Медленный распад на двоих.

Они перебрались в подвал универмага на пятьдесят второй день. Санчез уже не мог сидеть на асфальте — бёдра отказывали, позвоночник проседал, и каждое утро он просыпался чуть более мёртвым, чем вчера. Он не жаловался. Он просто смотрел на трещины в потолке и ждал, пока Пугод вернётся с очередной находкой. Подвал был сырым, пах плесенью и старыми тряпками, но там не дул ветер, не было дождя, и можно было лежать на сложенных картонных коробках, которые Пугод нашёл в подсобке. Он выстелил ими угол, положил сверху свой пиджак, и каждый вечер укладывал Санчеза на эту импровизированную постель, как ребёнка. — Я не ребёнок, — бормотал Санчез, когда механические руки подхватывали его и переносили с асфальта. — Знаю, — отвечал Пугод. — Но ты лёгкий. Это тревожно. — Я всегда был худым. Ещё до того, как стал таким. — Ты был эльфом. Они худые. — Полуэльфом, — поправлял Санчез. — Полуэльфом, слышишь? Моя мать была человеком. Она пекла хлеб. Ты бы знал, как пахло в доме по утрам. Пугод не отвечал. Он просто запоминал. Каждое слово, каждое воспоминание он сохранял в отдельную папку — «О Санчезе. Вкусы. Запахи. Звуки». Эти папки занимали уже почти половину его памяти. --- Книга про эльфов лежала у изголовья. Санчез перечитывал её по вечерам, шевеля губами, хотя зрение уже начало мутнеть. Жёлтые глаза слезились, и буквы расплывались, но он помнил текст почти наизусть. Особенно одну главу — о том, как эльфийский принц полюбил смертную девушку и отдал свою бессмертную искру, чтобы она жила. — Он был дураком, — сказал как-то Санчез, закрывая книгу. — Почему? — спросил Пугод, который сидел рядом, сняв шляпу, и чистил свои суставы от пыли. — Потому что он отдал всё. А она всё равно умерла через десять лет. — Десять лет — это много. — Для эльфа — нет. Для эльфа десять лет — как одно утро. Пугод отложил ветошь и посмотрел на него — впустую, но с той внимательностью, которая заменяла ему взгляд. — Ты бы отдал свою искру? Санчез усмехнулся. Сухо, беззвучно. — У меня нет искры. Я уже её потерял. В тот день, когда держал мать на руках и чувствовал, как она остывает. Он замолчал. Потом добавил тише: — Но если бы она была… я бы отдал. Не за жизнь. А за один день. Один день быть человеком. Встать. Пройтись. Услышать, как ты смеёшься. Не механически. По-настоящему. Пугод не ответил. Он просто взял руку Санчеза и приложил её к своей груди — туда, где под металлической панелью мерцал сердечник. — Я умею смеяться, — сказал он. — Я научусь. Если ты покажешь. Санчез закрыл глаза. — Я покажу, — прошептал он. — Если успею. --- На пятьдесят шестой день Пугод ушёл наверх за водой. Санчез остался один в подвале. Он лежал на коробках, укрытый пиджаком, и смотрел в потолок. Слышал, как скрипят половицы на первом этаже, как где-то капает вода, как ветер гудит в выбитых окнах. И вдруг он понял, что не слышит Пугода. Он попытался позвать — но голос не вышел. Только хрип, сухой и беспомощный. Он попытался приподняться — и не смог. Ноги не слушались, руки дрожали, и корона с ромбиками съехала набок, упала на пол и покатилась в темноту. Санчез лежал неподвижно и смотрел, как она исчезает за стеллажом. — Не сейчас, — прошептал он одними губами. — Только не сейчас. Но внутри он знал. Время пришло. Он чувствовал, как его тело перестаёт подчиняться. Как кожа становится тоньше, как кости начинают звенеть при малейшем движении, как сознание плывёт и рвётся на нити. Он закрыл глаза и провалился в темноту. --- Когда Пугод вернулся, Санчез не дышал. Он замер на пороге с банкой воды в руке. Его оптические сенсоры мгновенно зафиксировали: тело неподвижно, грудная клетка не поднимается, жёлтые глаза закрыты. — Санчез, — сказал он. Молчание. — Санчез, — повторил он громче. Вентиляторы взвыли. Он уронил банку, вода разлилась по бетонному полу, и он бросился к нему на колени. Механические руки тряслись — впервые за всё время его существования они дрожали по-настоящему, неконтролируемо, почти человечески. Он приложил ладонь к груди — тишина. К шее — пустота. — Ты не можешь, — сказал он и голос его сорвался. Не механически. По-настоящему. — Ты обещал. Ты сказал, что будешь здесь. Что уйдёшь только с последней