Элион

7 июля 1985 года. Воскресенье. 11:45 вечера. Тимбер-Холлоу. Гараж дома Тёрнеров. Лео сидел в гараже один. Отец отрубился час назад, телевизор в гостиной ещё бубнил что-то про перебои с сигналом по всей стране, но потом и он затих — видимо, станция ушла в эфирную пустоту. Тишина стояла такая плотная, что в ней тонули даже сверчки. А может, сверчки просто сдохли. В последние дни многие твари замолчали. На верстаке горела лампа под зелёным абажуром. Лео склонился над приёмником — разобранным, с вывернутыми кишками проводов. Он не взламывал частоту в голливудском смысле — просто методом тыка перебирал схемы, закорачивал контакты и слушал, как меняется шум. Обычные переговоры полиции и военных шли в диапазоне 150–160 мегагерц, но была ещё одна полоса, ниже, на 120-ти, где иногда проскакивали странные вещи — обрывки фраз, не предусмотренные протоколом. В два часа ночи, когда он уже собирался плюнуть и лечь, динамик вдруг ожил. Сначала — шёпот, неразборчивый, как дыхание в трубку. Потом — голос. Молодой, испуганный: — …повторяю, тут какая-то хрень. Это не зверь. Зверь так не делает. — Что там у тебя, Картер? — второй голос, постарше, с треском помех. — Лесник. Старый Хэкетт. Я его нашёл в сарае у Чёрного ручья. Вернее… это он. Но он не весь. — Что значит «не весь»? — Руки. У него руки превратились в ветки. Сучья. С листьями. И на этих ветках… глаза. Пауза. Долгая. Слышно было, как Картер дышит — часто, с присвистом, словно загнанная собака. — Какие глаза? — спросил старший. — Человеческие. Маленькие. Они висят на стеблях, как ягоды. И смотрят. Всё время смотрят. Я вышел из сарая, а они поворачиваются. Лео замер. Рука с паяльником зависла над платой, капля олова сорвалась и зашипела на бетонном полу. Он слушал дальше. — Картер, оставайся на месте. Ничего не трогай. Мы высылаем группу. — Не надо группу! Тут… оно растёт. Я видел, как ветка шевелится. Как будто он ещё жив. Но он не может быть жив. У него лицо — кора. Сплошная кора. Только глаза. И они не его. Слишком много глаз. Сэр, я не знаю, чьи это глаза. Может, они изнутри… Связь оборвалась. Не прервалась — именно оборвалась, как будто кто-то перекусил провод. Лео отложил паяльник и понял, что руки дрожат. Он не знал Хэкетта лично, но видел его пару раз — молчаливый старик в клетчатой рубахе, который собирал хворост у дороги. Теперь он стал… садом? Аллеей из плоти и древесины? Лео вытер лоб рукавом и снял наушники. Надо было рассказать остальным. Сейчас же. Даже если придётся будить. 8 июля 1985 года. Понедельник. 12:40 ночи. Тимбер-Холлоу. Дом Тима. Задний двор. Он дозвонился до Зои с первого гудка — она не спала, сидела у телефона. Тим тоже поднял трубку после трёх звонков, хоть и бурчал спросонья. До Миры дозваниваться не пришлось — она пришла сама, как будто знала, что понадобится. Через двадцать минут все четверо сидели в сарае Тима. Тим в пижамных штанах и накинутой поверх куртке, Зои всё в той же толстовке, Мира в своём фланелевом балахоне, Лео — с пятнами флюса на пальцах и дикими глазами. Он пересказал всё слово в слово. Когда дошёл до глаз на ветках, Тим вырубился из полусна мгновенно. — Так, стоп. Руки стали ветками? И на них глаза? — Да. — Чужие? — Да. — А сам он? — спросила Зои. — Он мёртв? — Картер сказал — лицо как кора. И глаза, которые двигаются. Мне кажется, мёртв. Но это не точно. — В смысле — не точно? — Тим вскочил с дивана. — Либо мёртв, либо нет. Чего тут