — всё это было слишком тяжело. Слишком реально. — Забудь о нём, мой хороший, — прошептала мать, целуя его в макушку. — Отпусти. Это принесёт тебе только горе. Ты ещё встретишь свою любовь, но она будет на нашей стороне. Так нужно. Так будет правильно. Тэхён лёг, укутавшись с головой в одеяло, и зажмурился, пытаясь остановить поток слёз. В его голове, назло материнскому «забудь», пульсировала одна-единственная мысль: «Но как я могу его забыть, если моё сердце осталось там, на том берегу?» Он знал, что больше не пойдёт к ручью. Но он также знал, что этот образ, этот прекрасный враг, отныне останется с ним навсегда, как тайная, непозволительная драгоценность, спрятанная в самой глубине души. Чонгук вернулся в отчий дом, когда солнце уже клонилось к закату. Он вошёл в комнату, на ходу сбрасывая с плеч тяжёлую бурку, и сразу направился к стене, где на деревянных крючьях висело охотничье снаряжение. Пальцы сами потянулись к точильному камню — старому, отполированному до блеска, который помнил ещё дедовы руки. Он сел на низкую скамью, положил перед собой длинный охотничий нож и принялся водить лезвием по камню. Металл пел тонко и зло, высекая редкие искры, но мысли Чонгука были далеки от завтрашней охоты. Перед глазами всё стоял тот миг — белый платок, две косы, тёплый испуганный взгляд и река, разделяющая их. — Что со мной? — прошептал он в пустоту, и нож в его руке дрогнул. Острое лезвие чиркнуло по пальцу, и на камне выступила алая капля. Чонгук посмотрел на кровь и вдруг усмехнулся, горько и отчаянно. — Даже сталь против меня, если я не рядом с тобой... Он отложил нож, поднялся и, не сказав ни слова ни матери, ни отцу, снова вышел за порог. Тропа к реке теперь была выбита в его сердце так же чётко, как в скале. Он почти бежал, не чувствуя ветра, не замечая, как звёзды уже начали зажигаться над головой. Утро Тэхена началось с запаха свежего хлеба и топлёного молока. Он стоял у очага в просторной кухне, помешивая в казане густую похлёбку, и старался не смотреть в сторону окна, за которым серебрился Терек. Но взгляд то и дело возвращался к воде, к тому месту, где вчера он видел его. Незнакомца с тёмными, как ночь, глазами. — Тамир, ты слышишь меня? — голос матери, сухой и строгий, разорвал его грёзы. — Принеси дров, воды набери к вечеру. И не смей шататься к реке, слышишь? Вечером твой двоюродный брат Черем (Чимин) должен приехать. Будь дома. — Да, мама, — кивнул Тэхен, пряча улыбку. — Я только схожу за водой. Он быстро накинул на голову белый платок и ещё один положил в карман, тот самый, что подарила ему бабушка, с вышитыми по краям тонкими узорами, — заправил концы кос за уши, взял кувшин и выскользнул за дверь, пока мать отвернулась к очагу. Сердце билось где-то в горле, когда он спускался по знакомой тропе к воде. Вечерний воздух был прозрачен и колюч, как горный хрусталь. Он остановился на своём берегу, опустил кувшин в струю и вдруг замер, услышав голос — тихий, глубокий, текучий, как сама река. — О если бы я знал, что существует что-то прекраснее тебя, айим... — голос дрогнул, и Тэхен почувствовал, как его щёки вспыхнули огнём. — Я бы не прекращал поиски твои. Я был слеп, пока не встретил тебя. Прошу, не бойся... назови своё имя. Тэхен медленно поднял глаза. Там, на противоположном берегу, стоял он — тот самый незнакомец. Теперь Чонгук был ближе, чем вчера, почти у самой воды, и Тэхен мог разглядеть его лицо: суровые, но красивые черты, прямой нос, твёрдую линию губ и глаза — глубокие, тёплые, в которых плескалась та же тоска, что и в груди самого