Элион

11 июля 1985 года. Четверг. 1:45 ночи. Тимбер-Холлоу. Колодец за школой. Они сидели на мокрой траве вчетвером, и камень, завёрнутый в ткань, лежал у Зои на коленях. Он больше не пульсировал — он пел. Тихо, на грани слышимости, одну и ту же ноту, от которой зудели коренные зубы и хотелось то ли плакать, то ли бежать. Никто не плакал и не бежал. Просто сидели и слушали. Мира вернулась с лесопилки десять минут назад. Она рассказала про свой разговор с Элионом — про сны, про то, что он не страшнее их, про его усталость. Про то, что он ждёт от них ошибки. Лео хмурился, Тим качал головой, Зои молча гладила камень через ткань, и её голубая метка, теперь бледный шрам, едва заметно светилась в темноте. — Значит, план с любовью он не купит, — нарушил молчание Лео. — Если он сам сказал, что любовь ему неведома, то чем мы его накормим? — Может, он соврал, — предположил Тим. — Может, и соврал. Но проверять — это риск. Если мы ошибаемся, он проснётся. Зои хотела что-то добавить, но оссеклась. Воздух вокруг колодца вдруг сгустился, стал холодным и плотным, как вода на глубине. Из старой каменной кладки потянуло сквозняком — не сырым, подвальным, а тем, другим, пахнущим озоном и чем-то сладковатым. Из темноты между деревьями выступила фигура. Высокая, тонкая, серебристо-серая. Элион не шёл — он проступал, как проступает изображение на фотобумаге, опущенной в проявитель. Сначала контур, потом детали: длинные пальцы, лиловые прожилки, впадины на месте глаз. Он остановился в десяти шагах, у старого вяза, и не двигался. Просто стоял и смотрел на них — не глазами, но каждый чувствовал этот взгляд у себя в голове, лёгкий и цепкий, как паучья лапка. Тим вскочил первым. Монтировка сама легла в руку. Зои заслонила камень. Лео замер, прижав ладонь к земле, будто ища опору. А Мира поднялась медленно, спокойно, и сделала шаг навстречу. — Ты обещал, что мы свободны, — сказала она. — Метки погасли. Сделка исполнена. — Исполнена, — согласился Элион. Его голос звучал в головах у всех четверых, но теперь в нём не было ни угрозы, ни насмешки. Только усталость. — Вы свободны от меток. Но не от меня. И не от этого города. — Что тебе ещё нужно? Элион поднял руку и указал на свёрток в руках у Зои. — Это — часть меня. Вы нашли её. Вы думаете, что сможете запечатать меня с её помощью. Но вы не сможете. Я сам создал этот камень, чтобы вы меня освободили. А вы хотите использовать его против меня. Это не сработает. — Мы не будем его взрывать, — сказала Зои. — Знаю. Вы умнее, чем я думал. Но это не меняет главного. — Он повернул голову к Мире. — Я голоден. С каждой минутой я голоднее. Ваш город боится, и я пью этот страх, но он — как солёная вода. Чем больше пьёшь, тем сильнее жажда. Мне нужно что-то другое. Что-то, что утолит меня по-настоящему. И ты знаешь, что это. Мира побледнела. Она знала. — Ты уже забрал мой страх. Тот, самый яркий. — Тот страх был твоим личным. Страхом за себя. За свою память, за свою душу. — Элион склонил голову набок. — Но есть другой. Сильнее. Страх за тех, кого ты любишь. Я вижу его в тебе. Он горит ярче всех. Отдай его мне — и я отпущу город. Отпущу твоих друзей. Уйду в спячку до конца времён. Мира замерла. Её серебряная метка, давно погасшая, вдруг вспыхнула на секунду — слабым, почти незаметным светом. Зои схватила её за плечо. — Нет. Ты уже отдала ему достаточно. Мы найдём другой способ. — Какой? — спросила Мира, не оборачиваясь. — Я не знаю. Но мы найдём. Мы всегда находили. — На этот раз — нет. — Мира мягко сняла руку Зои со своего плеча. — Ты слышала, что он сказал. Камень — это его ловушка. Он сам его создал. Мы не можем использовать его против Элиона. А он может использовать его против нас. Если мы ничего не сделаем, он будет ждать. Играть. И однажды мы ошибёмся. Кто-то испугается сильнее, чем надо. Кто-то сорвётся. И тогда он проснётся — и город погибнет. — Но это же шантаж! — выкрикнул Тим, размахивая монтировкой. — Ты не можешь просто так взять и… — Могу. — Мира повернулась к нему, и её глаза были ясными и спокойными, как вода в колодце. — Я могу. Это мой выбор. Не его. Мой. Элион наблюдал за ними, не двигаясь. Его лишённое глаз лицо ничего не выражало, но в лиловых прожилках пульсировал свет — медленно, размеренно, как дыхание. Он ждал. — Ты обещаешь, что уйдёшь? — спросила Мира, глядя прямо в его пустые впадины. — Что город останется цел? Что мои друзья будут жить? — Обещаю. — Голос прозвучал ровно, без