непонятного? — Того, что Элион не просто убивает, — подала голос Мира. Она сидела в углу, скрестив ноги, и на коленях её лежал закрытый блокнот. — Он меняет. Он берёт человека и делает из него… что-то другое. Это не смерть. Это трансформация. — Как у лесника? — Как у всех, кого он коснётся. — Коснётся? — Зои вспомнила метку на своём запястье. — Мы все отмечены. Почему мы не превращаемся? — Мы — якоря. Ему нужна связь. Если он превратит нас, связь порвётся. А те, кто не отмечен, — просто материал. Пища. Глина. Слова повисли в воздухе. Тим подошёл к полке с инструментами, взял молоток, взвесил в руке и положил обратно. Потом взял монтировку — ту самую, что подобрал у плиты, — и прислонил к косяку. — Значит, он переделывает людей под себя. И чем дальше, тем больше. — Да, — подтвердил Лео. — И если мы не остановим его сейчас, через месяц Тимбер-Холлоу станет лесом из людей. Буквально. — Надо следить за ним, — сказала Зои. — Картер упомянул Чёрный ручей. Это же рядом с лесопилкой. — Заброшенная лесопилка МакГрегоров, — кивнул Тим. — Я знаю это место. Там ещё склад брёвен и сушильная камера. — Почему именно лесопилка? — Потому что он прячется там, где темно и пахнет деревом, — ответила Мира. — Ему нравится запах. Я чувствую это. Он думает о древесине как о чём-то тёплом. Живом. Может быть, его мир состоит из такого. — Его мир? — переспросил Лео. — Там, откуда он пришёл. Я не вижу его. Но я чувствую — там всё другое. Не камень, не металл. Что-то среднее между плотью и деревом. Никто больше не спрашивал. Всем стало не по себе. 8 июля 1985 года. Понедельник. 1:30 ночи. Тимбер-Холлоу. Дом Тима. Задний двор. Они сидели до самого рассвета. Никто не хотел идти домой. Тим разжёг горелку и вскипятил какао в жестяной кружке, пустив её по кругу. Говорили мало, больше слушали. Ночь была тихая, но тишина казалась ненадёжной. Как будто за ней пряталось движение. В какой-то момент Мира закрыла глаза и начала говорить — монотонно, не своим голосом, словно читала текст, написанный у неё под веками: — Он сейчас на лесопилке. Он стоит в сушильной камере. Там жарко и пахнет смолой. Ему нравится. Он думает о том, что вы придёте. Он хочет, чтобы вы пришли. — Мира? — Зои тронула её за плечо. Мира открыла глаза, и на секунду в них отразился лиловый свет — слабый, как отблеск далёкой лампы. — Он зовёт нас. Не приказывает. Просто приглашает. Как на спектакль. — Я не хочу быть зрителем в его театре, — отрезал Тим. — У нас нет выбора. Мы уже в зале. Свет погас. Сцена готова. Лео допил какао и поставил кружку на пол. — Тогда мы идём на разведку. Завтра вечером. Посмотрим, что он делает на лесопилке, и будем решать дальше. — Может, лучше днём? — спросила Зои. — Днём там могут быть копы. Или военные. Они наверняка нашли тело лесника и сейчас оцепляют квадрат. Ночью безопаснее. — Безопаснее? — горько усмехнулась Зои. — После всего, что случилось, ты всё ещё говоришь «безопаснее»? Лео не ответил. Только посмотрел на свою зелёную метку — она пульсировала чуть быстрее обычного. 8 июля 1985 года. Понедельник. 