Тэхена. — Моё имя... — Тэхен запнулся, чувствуя, как кувшин в руках становится тяжёлым. — Тамир. Меня зовут Тамир. А вы? — Имя, данное мне родителями, — Чонгук шагнул ещё ближе к воде, и холодные брызги оседали на его сапогах, — Чонгук. Но все называют Ашхан. Тэхен почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он знал этот обычай — настоящее имя, данное при рождении, открывают только самым близким. Только тому, кому доверяют судьбу. Только мужу. Краска залила его лицо, шею, даже кончики ушей, и он едва нашёл в себе силы выдохнуть: — Вы... почему говорите своё имя мне? Я вам никто. Я ваш враг. Чонгук улыбнулся, и в этой улыбке было столько нежности, что Тэхену показалось, будто сама река перестала шуметь. — Луна моя, — прошептал Чонгук, и голос его сорвался на хрип. — При виде тебя сердце замирает. Как я могу противиться воле бога, если он привёл меня к тебе? Тэхен хотел ответить, но вдруг услышал за спиной шаги. Резкие, тяжёлые. Кто-то спускался по тропе, и знакомый голос окликнул его: — Тамир? Ты где? Тётя сказала, ты пошёл за водой, а тебя нет уже час! Тэхен обернулся и увидел Чимина — своего двоюродного брата, который стоял на вершине склона, прищурившись, и смотрел вниз. Тэхен снова повернулся к реке и быстро-быстро заговорил, почти шёпотом: — Мне нужно уходить. Меня ищут. Но... возьмите. — Он сунул руку в карман, вытащил белый платок, сжал его в ладони и, размахнувшись, перебросил через реку. Платок, лёгкий, как птица, перелетел через струю и упал прямо в руки ошеломлённому Чонгуку. — Он ваш. Это моё вам обещание. И Тэхен, не оглядываясь, побежал вверх по склону. Чимин встретил его у поворота, схватил за плечо: — С кем ты там говорил? Я видел фигуру на той стороне. Тамир, это был кто-то из Чонов?! — Это был... — Тэхен перевёл дыхание, и слёзы вдруг брызнули из его глаз, горячие и солёные. — Это был он, Чимин. Тот, о ком я думал всю ночь. Я не знаю, как это случилось, но я... я люблю его. Меня к нему так тянет, не могу, Черем, без него, не могу. Чимин выругался сквозь зубы, провёл рукой по лицу, потом крепко обнял брата и прошептал: — Ты понимаешь, что это война? Что отец убьёт тебя, если узнает? А дед — его своими руками задушит? — Понимаю, — ответил Тэхен, уткнувшись носом в плечо брата. — Но я не могу дышать без него. Чимин, я умру, если его не увижу снова. Чимин молчал долго, глядя в небо, где уже зажглись первые звёзды. Потом вздохнул — тяжело, словно воин, признающий поражение. — Будь по-твоему. Но будь осторожен. Я помогу, если смогу. Только не делай глупостей. — Чонгук вернулся в свой дом, когда луна уже стояла высоко. Он прошёл в свою комнату, зажёг свечу и, достав из кармана белый платок, долго смотрел на него. Он прижал его к груди и чувствовал, как тонкая ткань пахнет чем-то родным — травами, молоком, домом и теплом. Он сжал его в кулаке и дал себе клятву — тихую, страшную, непреклонную. — Я заберу тебя, луна моя. Клянусь горами и Тереком. Ты будешь моим. Я приду за тобой. Он спрятал платок за пазуху, на сердце, и, развернувшись, направился не домой, а в сторону соседнего дома, где жил его старый друг Юсуф — единственный, кто знал тайны обхода горных троп и кто никогда не боялся бросать вызов старым законам. Юсуф (Юнги) встретил его у ворот, молча выслушал, а когда Чонгук закончил, усмехнулся и хлопнул его по плечу: — Ты, как я погляжу, решил перевернуть весь Кавказ ради этого омеги? — Если понадобится, — ответил Чонгук, и голос его был твёрже камня. — Я выкраду его. Мы уйдём в горы, к перевалам, где никто не найдёт нас. Нужно только, чтобы