колебаний. — Я даю слово. Ты отдаёшь мне свой страх за них — я отпускаю всех. Люди перестанут исчезать. Дороги откроются. Ядро остынет. Я усну. — А Джейкоб? Мальчик в колодце? Элион помолчал. Нити вокруг его пальцев дрогнули. — Он останется ядром. Но больше не будет пленником. Я отпущу и его — в тот мир, куда уходят такие, как он. Мира закрыла глаза. Лицо её было бледным, губы сжаты, но плечи расправлены. Она стояла, как стоит человек, который знает, что прыгнет, но ещё не оттолкнулся от края. — Мира, не надо! — крикнула Зои. — Мира, стой! — Тим рванулся вперёд, но Лео перехватил его за локоть. — Тим, не лезь. Это её решение. — Голос Лео дрожал, но он держал друга крепко. — Да плевать я хотел на её решение! Она не должна… — Должна, — перебила Мира. Она открыла глаза и посмотрела на Тима. — Я должна. Не потому, что он заставляет. Потому что я хочу, чтобы вы жили. Ты, Зои, Лео. Чтобы у вас был шанс. Я отдала свой страх за себя — и мне стало легче. Теперь я отдам страх за вас — и, может быть, станет легче всем. Из её глаз текли слёзы, но голос не прерывался. Она улыбалась — бледной, измученной улыбкой человека, который наконец понял, зачем жил. Элион шагнул вперёд. Трава под его длинными ступнями не приминалась — он ступал по земле, не касаясь её. Он подошёл к Мире вплотную и протянул руку — не угрожающе, а почти бережно. — Ты готова? — спросил он. — Да. Зои бросилась к ней, но опоздала. Элион прижал ладонь к груди Миры — туда, где у людей бьётся сердце, — и из её тела начала подниматься белая дымка. Не та, что в прошлый раз. Та была похожа на облако, подсвеченное луной. Эта была ярче, плотнее, она клубилась и искрилась, как снег на солнце. В ней были образы: лица друзей, их голоса, их смех у костра, их руки, протянутые в темноте. Всё, что Мира любила и боялась потерять. Зои закричала. Громко, отчаянно, так, что эхо покатилось по школьному двору и затерялось в лесу. Она бросилась к Мире, но воздух вокруг стал плотным, как резина, и не пускал её. Лео держал Тима, который рвался из рук, и его собственное лицо было мокрым от слёз. А Мира стояла неподвижно, и белая дымка всё текла и текла из её груди, втягиваясь в ладонь Элиона, в его пальцы, в лиловые прожилки, которые теперь вспыхнули серебряным. Это длилось минуту, две, три. А потом дымка иссякла. Элион отдёрнул руку. Мира покачнулась, но устояла. Открыла глаза. Они были пусты — не лишённые света, а лишённые чего-то важного. Она моргнула, как человек, который пытается вспомнить что-то, что вертится на языке, но не даётся. — Мама, — прошептала она. — Я не помню… я не помню её лица. И упала. Зои подхватила её прежде, чем тело коснулось земли. Опустилась на колени, прижала голову Миры к своей груди, гладила по волосам и шептала: «Ты жива, ты жива, ты жива». Лео склонился над ними, Тим стоял столбом, сжимая монтировку до побелевших костяшек, и по его щекам текли злые слёзы. А Элион изменился. Он стоял поодаль, и его тело больше не пульсировало лиловым. Прожилки потемнели, стали тускло-серыми. Свечение угасло. Он казался меньше, ниже, словно часть его существа ушла вместе с дымкой. Он поднял ладонь, с которой только что сорвался белый свет, и медленно сжал пальцы в кулак. — Сделка исполнена, — произнёс он, и его голос звучал теперь как далёкое эхо, а не как прямой контакт. — Я ухожу. Город свободен. Дороги откроются к рассвету. Ядро остынет. — А она? — выкрикнул Тим. — Что с ней будет?! — Она будет жить. Но она отдала мне самое дорогое. Страх за вас — это была её любовь. Я не умею любить. Но теперь я знаю, какова она на вкус. — Он помолчал. — Это горько. И он начал исчезать. Не растворяться в тенях, как обычно, а именно исчезать — таять, как ледяная фигура на солнце. Сначала пропали пальцы, потом руки, потом плечи. Последними исчезли впадины на месте глаз — они смотрели на Миру, которая лежала без сознания на руках у Зои, и в этом незрячем взгляде было что-то похожее на благодарность. Когда он исчез окончательно, камень в свёртке задрожал, вспыхнул зелёным и погас. Лиловые нити, оплетавшие лес и город, начали таять — медленно, но верно. Полосатое небо над головой очищалось, и сквозь муть проступали звёзды — обычные, далёкие, равнодушные. Зои прижимала Миру к себе и плакала беззвучно. Лео сидел рядом, положив руку на плечо Зои. Тим стоял, глядя в темноту, куда ушёл Элион, и его лицо было каменным. А на востоке, над лесом, занимался серый рассвет. Тихий. Безветренный. Свободный.