8:30 утра. Тимбер-Холлоу. Дом Сандерс. Чердак. Мира не спала. Она сидела на своём матрасе и смотрела на рисунок, который сделала ночью, — не помнила, как рисовала, но рисунок был. Лесопилка. Высокое мрачное здание с провалившейся крышей. Из окон тянутся светящиеся нити. У дверей стоит фигура — тонкая, вытянутая, с четырёхсуставными пальцами. Ждёт. Она перевернула страницу и начала рисовать новое. На этот раз осознанно. Тени. Много теней. Они выходят из леса, из земли, из стен домов. У них нет глаз, но они смотрят. Мира заштриховывала каждую тень долго, старательно, пока грифель не истончился до дерева. Снизу донеслось: — Мира! Тебя к телефону! Она спустилась, взяла трубку. Голос Лео: — Мы идём сегодня в восемь. Как стемнеет. Ты с нами? — Я всегда с вами. — Тогда встреча у старой бензоколонки. И ещё, Мира… — Что? — Ты можешь… если он попытается управлять тобой — ты скажи нам. Сразу. — Хорошо. Она повесила трубку. В зеркале у входа мелькнуло её лицо — бледное, с синяками под глазами. Но глаза были ясные. Слишком ясные для человека, который не спал трое суток. 8 июля 1985 года. Понедельник. 5:00 вечера. Тимбер-Холлоу. Участок Чёрного ручья. Днём они разделились. Лео и Зои поехали на велосипедах к Чёрному ручью — проверить, что там после ночного инцидента. Тим пошёл собирать снаряжение. Мира осталась дома — ей нужно было побыть одной. У ручья действительно было оцепление, но не сплошное. Два полицейских автомобиля стояли поперёк грунтовой дороги, на берегу суетились люди в штатском. Сарай Хэкетта — покосившаяся постройка из некрашеных досок — был обтянут жёлтой лентой. Но тела не было видно. То ли его уже вывезли, то ли оно лежало глубоко внутри. Лео и Зои укрылись в кустах на другом берегу ручья. Вода журчала, заглушая шаги, но слышать разговоры всё равно не получалось. Зато видно было хорошо. Из сарая вышел человек в белом комбинезоне — тот самый, с залысинами, которого отбросило от яйца два дня назад. Он снял респиратор, тяжело дыша. Лицо у него было землистого цвета. К нему подошёл второй, помоложе, и что-то сказал. Первый покачал головой, потёр виски и махнул рукой в сторону города. — Они напуганы, — прошептала Зои. — Ещё бы. — Лео навёл на них бинокль. — Первый раз они имели дело с яйцом. Теперь — с трупом, который пророс ветками. Это не по уставу. Из сарая вынесли носилки. На них лежало что-то, накрытое плотной тканью. Но ткань топорщилась — из-под неё торчали острые углы, ветки, может, корни. Один из санитаров споткнулся, носилки качнулись, и из-под ткани выскользнула ветка с тремя крошечными глазами. Они были открыты и смотрели прямо в небо. Санитар вырубился мгновенно — просто осел на землю. Поднялся визг. — Чёрт, — выдохнул Лео. — Оно ещё живое. Или не живое, но… активное. — Надо уходить, — Зои потянула его за рукав. — Мы всё, что нужно, увидели. Они попятились, выбрались из кустов и, пригибаясь, побежали к велосипедам. Сзади кричали люди, лаяла собака, но всё это быстро заглушил шум ручья. 8 июля 1985 года. Понедельник. 7:50 вечера. Старая бензоколонка. Тим пришёл первым, как обычно. Рюкзак на этот раз был тяжелее. Он достал и разложил на бетоне содержимое: два фонаря, моток верёвки, монтировку, нож, ещё один нож складной, баллончик с краской (чтобы метить путь), свисток, аптечку, которую он свистнул из школьного медкабинета, и плитку шоколада. — Ты на войну собрался? — спросила Зои, подходя. — На разведку. Разведка без снаряжения — это похороны. Лео и Мира пришли вместе. Лео сразу взял один фонарь, проверил батарейки, покрутил линзу. Мира остановилась поодаль, глядя на лес. Полосатое небо над головой медленно меркло, переходя в сумеречную синеву. Полосы никуда не делись, но ночью они казались тёмными шрамами на коже неба. — Он знает, что мы идём, — спокойно сказала Мира. — Я не слышу его