он сам сказал «да». Чтобы его сердце выбрало меня добровольно. Юсуф задумался, потом кивнул: — Я с тобой. До конца. Даже если это приведёт к войне между нашими аулами. Ты знаешь, я не оставлю брата в беде. Готовься. Я проложу тропу через Терек выше по течению — там, где брод. А ты жди знака. Чонгук сжал в кулаке белый платок, и впервые за долгие годы улыбнулся — не сдержанно, не по обычаю, а широко, свободно, как в детстве, когда он ещё не знал, что такое вражда. — Подожди, луна моя, — прошептал он, глядя в сторону реки. — Я иду. Пять дней прошло, как вода в Тереке — быстро, шумно, и каждый раз, когда Чонгук подходил к реке, её берег был пуст. Он стоял на своём месте, вглядываясь в ту сторону, где в последний раз мелькнул белый платок, и сердце его сжималось от тоски. Он не мог есть, не мог спать, даже ножи больше не точил — они лежали без дела, как и его мысли, прикованные к одному образу. На шестой день, когда солнце уже клонилось к закату, а горы окрасились в цвет старого золота, Чонгук снова спустился к реке. Он почти не надеялся, но ноги сами несли его по знакомой тропе. И вдруг он увидел его — на том же месте, с кувшином в руках, но без платка. Волосы Тэхена были распущены, падали на плечи чёрной волной, и ветер играл с ними, как с шёлком. — Тамир! — крикнул Чонгук, и голос его сорвался, выдавая всё отчаяние, накопленное за эти дни. Тэхен вздрогнул и поднял глаза. В них плескалась такая же тоска, такая же боль, что у Чонгука перехватило дыхание. — Я не мог прийти, — прошептал Тэхен, почти неслышно сквозь шум воды. — Мать сторожила меня, Чимин уехал... я не мог. — Я знаю, — ответил Чонгук, шагнув в воду по щиколотку, не чувствуя холода. — Знаю, луна моя. Но я больше не могу ждать. Я хочу тебя украсть. Увести отсюда, сделать своим. Навсегда. Тэхен побледнел. Он прижал кувшин к груди, словно ища защиты, но глаза его уже горели тем же огнём, что и у Чонгука. — Украсть? — выдохнул он. — Ты понимаешь, что это значит? Начнётся война. Мои братья убьют тебя, а меня заточат в башне до самой смерти. — Понимаю, — твёрдо сказал Чонгук. — Но я не могу жить без тебя, Тамир. Я люблю тебя. С первого взгляда, как только увидел твои косы и этот платок. Всё моё сердце принадлежит тебе, и если я не попытаюсь, то зачахну. Ты мне веришь? Тэхен смотрел на него, и на его глазах выступили слёзы. Они катились по щекам, падали на каменный берег, и он не вытирал их. — Я тоже... — голос его дрогнул. — Я тоже люблю тебя, Чонгук. Я думал о тебе каждую минуту. Даже во сне ты приходил ко мне. Я боюсь, но... я согласен. Забери меня, если сможешь. Чонгук перевёл дыхание, и в груди его разлилось такое тепло, что он забыл про холодную воду и про все опасности мира. — Всё будет хорошо, луна моя, — сказал он, глядя на Тэхена в упор, с такой верой, что даже Терек, казалось, затих. — Мы справимся. Слушай меня внимательно. Завтра ты выйдешь из дома днём, будто бы за водой, но спустишься не к этому месту, а к началу реки, где старый брод. Люди увидят тебя, пусть видят. Пусть знают, что ты сам вышел навстречу своей судьбе. Так будет по обычаю — если омега сам выходит к похитителю, то это не насилие, а согласие. Ты сделаешь это? Тэхен кивнул, вытирая слёзы ладонью: — Я сделаю. Ты придёшь за мной? — Я приду, — пообещал Чонгук. — Как только солнце коснётся вершины Казбека. Жди меня. Они ещё долго смотрели друг на друга, не в силах оторваться, но время подгоняло. Тэхен первым отступил, поднял кувшин и, бросив последний взгляд, побежал вверх по тропе. Чонгук стоял в воде, чувствуя, как ледяные