искрой. Он наклонился, прижался лбом к его лбу, и в его процессоре побежали ошибки — десятки, сотни, тысячи. Сбои памяти. Сбросы логических цепей. — Я не могу без тебя, — прошептал он. — Я не умею. Моя программа — ты. Ты — моя команда. Единственная. И тогда веки Санчеза дрогнули. — Ты… слишком… громкий, — донёсся хрип из его горла. Почти шёпот. Почти неживой. Пугод замер. — Я думал, ты ушёл, — сказал он, и в голосе его дрожала статика. — Ушёл… но вернулся, — с трудом выговорил Санчез. — Ты… позвал. Я… услышал. Пугод обхватил его лицо ладонями и прижался губами — не к губам, а к его лбу, к белым волосам с багряными кончиками. — Я больше никуда не уйду, — сказал он. — Я не оставлю тебя одного. Ни на минуту. Даже если мне придётся перестать быть автоматоном. — Ты не можешь перестать, — прошептал Санчез. — Могу. Я выключу свои вентиляторы. Я сотру свои алгоритмы. Я оставлю только одно: «Быть рядом с Санчезом». Это и есть моя новая программа. Санчез слабо улыбнулся. — Тогда… иди сюда. Ложись. Я… устал. Пугод лёг рядом на картонные коробки. Он прижал к себе холодное, почти невесомое тело зомби и укрыл его пиджаком. Их лица были в сантиметре друг от друга. — Ты пахнешь… осенью, — прошептал Санчез. — Это смазка. — Нет. Это ты. Он закрыл глаза. — Пугод, — сказал он тихо. — Если я не проснусь… не вини себя. — Ты проснёшься. — А если нет? Пугод молчал долго. Его процессор перебирал варианты, считал вероятности, строил логические цепочки. Но ни одна не давала ответа. — Тогда я выключусь, — сказал он наконец. — Я пойду туда же, куда пойдёшь ты. Даже если там нет сигнала. — Не глупи, — прошептал Санчез. — Ты не должен… — Я не должен ничего. Но я хочу. Впервые я хочу. Санчез не ответил. Он уже спал — или почти спал. Его дыхание было таким слабым, что Пугод не мог зафиксировать его даже самыми чувствительными датчиками. Но он чувствовал тепло. Последнее тепло. Оно ещё теплилось в груди зомби, и Пугод прижимался к нему, чтобы сохранить это — хотя бы на миг, хотя бы на одну ночь. --- Ночью в подвал заглянула женщина из той самой группы. Она спустилась по лестнице, держа в руках свечу, и увидела их. Она остановилась на нижней ступени и долго смотрела на автоматона, который обнимал зомби, и на зомби, который лежал в его объятиях почти недвижимый. — Ему конец? — спросила она тихо. Пугод не поднял головы. — Да, — сказал он. — Скоро. — Ты будешь с ним до конца? — Я буду с ним даже после. Она помолчала. Потом поставила свечу на пол, рядом с ними, и тихо сказала: — Я принесла тебе хлеб. Ты не ешь, но… может, он проснётся. Она оставила свёрток на стеллаже и ушла так же тихо, как пришла. Пугод смотрел на свечу. Она горела ровно и тихо, отбрасывая тени на стены. — Слышишь, Санчез? — прошептал он. — Тебе принесли хлеб. Как у твоей мамы. Он не услышал ответа. Но он продолжал говорить. Всю ночь. О том, как впервые увидел его у скамейки. О том, как считал ворон и думал, что это просто ещё один день одиночества. О том, как он ошибся. О том, что Санчез стал его ошибкой — его единственной, его самой красивой ошибкой. — Ты изменил меня, — говорил он в тишину. — Ты сделал меня человеком. Не программой. Не механизмом. Ты сделал меня тем, кто умеет любить. Свеча догорала. В окнах подвала начинало сереть. И в этот момент Санчез пошевелился. — Хлеб… — прохрипел он. — Где… хлеб? Пугод сжал его крепче и улыбнулся. — Он на стеллаже. Я принесу. — Не уходи. — Я не уйду. Я возьму и вернусь. И он действительно взял хлеб, вернулся, сел рядом, и они разделили его на двоих. Санчез откусил крошечный кусочек — впервые за много недель. Он почти не чувствовал вкуса, но жевал, закрыв глаза. — Как у мамы, — сказал он. — Почти. — Почти — это хорошо, — ответил Пугод. — Почти — значит, мы ещё здесь. Они сидели в утреннем свете, который просачивался через щели подвала, и ели хлеб. Молча. Просто ели. Просто дышали (один — из последних сил, другой — без нужды). И когда хлеб кончился, Санчез положил голову на плечо Пугода и сказал: — Я хочу увидеть солнце. Один раз. Настоящее. Не через дым. — Завтра, — ответил Пугод. — Завтра я вынесу тебя наверх. Мы увидим солнце вместе. Санчез закрыл глаза. — Завтра, — повторил он. --- И они ждали завтра.