прямо сейчас, но знаю. Он ждёт. — Тем лучше, — Тим застегнул рюкзак. — Не придётся играть в прятки. — Тим, мы идём смотреть, — напомнил Лео. — Не нападать. — Смотреть, нападать… какая разница? Если он решит, что мы ему надоели, — он нас с землёй сравняет. Так что идём и смотрим. А если что — я хотя бы попробую его стукнуть. — Монтировкой? По существу, которое выжило под бетоном? — У тебя есть идея получше? — Тим посмотрел на Лео в упор. Лео отвёл глаза. — Ладно, — сказала Зои. — Идём. Чем дольше стоим, тем больше шансов передумать. Она первая двинулась в лес. За ней потянулись остальные. Фонари не включали — сумерек ещё хватало, чтобы различать тропу. Лес вокруг был тихий, но не мёртвый. Что-то шуршало в подлеске. Не зверь — звери ушли отсюда ещё вчера. Скорее тени, которые двигались сами по себе. 8 июля 1985 года. Понедельник. 8:45 вечера. Заброшенная лесопилка МакГрегоров. Лесопилка стояла в низине, у Чёрного ручья — огромное приземистое здание из красного кирпича, давно почерневшего от сырости. Крыша провалилась в трёх местах. Труба сушильной камеры торчала в небо, как обглоданная кость. Ворота для лесовозов были распахнуты, и в проёме чернела пустота — глубокая, влажная. Они подошли с южной стороны, прячась за штабелями гнилых брёвен. Тим первым выглянул из-за угла. — Никого. — Он внутри, — сказала Мира. — Я чувствую его. Как тепло от печки. — Там темно, — заметила Зои. — Фонари? — Пока нет. Дайте глазам привыкнуть. Они прошли через ворота и оказались в главном цехе. Здесь когда-то гудели пилорамы, теперь стояла тишина — только где-то капала вода, и сквозняк гулял по пустым пролётам. Пахло гнилой древесиной и ещё чем-то — сладковатым, как переспелые фрукты. Запах разложения, но не растительного. Животного? Или чего-то третьего. — Смотрите, — прошептал Лео, указывая вверх. На стальных балках под потолком что-то висело. Сначала это было похоже на забытые канаты. Но они шевелились. Медленно извивались, как водоросли в толще воды. Это были нити. Лиловые, полупрозрачные, свисающие с балок до самого пола. — Оно оплетает здание, — сказала Зои. — Как паутину. — Оно строит гнездо, — поправила Мира. — Гнездо для чего? Вопрос повис в воздухе. Ответ пришёл сам — откуда-то из глубины цеха донёсся звук. Не шаги, не голос. Треск. Как будто ломали ветки. Много веток сразу. Тим включил фонарь. Луч прорезал темноту и упёрся в дальнюю стену. То, что они увидели, заставило их замереть. У стены стоял человек. Точнее, то, что когда-то было человеком. Оно стояло вертикально, но корни, растущие из его ног, вросли в бетонный пол. Руки — длинные ветви с мелкими листьями — тянулись вверх, к балкам. Лицо — кора. Глубокая, потрескавшаяся кора, из которой сочилась смола. И на каждой ветке, на каждом отростке висели глаза. Разные. Карие, голубые, зелёные. Человеческие. Они вращались, моргали, смотрели в разные стороны — и все одновременно повернулись к свету фонаря. — Господи, — выдохнула Зои, отшатываясь. — Это Хэкетт, — глухо сказал Лео. — Старый лесник. Он ещё… живой? Человек-дерево не отвечало. Оно только шелестело листьями, и в этом шелесте слышался шёпот — неразборчивый, многослойный, как будто говорили все глаза сразу. Мира сделала шаг вперёд. — Не подходи! — Тим схватил её за плечо. — Я не боюсь. Я хочу услышать. — Там нечего слушать! Это просто… остатки. — Нет, — Мира вывернулась и подошла ближе. — Это послание. Она встала в нескольких футах от