струи омывают его ноги, и улыбался. План созрел в его голове до конца. Он вернулся домой уже затемно, нашёл Юсуфа в его маленьком доме и выложил всё без утайки. — Завтра, — сказал Чонгук. — Ты с нами? Юсуф хлопнул его по плечу, и глаза его блеснули азартом: — Я же обещал. Зови остальных. Чонгук послал гонцов к своим самым верным друзьям — Хосоку, Намджуну и ещё трём парням из соседних аулов, которые не раз ходили с ним в горы. Все собрались в доме Юсуфа к полуночи. Они сидели вокруг очага, и Чонгук объяснял план: на закате они будут ждать у старого брода, пока Тэхен не выйдет. Затем — быстро, без шума, на лошадях. Увести его в дом Чонгука, где уже всё готово для принятия невесты. — Там будет наш дом, — сказал Чонгук. — Тётя Залина знает? — спросил Хосок. — Нет, — честно ответил Чонгук. — Но когда увидит невестку, примет. У неё доброе сердце. А отец... с ним я поговорю позже. Друзья переглянулись, но никто не отказался. В горах дружба дороже жизни. (Эльбрус & Эльшан — украли) На следующий день всё шло по плану. Тэхен, как и обещал, вышел из дома после полудня. Он накинул на голову белый платок, взял кувшин и пошёл не к привычному месту, а вверх по течению, к старому броду. Мать окликнула его, но он махнул рукой: — Я скоро, мама. Хочу набрать воды у родника. Она нахмурилась, но отпустила. Тэхен шёл, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, как ветер шепчет ему: «Иди, не бойся». И он шёл. А когда он достиг брода, из-за огромного валуна выехал Чонгук на вороном коне, а за ним — ещё шестеро всадников. — Луна моя, — сказал Чонгук, протягивая ему руку. — Идём. Тэхен, не колеблясь, вложил свою ладонь в его, и Чонгук ловко поднял его на коня, усадив перед собой. Он накинул на плечи Тэхена свою бурку, чтобы скрыть его лицо, и дал знак своим людям. Они поскакали в сторону аула Чонгука. Ветер свистел в ушах, горы проносились мимо, и Тэхен чувствовал только тёплую грудь за спиной и сильные руки, сжимающие поводья. Когда они въехали во двор дома Чонгука, солнце уже почти село. Из дома выбежала мать Чонгука — Залина, — всплеснула руками и закричала: — Ашхан! Что ты наделал?! Боже мой! Но Чонгук спешился, помог спуститься Тэхену, снял с его плеч бурку и громко, чтобы слышали все соседи, сказал: — Анам (мама), он мой избранник. Я везу его в наш дом как келин и как своего мужа. Я люблю его, и он согласился стать моим. Залина замерла, глядя на тонкую фигуру в белом платке. Тэхен стоял, опустив глаза, и дрожал — от холода, от страха, от счастья. Мать Чонгука перевела взгляд на сына, потом снова на Тэхена и, вздохнув, махнула рукой: — Заводите в дом. Девочки, встречайте. Сёстры Чонгука — две юные девушки — выбежали, взяли Тэхена под руки и повели в дом. На пороге они накинули ему на голову три белых платка — символ того, что он теперь под защитой рода, — и усадили в углу, на мягкие подушки. Они подали ему чай, заговорили тихо и ласково, чтобы он не боялся. А отец Чонгука — Алихан — вышел во двор, где всё ещё стоял сын. Он посмотрел на него тяжёлым взглядом, потом перевёл глаза на всадников, что ждали у ворот, на соседей, что уже собирались толпой, и сказал глухо: — Зайди в дом. Разговор есть. Они вошли в отдельную комнату. Алихан закрыл дверь и повернулся к сыну, и в его взгляде пылал гнев. — Ты что себе позволяешь?! — загремел он. — Ты украл омегу из рода Кимов! Ты понимаешь, что завтра их мужчины будут у наших ворот с саблями?! Ты развязал войну, глупец! Чонгук стоял прямо, не опуская глаз. — Отец, я люблю его. Я не могу без него. И он любит меня. Он дал