Элион

8 июля 1985 года. Понедельник. 11:20 вечера. Тимбер-Холлоу. Дом Уэбб. Крыльцо. Зои сидела на верхней ступеньке в той же толстовке, хотя ночь была душная, как закипающий чайник. Фонарь на столбе мигал — не просто моргал, а будто кто-то играл выключателем. Раз, два, раз, два. Потом затихал на полминуты, и снова. Она смотрела на запястье. Голубая спираль не просто светилась — она дышала. Ритм чужой, не её. Два удара, пауза, два удара. Как сердце. Она прижала пальцы к метке и почувствовала толчки, слабые, но различимые. Это не было больно. Это было как зов. Без слов, без образов — просто тяга. Идти. Туда. Зои натянула рукав, встала. Она уже знала: спать не получится. Лечь — значит лежать и слушать этот ритм в темноте. Она спустилась с крыльца и пошла к калитке. Не звала никого — знала, что они тоже не спят. 8 июля 1985 года. Понедельник. 11:45 вечера. Старая бензоколонка. Они собрались у насосов без звонков. Тим пришёл с монтировкой, засунутой за пояс, и с таким лицом, будто его разбудили пинком. Лео принёс приёмник, но тот только шипел — все частоты забивал низкий гул. Мира стояла чуть в стороне и не мигая смотрела на запад, в сторону леса. — Опять? — спросил Тим, хотя ответ знал. — Он зовёт, — сказала Мира. — Я пыталась не слушать. Не выходит. — У меня метка пульсирует, — Зои показала руку. — Как сердце. — У всех, — Лео закатал рукав. Зелёная спираль на его запястье пульсировала в том же ритме. — Я замерял — шестьдесят два удара в минуту. Как у живого человека. Только это не наш пульс. Это его. — Может, не ходить? — предложил Тим без энтузиазма. — Посидим, перетрём, утром решим. — Не получится, — Мира покачала головой. — Если не пойдём — он сам придёт. Я уже видела. Он стоит на краю моего сна и ждёт. Лучше пойти самим. Тим сплюнул, поправил монтировку. — Ладно. Но в этот раз я кину чем-нибудь тяжёлым. Проверим, из чего он сделан. — Тим, — начала Зои, но он уже шёл к лесу. 9 июля 1985 года. Вторник. 12:10 ночи. Заброшенная лесопилка МакГрегоров. Главный цех. Второй раз за сутки они входили в чёрный проём ворот. Теперь внутри было иначе. Запах гнили смешался с озоном — тем самым, что бывает после грозы, только гуще. Где-то в глубине что-то мерцало. Не свет — скорее, отсутствие тьмы. Лиловое, текучее. На балках всё так же висели нити, но теперь они двигались активнее, словно щупальца, ощупывающие воздух. Человек-дерево, бывший Хэкетт, стоял у стены на прежнем месте. Его глаза следили за вошедшими. Но главное было выше. На поперечной балке, в пятнадцати футах над полом, сидел Элион. Он свесил длинные ноги, и одна ступня, узкая, с четырьмя пальцами, покачивалась в такт неслышной мелодии. В руке — точнее, в пальцах — он держал тень. Не свою. Отделённую. Тень висела в воздухе, как лоскут чёрной ткани, и Элион перебирал её пальцами, растягивал, скручивал, сплетал в узлы. Тень была живая — она вздрагивала, меняла очертания, пыталась вырваться, но не могла. Элион издавал тихий звук, похожий на мурлыканье. — Вы вернулись, — произнёс он без голоса, прямо в головы. — Я знал. Садитесь. Смотрите. — Мы не в театре, — отозвался Тим, и голос его эхом отразился от кирпичных стен. — Всякий лес — театр, если знаешь, куда смотреть. — Элион отпустил тень, и та метнулась в угол, затаилась среди стропил. — Вы пришли с вопросами. Я вижу их. Они горят в ваших метках, как свечи. Задавайте. Сегодня я отвечу на один. Зои шагнула вперёд. — Ты сказал, что играешь честно. Что значит — честно? Ты превратил человека в дерево. — Я дал ему то, что он хотел. Он боялся старости, одиночества, смерти. Теперь он вечен. Он — лес. Он видит всё. Разве это не подарок? — Он не просил такого подарка. — Вы тоже не просили меток. Но вы здесь. — Элион наклонил голову. — Следующий вопрос? Тим выступил вперёд, сжимая в кулаке камень, который подобрал ещё снаружи. — Вопрос такой: тебе больно? И швырнул камень. Тот полетел прямо в серебристое лицо, но за фут до цели остановился в воздухе. Завис, дрожа. А потом рассыпался в пыль — серую, невесомую, которая медленно осела на бетонный