Элион

4 июля 1985 года. Четверг. 2 часа дня. Тимбер-Холлоу. Крыльцо дома Уэбб. Жара висела над городом плотная, как мокрая простыня. Зои сидела на верхней ступеньке крыльца, вытянув ноги в кедах. Пальцы облепила пыльца скошенной травы, ветер ею не занимался — ветра вообще не было. Воздух дрожал над разогретым асфальтом Мейпл-стрит, и никто не гулял. Только собака мэра спала под пикапом через дорогу, высунув язык. Из дома доносились голоса. Мать говорила быстро и резко, как ножом по стеклу, отец вставлял что-то глухо, будто забивал гвозди в пустую стену. Слов Зои не разбирала — да и не хотела. Она знала этот разговор наизусть. Деньги, работа, Марк. Она потянула рукав толстовки вниз, на самый край запястья. Зимняя, серая, с вытертыми локтями. Ткань липла к коже, но Зои не закатывала рукава — иначе становилось видно браслет. Тонкий плетёный шнурок, когда-то синий, теперь почти белый. Марк носил такой же, пока не исчез три года назад. Зои нашла его в коробке с инструментами брата и надела, не снимая. Он не был волшебным. Ничего не изменилось. Но если снять — станет как-то… окончательно. Где-то далеко, за домами, трещала петарда. Потом ещё одна. Город готовился к фейерверкам. Внутри что-то хлопнуло — мать, видимо, бросила ложку в раковину. Зои встала, отряхнула джинсы и пошла вниз по ступенькам. Толстовку она не сняла. 4 июля 1985 года. Четверг. 2:45 дня. Тимбер-Холлоу. Гараж дома Тёрнеров. В гараже пахло канифолью и старым железом. Лео склонился над верстаком, заваленным платами, обрезками проводов и пустыми банками из-под кока-колы. В пальцах дымился паяльник, жало касалось контакта — тонкий белый дымок поднимался вверх, исчезая в лучах, пробивавшихся через пыльное окно. Он прищурился, проверил дорожку, выдохнул. Из приоткрытой двери в дом доносился хриплый голос. Отец смотрел телевизор и говорил сам с собой — или с ведущим бейсбольного матча, но отвечал тот, конечно, только помехами. Иногда отец замолкал, и тогда становилось слышно, как бутылка стукается о подлокотник кресла. Лео отложил паяльник и надел наушники. Большие, с поролоновыми амбушюрами, потрескавшимися от времени. Провод уходил в пустоту — к плееру, в котором не крутилась кассета. Он включал их без музыки. Просто чтобы звук снаружи становился приглушённым, словно доносился из-за толстой двери. Это не спасало, но отодвигало. Руки у него были тонкие, с длинными пальцами, но с паяльником они обращались уверенно. Единственное, что он мог контролировать, — схемы. Всё остальное держалось на соплях и изоленте. 4 июля 1985 года. Четверг. 3:30 дня. Тимбер-Холлоу. Чердак дома Сандерс. Под коньком крыши воздух стоял горячий и неподвижный, будто его запечатали в банку. Мира сидела на старом матрасе, поджав ноги. Слуховое окошко было распахнуто, но сквозняка не давало. На коленях лежал потрёпанный блокнот в клетку. Она рисовала. Грифель мягкого карандаша скользил по бумаге, вычерчивая длинные изогнутые ветви. Дерево росло не из земли, а словно из воздуха — корни закручивались спиралью, втягивались обратно в ствол. Листьев не было, вместо них на кончиках веток висели крошечные лампочки. Груши, вытянутые, без плафонов. Мира заштриховала одну из них, чтобы казалось, будто она светится тусклым жёлтым светом. Потом нарисовала ещё — три, пять, семь. Рукава её рубашки были застёгнуты на все пуговицы, даже на манжетах. Жара не имела значения. Рубашка была мягкая, фланелевая, не по сезону. На левой руке, под тканью, тянулась нитка тонких шрамов — неглубоких, старых. Их никто не видел, кроме зеркала в ванной. Мира не собиралась это менять. Она отложила карандаш, посмотрела на рисунок. Чего-то не хватало. Добавила провод, тянущийся от лампочки к лампочке, и слабо улыбнулась. Снизу крикнула мать — что-то про обед. Мира закрыла блокнот и сунула его под матрас. 4 июля 1985 года. Четверг. 5:00 вечера. Тимбер-Холлоу. Мейпл-стрит. Скейт грохотал по трещинам так, что эхо отлетало от фасадов пустых домов. Тим мчался к заброшенной автомастерской, низко пригибаясь, как серфер на волне. У ржавых ворот он попытался сделать кикфлип, но доска вильнула, и он рухнул коленом на асфальт. Кровь залила джинсу. Он расхохотался в голос. Пёс, спавший в тени, поднял голову и снова уронил. — Ерунда! — крикнул Тим сам себе, размазывая кровь ладонью. Он жил быстро, громко, с треском. Потому что если замереть — навалится тишина из дома, где мать смотрит в одну точку, а отец на работе, которая давно ему не в радость. Тим запрыгнул на скейт и понёсся дальше. 4 июля 1985 года. Четверг. 10:15 вечера. Берег озера Крейтер. Костёр догорал. Угли дышали оранжевым, и искры поднимались в чёрное небо, где уже начинали лопаться фейерверки — далеко, за лесом. Четверо сидели у воды: Зои на ящике, Лео на бревне, Мира на траве, Тим на скейте. Пёс пришёл за Тимом и теперь спал, свернувшись в клубок. Говорили о скуке. В Тимбер-Холлоу ничего не происходило. Совсем. Ярмарка в сентябре, фейерверки в июле — и всё. — В прошлом году хоть торнадо рядом прошёл, — Тим кинул в огонь щепку. — А сейчас что? — Спутник упал, говорят, — сказала Зои негромко. — Или метеорит. В западном лесу. Лёгкий шорох. Мира подняла голову от блокнота. — Маяк лесников гудел всю ночь. Я слышала. Тим вскочил, чуть не опрокинув бутылку с водой. — Так пошли! Чего сидеть? Найдём, пока никто не оцепил. — Ночью? — спросил Лео, не снимая наушников. — А когда ещё? Представь: космический камень, дымится. Мы — первые. Герои. Зои переглянулась с Мирой. Лео вздохнул, но спорить не стал. Тим уже топал к тропинке, размахивая руками. — Через час у бензоколонки! Фонарь беру, — бросил через плечо и исчез в темноте. Остальные расходились молча. Костёр залили водой, пар зашипел и поднялся к верхушкам сосен. В лесу, к западу, где-то глубоко, воронка от падения уже остывала, но камень внутри неё был всё ещё тёплым. Он не дымился — он ждал.