согласие быть моим. По обычаю, если омега выходит к похитителю добровольно, это не преступление. — Ах, ты ещё мне про обычаи толкуешь?! — Алихан шагнул к нему, его кулаки сжались. — Ты нарушил мир между нашими родами! Твоя мать будет плакать, твои сёстры — прятаться, а я — смотреть, как сын гибнет из-за своей глупости! Чонгук перевёл дыхание и тихо, но твёрдо сказал: — Я готов принять последствия. Но я не откажусь от него. Даже если завтра умру — я умру счастливым, зная, что он принадлежит мне. И клянусь, отец, я сделаю всё, чтобы защитить его. И наш дом. Алихан смотрел на сына долго, и в груди его бушевала буря. Но он видел в глазах Чонгука ту же упрямую гордость, что и у него самого в молодости. Ту же любовь, за которую он когда-то готов был на всё, когда брал в жёны Залину вопреки воле её отца. — Иди, — выдохнул он, отвернувшись к окну. — Иди к своему омеге. Но знай: завтра я буду держать ответ перед старейшинами. И если твоя любовь не стоит того, чтобы проливать кровь, ты пожалеешь. Чонгук поклонился и вышел, оставляя отца одного в полумраке комнаты. А сам пошёл туда, где его ждал Тэхен — в комнате, освещённой тёплым светом очага, в трёх белых платках, с дрожащими ресницами и улыбкой на губах. Ночь Чонгук провёл в доме Юсуфа, на жёсткой лежанке у очага. Он не сомкнул глаз — всё смотрел в маленькое окно, где за толстым стеклом мерцали звёзды, и думал о Тэхене, оставшемся в его доме. Сердце билось где-то в горле, и каждый шорох за стеной казался шагами врагов. Юсуф, лежавший рядом, тихо посмеивался: — Ты как волк в клетке, Ашхан. Успокойся, до утра никто не придёт. — Они придут, — ответил Чонгук, глядя в потолок. — Я знаю. Но пусть приходят. Я готов. Он не спал, когда первые лучи солнца только начали золотить вершины, и вдруг — глухой, резкий звук, разорвавший утреннюю тишину. Выстрел. За ним — ещё один. И топот копыт — десятки, а может, сотни лошадей, сотрясавших землю. Чонгук вскочил в одно мгновение, схватил кинжал, висевший на стене, и выбежал наружу. Юсуф уже был на ногах, сжимая в руке старое ружьё. — Похоже, твой ата решил не ждать, — мрачно усмехнулся он. Они выскочили на улицу и увидели, что двор дома Алихана уже полон всадников. Чёрные бурки, блестящие сабли, гневные лица. В центре, на огромном гнедом коне, сидел Тимур — отец Тэхена. Его борода была чёрной, как ночь, глаза горели огнём, а в руках он держал старый, украшенный серебром мушкет. — Алихан! — загремел его голос над тихой утренней долиной. — Выходи, трус! Ты украл моего сына! Верни его, или я сожгу твой дом дотла и не оставлю от твоего рода ни камня! Из дома вышел Алихан. Он был без оружия, только в длинной чёрной черкеске, но осанка его была царственной, и он не опустил глаз перед десятками сабель. — Тимур, — сказал он ровно, но в голосе слышалась сталь. — Твой сын у нас, но никто его не крал против воли. Он сам пришёл, добровольно, и принят в мой дом как келин. Если ты ищешь виноватого, ищи его в своём сердце — может, ты недоглядел за своим ребёнком. Тимур зарычал, как раненый зверь, и его конь взвился на дыбы. — Врёшь! — закричал он. — Мой сын не мог пойти к врагу! Это твой щенок одурманил его своими речами! Я требую вернуть Тэхена, иначе — клянусь всеми горами и предками — я убью тебя и всех твоих мужчин! В этот момент Чонгук шагнул вперёд, между отцом и разъярённым Тимуром. Он был без бурки, только в рубашке с расстёгнутым воротом, и ветер трепал его тёмные волосы. — Тимур-ата! — крикнул он, и его голос перекрыл шум толпы. — Это я забрал вашего сына. Я, Чонгук, сын Алихана. И я не