пол. — Больно? — повторил Элион, и в его тоне мелькнуло что-то похожее на обиду. — Зачем вы проверяете? Я не враг. Я — начало. Он щёлкнул пальцами. Звук был резкий, металлический, и в ту же секунду мир вокруг сдвинулся. Бетонные стены цеха дрогнули, поехали в стороны. Пол накренился. Балки над головой переплелись, меняя геометрию. Проход, через который они вошли, исчез — на его месте выросла кирпичная кладка, старая, в разводах плесени. Лесопилка больше не была лесопилкой. Она стала лабиринтом. — Вы хотели игру — играйте, — раздался голос Элиона отовсюду и ниоткуда. — Выход есть. Найдите его. Если сможете. 9 июля 1985 года. Вторник. 12:30 ночи. Лесопилка. Лабиринт. Темнота стала плотной, как вода. Фонари работали, но свет упирался в стены, которые двигались. Буквально. Кирпичи скользили, перестраиваясь, коридоры сужались и расширялись, пол под ногами то вздыбливался, то уходил вниз. Запах гнили усилился. — Все целы? — крикнула Зои, хватаясь за стену. Стена под её ладонью была тёплой и влажной, как кожа. — Здесь! — отозвался Лео. — Здесь, — Тим вырубился где-то слева. — Куда идти? — Не знаю. Стен нет на картах, — Лео пытался рисовать схему в блокноте, но линии теряли смысл уже через десять шагов. — Они движутся по кругу. Против часовой. — Или по часовой, — раздался голос Миры откуда-то спереди. — Смотрите на нити. Они указывают путь. Она стояла в развилке, где три коридора сходились в одну точку. Светящиеся лиловые нити, что свисали с потолка, теперь тянулись вдоль стен, как путеводные канаты. Но они не висели неподвижно — они медленно ползли, словно змеи, указывая то влево, то вправо. — Почему мы должны им верить? — спросил Тим. — Потому что он хочет, чтобы мы вышли. Это игра, помните? Ему скучно, если мы застрянем. — А если они ведут в ловушку? — Тогда мы узнаем. — Мира шагнула в левый коридор. Они пошли за ней. Стены сдвигались, но нити действительно указывали путь — они извивались перед развилками, ложились на пол, как ковровые дорожки. Тим шёл последним, держа монтировку наготове. Лео считал повороты. Зои смотрела на метку — та горела ярче, когда они двигались в правильном направлении, и тускнела, если они ошибались. — Метки работают как компас, — сказала она. — Если мы идём к выходу, они теплеют. — Значит, я живой навигатор. — Тим невесело усмехнулся. — Отлично. Коридор сузился до тесного лаза. Пришлось протискиваться боком, чувствуя, как кирпичи царапают одежду. Лео, шедший предпоследним, зацепился рукавом за острый выступ. Ткань лопнула, и запястье обнажилось. Острый угол полоснул по коже — порез вышел длинный, от костяшки до середины предплечья. Лео вскрикнул, выдернул руку. Кровь была тёмной в свете фонаря, но она не текла — она светилась. Зелёным, в тон метке. — Что за… — он зажал порез ладонью. Кровь была горячей и густой, но не сворачивалась, а продолжала мерцать. Когда он отнял руку, порез не исчез — края его слабо светились, как трещина в тёмном стекле. — Дай посмотрю. — Зои склонилась над рукой. — Не зашивается. И не затягивается. — Больно? — Нет. — Лео сглотнул. — Вообще. Будто это не моя рука. Мира обернулась, посмотрела на порез. — Он нас меняет. Медленно. Снаружи внутрь. — Заживёт? — спросил Тим. — Не знаю. Может, станет частью метки. Может, останется шрамом. Он не сказал. Коридор наконец расширился, и они вывалились в большое помещение — то самое, откуда начали. Ворота зияли чёрным проёмом. Ночь снаружи казалась ослепительной после темноты лабиринта. Элион снова сидел на балке, но теперь не играл с тенью. Просто смотрел на них пустыми впадинами глазниц. — Вы нашли выход. Быстрее, чем я думал. Молодцы. — Что ты с нами делаешь? — выдохнул Лео, показывая светящийся порез. — Я не делаю ничего. Вы сами. Вы вошли в мою игру — вы становитесь частью её. — Элион спрыгнул с балки, приземлившись беззвучно. Он подошёл к Лео и протянул палец, коснулся пореза. Зелёное свечение на миг вспыхнуло ярче, потом утихло. Порез затянулся, но остался шрам — тонкая светящаяся линия. — Теперь вы отмечены по-настоящему. Не только кожей. Кровью. Тим схватил монтировку обеими руками. — Сними метку. Сейчас же. — Не могу. Это не часы. Это связь. — Элион повернулся к Мире. — Ты понимаешь. Скажи им. Мира молчала, но её серебряная метка сияла ровно, без дрожи. — Он прав. Мы связаны. Разорвать можно только одним способом — закончить игру. — Или умереть, — добавил Элион почти ласково. — Но я не хочу, чтобы вы умирали. Вы интересные. Он отступил назад, в тень, и та сомкнулась вокруг него, как занавес. Только голос остался — эхо в головах: — Увидимся завтра. Приходите с новыми вопросами. 