существа. Глаза на ветвях уставились прямо на неё. Шёпот стал громче, и в нём начали проступать слова — не голосом, а прямо в голове, как всегда у Элиона: «Ты — та, кто видит». — Да, — ответила Мира вслух. — Я вижу. Что ты хочешь показать? Существо не двигалось, но одна из веток медленно изогнулась и указала в глубь цеха. Туда, где темнота была самой густой. Оттуда тянуло сквозняком и запахом озона. — Он зовёт нас туда, — сказала Мира. — Ну уж нет, — Тим выступил вперёд. — Мы не пойдём в ловушку. — Это не ловушка. Это приглашение. — Мира, ты сама себя слышишь? «Приглашение» от монстра, который превратил человека в сад с глазами? — Он не монстр. Он другой. Он хочет говорить. — Пусть говорит отсюда! — Тим почти кричал. — Я не собираюсь лезть в его берлогу только потому, что ему так захотелось! И тут темнота в глубине цеха зашевелилась. Не тени — сама тьма стала гуще, плотнее. И из неё выступила фигура. Высокая, тонкая, с серебристой кожей и лиловыми прожилками. Элион. Он не шёл — скользил, как отражение в воде. Остановился ровно посередине между друзьями и человеком-деревом. Его лицо, лишённое глаз, повернулось к каждому по очереди. А потом в их головах раздался голос — низкий, медленный, пропитанный чем-то похожим на печаль: «Вы пришли быстрее, чем я ожидал. Хорошо. Я хочу показать вам игру». — Игру? — переспросила Зои. «Да. Вы видели первую фигуру. — Он указал длинным пальцем на Хэкетта. — Это не нападение. Это подарок. Я дал ему новую форму. Он теперь часть меня, а я — часть его. Мы растем вместе. Когда игра закончится, таких, как он, будет много. Целый лес. Лес, который видит всё». — Зачем? — голос Лео прозвучал сухо и треснуто. «Затем, что я голоден. И одинок. Лес из людей будет моим домом. Их глаза — моими окнами. Их страх — моим хлебом. А вы, мои якоря, — моими корнями. Вы свяжете меня с этим миром. Навсегда». Элион протянул руку. Его палец почти коснулся лба Миры. Тим рванулся, занося монтировку, но опоздал. Палец замер в дюйме от её кожи. «Но я не хочу брать силой. Вы интересны мне. Вы боитесь, но не бежите. Вы спрашиваете, но не молите. Я буду играть с вами честно. Вы будете искать способ остановить меня. А я буду… создавать. Посмотрим, кто закончит первым». — И что будет, если мы выиграем? — спросила Зои. «Вы зададите мне вопрос. И я отвечу честно. Один раз». — А если проиграем? Элион убрал палец и отступил в тень. «Тогда мой лес станет больше». И он исчез. Не растворился — просто шагнул назад, и тьма сомкнулась за ним, как вода. Человек-дерево остался стоять у стены, его глаза медленно вращались в орбитах коры. Листья шелестели, перешёптываясь. Тим опустил монтировку. Руки его дрожали, но он не выпускал оружия. Зои смотрела туда, где только что стоял Элион, и пыталась понять, было ли его обещание игрой или угрозой. Лео сделал шаг к Мире. — Ты в порядке? — Да, — она открыла глаза, которых не закрывала. — Он не хотел навредить. — А Хэкетт? Он «не навредил» Хэкетту? Мира посмотрела на человека-дерево. Потом перевела взгляд на свои руки. — Он подарил ему покой. Хэкетт боялся. Очень. Теперь он не боится. Он просто есть. Как дерево. — Это не покой. Это смерть. — Для него, — тихо сказала Мира, — это могло быть одним и тем же. Они стояли в тишине разорённого цеха, под взглядами чужих глаз на ветвях. И каждый думал об одном: игра началась. И ставки в ней — нечто большее, чем просто их жизни. Ставкой было то, останутся ли они людьми.