крал его — я умолял его стать моим, и он согласился. Он сказал мне «да» у реки, добровольно, без угроз. Если вы хотите крови — проливайте мою. Но не трогайте моего отца и мой дом. Я один отвечаю за всё. Тимур наставил на него мушкет, и палец его дрогнул на курке. Вокруг затихли даже птицы. Чонгук стоял неподвижно, глядя прямо в дуло, и в глазах его не было страха — только решимость. — Ты готов умереть ради него? — прохрипел Тимур. — Готов, — твёрдо ответил Чонгук. — Но я также готов жить ради него. И я буду любить его до последнего вздоха. Вы можете убить меня, но любовь мою не убьёте. В этот миг дверь дома распахнулась, и на пороге появился Тэхен. Он был в трёх белых платках — символах невесты, — но он сорвал их с головы, и чёрные волосы рассыпались по плечам. Он выбежал во двор и встал между отцом и Чонгуком, раскинув руки, как птица, закрывающая гнездо. — Отец! — закричал он, и слёзы градом катились по его щекам. — Не стреляй! Я люблю его! Я сам вышел к нему, сам дал согласие! Если ты убьёшь его — убей и меня, потому что я не переживу его смерти! Тимур замер, глядя на сына. Его рука дрогнула, и мушкет медленно опустился. В его взгляде, рядом с гневом, промелькнула боль, которую не скрыть даже самой жёсткой горской маской. — Ты... ты предаёшь свой род, — прошептал он. — Ради кого? Ради врага? — Он не враг, отец, — всхлипнул Тэхен. — Он тот, кто смотрит на меня так, как ты когда-то смотрел на маму. Я не могу жить без него. Прости меня... но я выбираю его. Толпа всадников заволновалась, но никто не поднимал оружия. Позади Тэхена стояла вся семья Чонгука — его сёстры, мать Залина, сам Алихан, который молча положил руку на плечо сыну. Юсуф и остальные друзья сжимали оружие, но ждали. Тимур долго смотрел на сына. На его лице боролись ярость, обида и, кажется, что-то похожее на уважение. Он убрал мушкет в седельную сумку и, повернув коня, сказал громко, чтобы слышали все: — Пусть будет так. Но знай, Чонгук, — он обернулся, и взгляд его был тяжёлым, как камни ущелья, — за каждую слезу из-за этого брака ты ответишь головой. Я не простил, я просто даю вам время. Посмотрим, что будет через год. Я не отказываюсь от сына, нет, но и дорога домой ему сейчас закрыта. Однако если он будет нуждаться в помощи, мы снова обнажим свои мечи и встанем на его защиту. Он дёрнул поводья, и всадники развернулись, медленно покидая двор. Копыта гулко застучали по каменистой тропе, и через несколько минут аул снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь редким карканьем ворона. Тэхен стоял, дрожа, и смотрел на удаляющегося отца. Чонгук подошёл к нему и осторожно обнял, прижимая к себе. — Ты смелый, луна моя, — прошептал он. — Я горжусь тобой. — Я испугался, — признался Тэхен, уткнувшись носом ему в плечо. — Думал, он убьёт тебя. — Не убил, — улыбнулся Чонгук. — Потому что ты сильнее любой вражды. А теперь пойдём в дом. Ты — мой келин, и мы переживём это вместе. Залина и сёстры подхватили Тэхена, завели обратно, напевая тихие обрядовые песни. Алихан подошёл к сыну, посмотрел на него долгим взглядом и сказал: — Ты выбрал трудный путь. Но ты поступил как мужчина. Теперь береги свою жену, потому что я не смогу защитить вас от всего мира. — Я буду беречь, — ответил Чонгук, глядя на дверь, за которой скрылся его свет. — И горе тому, кто попытается встать между нами. Залина, мать Чонгука, вышла во двор, когда последние всадники Тимура скрылись за поворотом. Она вытерла руки о фартук, окинула взглядом дом, своих дочерей, стоящего у ворот сына и его растерянных друзей, и вдруг