9 июля 1985 года. Вторник. 2:00 ночи. Тимбер-Холлоу. Дом Сандерс. Чердак. Мира сидела на матрасе, скрестив ноги. В одной руке — нож, в другой — запястье с серебряной меткой. Она уже пробовала срезать её. Лезвие скользило по коже, не оставляя царапин. Метка не резалась — она была под кожей, но при этом словно и не в ней. Как отражение в воде: видишь, а зачерпнуть не можешь. Мира нажала сильнее. Лезвие упёрлось в спираль, и на миг показалось — сейчас проткнёт. Но нет. Кожа прогнулась, метка сместилась, и нож соскочил, оставив только белый след, который исчез через секунду. Она бросила нож на матрас и заплакала беззвучно. Не от боли. От бессилия. Внизу, в доме, спала мать. В соседнем квартале Зои сидела у окна и смотрела на полосатое небо. Тим в своём сарае пытался счистить метку наждачной бумагой — та же картина, ни следа. Лео протирал порез спиртом, но тот уже не светился, только шрам оставался тёплым. Они не знали, что в эту самую минуту в трёх милях от города, на ферме старого МакГрегора, происходило другое. Старый МакГрегор, семидесятилетний вдовец, вышел во двор на странный звук — детский плач, доносившийся из сарая. Он открыл дверь и увидел свет. Лиловый, тёплый, обволакивающий. Когда его невестка забеспокоилась и пришла проверить, на полу сарая лежал только предмет. Маленький, круглый, как галька, но слишком гладкий. И тёплый. И очень, очень чёрный. Старый МакГрегор исчез. Не ушёл — просто перестал быть, как будто его стёрли из мира. На месте осталась только галька. И запах озона. 9 июля 1985 года. Вторник. 7:00 утра. Тимбер-Холлоу. Закусочная «У Мо». Утренние новости передавали по радио без перерыва. Мо, открывший закусочную по привычке, стоял за стойкой и молча слушал приёмник. Четверо друзей сидели за столиком у окна и не притрагивались к еде. — «…повторяем: за минувшую ночь в округе пропали без вести двое. Шериф округа просит граждан не покидать дома с наступлением темноты и сообщать о любых подозрительных явлениях. Особое внимание — на странные предметы, оставленные на местах исчезновения…» — Двое, — повторила Зои. — Лесник Хэкетт был первый. Теперь ещё двое. — МакГрегор со старой фермы, — сказал Лео. — Я слышал по полицейской волне ночью. И женщина какая-то. У них находят предметы. Не то камень, не то… — Яйца, — перебила Мира. Все посмотрели на неё. — Маленькие яйца. Чёрные. Это семена. — Семена чего? — спросил Тим. — Его. Он сажает их в людей. Когда человек исчезает, остаётся семя. Потом из них вырастет что-то. Не знаю что. Но он назвал это «лесом». В закусочной повисла тишина. Мо сделал вид, что не слушает, но его рука с полотенцем замерла над стойкой. — Надо остановить его, — сказала Зои. — Не завтра, не через неделю. Сейчас. — Как? — Тим отодвинул тарелку. — Мы не можем срезать метки. Не можем запереть его в бетоне. Он играет с нами, как кот с мышами. — Мыши иногда выигрывают, — тихо ответила Мира. — Если перестают бояться. — Ты к чему? — К тому, что игра — это не только его правила. Мы можем придумать свои. Никто не ответил. Но каждый смотрел на свою метку и думал об одном: что будет, если проиграть. И что будет, если выиграть. Радио зашипело и выдало новое сообщение: — «…губернатор объявил чрезвычайное положение в пяти округах. Национальная гвардия приведена в готовность…» В окне над городом всё так же висело полосатое небо. Полосы дрожали, как натянутые струны, и в их движении угадывался ритм. Шестьдесят два удара в минуту. Чужое сердце. Сердце того, кто смотрел на город сверху и ждал следующего хода.