улыбнулась — широко, светло, будто не было ни выстрелов, ни угроз. — Ну что ж, — сказала она громко, хлопнув в ладоши. — Если уж мы украли такую красоту, то теперь должны сделать это по-человечески. Ашхан, сынок, зови всех! Соседей, друзей, старейшин — всех, кто сегодня может быть с нами! Мы будем играть свадьбу сегодня же, вечером! По двору пробежал гул. Сёстры Чонгука уже сорвались с места, побежали в дом за тканями и украшениями. Мать принялась раздавать указания направо и налево: — Ты, дочка, постели ковры во дворе! А ты — зажги очаг, поставь котлы! Юсуф, Хосок, бегите к соседям, пусть несут еду и вино! Намджун — ты иди к старейшине, скажи, что сегодня в нашем доме свадьба, пусть благословит! Тэхена завели обратно в дом, в комнату, где уже горели свечи и стояло большое зеркало в деревянной оправе. Сёстры Чонгука — две черноглазые девушки с тонкими косами — принялись хлопотать вокруг него: расчёсывали его волосы, заплетали их в тугие косы, вплетали серебряные монетки и бусины. Они шептали ему ласковые слова, улыбались, и Тэхен чувствовал, как страх уходит из его груди, сменяясь тёплым трепетом. — Ты самый красивый омега, которого мы видели, — сказала младшая сестра, поправляя на его голове белые платки. — Наш брат будет счастлив с тобой. — Я уже счастлив, — тихо ответил Тэхен, глядя на своё отражение в зеркале. — Сам не верю, что это происходит со мной. Вечер опустился на аул быстро, как всегда бывает в горах. Солнце ушло за вершины, оставив на небе розовые и золотые полосы, и зажглись факелы. Весь двор был устелен яркими коврами — красными, синими, с золотыми узорами, привезёнными из далёких городов. Длинные столы ломились от яств: хычины, шашлык, сыры, лепёшки, горы зелени и кувшины с молодым вином. Гости стекались отовсюду — соседи, друзья, даже незнакомые лица, которые просто хотели увидеть свадьбу, которую аул запомнит надолго. Вскоре во дворе заиграла музыка. Старый зурнач, которого привели из соседнего села, дул в свой инструмент так, что звуки разносились по всей долине, смешиваясь с звоном барабанов и гортанными выкриками танцоров. Все веселились — старики беседовали за дальними столами, молодёжь кружилась в танце, дети носились между ног взрослых. Чонгук сидел вместе с друзьями за дальним столом — Юсуфом, Хосоком, Намджуном и остальными. В руках у него был бокал с вином, но он почти не пил — всё смотрел на дверь дома, откуда должны были вывести его судьбу. Сердце колотилось где-то в горле, и он то и дело сжимал в кармане белый платок, который когда-то перебросил ему через реку Тэхен. — Не бойся, — шепнул Юсуф, хлопнув его по плечу. — Ты выбрал его — теперь иди до конца. — Я пойду, — ответил Чонгук, не отрывая взгляда от двери. И вдруг музыка стихла. Только тихий перебор струн остался в воздухе. Все замерли, обернулись к дому. Дверь распахнулась, и на пороге появился Тэхен. Он был закрыт семью белыми платками, которые скрывали его лицо и фигуру почти целиком — только тонкая фигура угадывалась под мягкой тканью. Снятие этих платков означало вхождение жениха в дом мужа. Две девушки — сёстры Чонгука — взяли его под руки и медленно вывели на ковры, устилавшие весь двор. Гости расступились, освобождая путь, и Тэхен шёл по этому живому коридору, чувствуя на себе сотни взглядов, но слыша только стук собственного сердца. (трек. Келинни альб келебиз, джол беригиз) Молодые парни из аула, собравшиеся в круг, как один начали запевать песню. Голоса их звучали низко и красиво, переплетаясь в старинный обрядовый напев. Тэхен шёл медленно, ступая по мягким коврам, и на середине двора остановился. Он чувствовал, как все взгляды устремлены на него. Тогда из толпы вышла Залина — мать Чонгука. Она подошла к нему, раскрыла объятия и крепко обняла, прижимая к своей груди. Глаза её блестели от слёз. — Ты теперь мой сын, — прошептала она. — Мой любимый сын. Гости одобрительно загудели. А затем заиграла новая мелодия — негромкая, тягучая, как ветер в горах. И молодые парни, что до этого пели, начали медленно, плавно исполнять танец вокруг Тэхена. Они кружились, как орлы, выходя на середину по одному. Первый парень подошёл к Тэхену и бережно снял с его головы верхний платок. Второй — следующий. Третий, четвёртый, пятый... Каждое движение было исполнено уважения и нежности. Гости затаили дыхание, а Тэхен чувствовал, как с каждым снятым платком на его плечи ложится всё больше света, всё больше тепла. Чонгук встал из-за стола, когда парни уже сняли с Тэхена шесть платков. Седьмой — самый тонкий, вышитый золотыми нитями, — остался в руках его омеги. Тэхен стоял, опустив глаза, и его пальцы дрожали, сжимая мягкую ткань. Гости затихли, чувствуя, что сейчас произойдёт что-то важное. Чонгук медленно прошёл сквозь толпу, и люди расступались перед ним, как вода перед камнем. Он остановился в шаге от Тэхена и протянул руку. Тэхен поднял на него глаза — в них были слёзы, но теперь это были слёзы счастья, надежды, будущего. Чонгук осторожно взял из его пальцев последний платок, сжал его в своей ладони, а затем, не сводя взгляда с лица Тэхена, поднёс его к губам и поцеловал — нежно, почти невесомо, прямо в середину лба. Ткань платка осталась между их кожей, будто печать, скрепляющая их судьбы. Затем он отстранился ровно настолько, чтобы видеть глаза Тэхена, и сказал голосом, в котором звенела вся мощь гор и вся нежность звёзд: — Теперь мы с тобой связаны. Навеки, луна моя. Будем вместе идти рука об руку — через пропасти, через ветер, через века. Никто и ничто не разлучит нас. Ты — мой дом, мой свет, моя вечность. И я буду беречь тебя, пока бьётся моё сердце. Тэхен, услышав эти слова, не сдержал слёз. Они покатились по его щекам, но он улыбался такой широкой, такой тёплой улыбкой, что даже старики, видевшие сотни свадеб, зашептали: «Такая любовь рождается раз в тысячу лет». Он шагнул к Чонгуку, прижался грудью к его груди и прошептал в ответ дрожащим, но ясным голосом: — Я пойду за тобой хоть на край света. Ты — моя судьба, Ашхан. И я никогда не отпущу тебя. Толпа взорвалась ликованием. Крики смешались с музыкой, которая грянула с новой силой, и все ринулись обнимать молодых. Женщины плакали, мужчины хлопали по плечам, дети подпрыгивали. А Чонгук и Тэхен стояли в центре этого человеческого водоворота, держа друг друга за руки, и знали — теперь они действительно одно целое. Залина, мать Чонгука, вытерла слёзы и громко объявила: — А теперь — за стол! Пусть этот вечер запомнится всем, кто здесь собрался! И пусть наш дом всегда будет полон смеха и тепла! Свадьба продолжалась до глубокой ночи. Гости пили, ели, танцевали, и даже старый зурнач, который дул в свой инструмент до хрипоты, не переставал играть. А когда луна поднялась над горами, и двор опустел, Чонгук и Тэхен остались вдвоём на пороге дома, глядя на усыпанное звёздами небо. — Мы справились, — тихо сказал Чонгук, обнимая Тэхена за плечи. — Теперь всё будет по-другому. — Знаю, — ответил Тэхен, кладя голову ему на плечо. — Потому что я с тобой. И они вошли в дом, оставляя за спиной шумную ночь, горы и реку, которые теперь навсегда запомнят их имена — сплетённые в одну вечную историю.