Элион

11 июля 1985 года. Четверг. 6:15 утра. Тимбер-Холлоу. Колодец за школой. Рассвет вытек на небо медленно, как будто солнце не хотело вставать над этим городом. Серый свет сочился сквозь остатки лилового тумана, который ещё висел над землёй, но уже не клубился, не тянул щупальца — просто висел, обессиленный, как занавес после спектакля. Птицы молчали. Воздух пах мокрой золой и озоном. Зои сидела на траве у колодца, привалившись спиной к каменной кладке. Мира лежала у неё на коленях, накрытая курткой Тима. Дышала ровно, но не просыпалась. Лицо спокойное, бледное до прозрачности. Лео сидел рядом, скрестив ноги, и смотрел на погасший камень, который теперь был просто серым булыжником без единой искры. Он вертел его в пальцах, будто надеялся, что тот снова заговорит. Камень молчал. Тим спустился в колодец час назад. Сразу после того, как Элион растаял в темноте, он взял фонарь, проверил верёвку и сказал: «Я должен увидеть ядро. Должен убедиться, что он не соврал». Никто не спорил. Лео только кивнул, а Зои даже не обернулась — она прижимала Миру к себе и гладила по волосам. Тим закрепил верёвку и ушёл вниз, в холодную глотку колодца. Теперь верёвка дрогнула, натянулась, и из темноты показалась его голова. Тим вылез рывком, перекатился через край и упал на траву. Лицо серое, глаза дикие. — Ну что? — спросил Лео, поднимаясь. — Остыло, — ответил Тим, переводя дыхание. — Яйцо холодное. Мальчик… Джейкоб. Его больше нет. Ни света, ни фигуры. Только камень. Мёртвый. — Совсем? — Совсем. Я трогал. Как булыжник. Но трещина… трещина, из которой мы достали тот камень, исчезла. Затянулась. Будто её и не было. Зои переглянулась с Лео. Тот нахмурился. — Если трещина затянулась, значит, ложное ядро восстановилось. Он всё ещё там. — Или он закрыл дверь за собой, — сказал Тим, вставая. — Как обещал. — Он обещал уйти. Но я не верю. — Зои говорила тихо, не поднимая глаз. — После всего, что было, я не верю ни одному его слову. Тим подошёл к Мире, опустился на колени и взял её за руку. Пальцы у неё были холодные, но пульс бился — слабый, частый, как у птенца. — Мира, — позвал он, и голос его треснул. Она открыла глаза. Медленно, будто поднимала веки против течения. Посмотрела на Тима, на Зои, на Лео. Узнала. В её взгляде ещё теплилось что-то осмысленное. Она попыталась улыбнуться — но улыбка вышла кривая, однобокая, как у человека, который забыл, как это делается. — Я не помню, — прошептала она. — Что ты не помнишь? — спросил Тим, прижимая её ладонь к своей щеке. — Как мама улыбается. — Мира нахмурилась, словно силилась разглядеть что-то в тумане. — Я вижу её лицо, но губы… они не двигаются. Она смотрит на меня и не улыбается. Я знаю, что она умела. Я помню, что она улыбалась. Но как — не помню. Тим зажмурился. По его лицу потекли слёзы — не те, что вчера, злые, а другие: медленные, горячие, беспомощные. Он не вытирал их, просто держал руку Миры и плакал молча, пока плечи не начали вздрагивать. Зои сжала кулаки. Ногти впились в ладони до боли. Она смотрела на Миру и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное, чёрное, и это что-то требовало выхода. Ударить. Закричать. Разбить что-нибудь. Она стиснула зубы и заставила себя сидеть смирно. Нельзя пугать Миру. Нельзя давать волю. Но кулаки разжимать она не стала. Лео молчал. Он сидел, уперев локти в колени, и смотрел на свои руки. Зелёная метка на запястье давно погасла, но шрам от пореза на лесопилке всё ещё светился — слабо, едва заметно. Он тёр его большим пальцем и ничего не говорил. Потому что слов не было. Все слова кончились там, на лесопилке. Или в колодце. Или здесь, на мокрой траве, в сером рассветном свете. — Мы должны отнести её в бункер, — сказала наконец Зои. — Здесь нельзя оставаться. Тим кивнул, вытер лицо рукавом и осторожно взял Миру на руки. Она была лёгкой, как ребёнок. Он понёс её через школьный двор, и остальные двинулись следом. 11 июля 1985 года. Четверг. 7:30 утра. Тимбер-Холлоу. Склад у Железного ручья. Бункер встретил их холодом и тишиной. Тим уложил Миру на ящики, подстелив всё, что нашлось: свою куртку, рюкзак, старую тряпку, найденную в углу. Лео разжёг огонь в бочке — просто чтобы был свет. Пламя плясало на ржавых стенах, отбрасывая длинные тени. Зои сидела у огня и смотрела на камень, который Лео положил на край бочки. Тот был мёртв. Ни шёпота, ни свечения. Но что-то в его серой поверхности тревожило её. Какое-то ощущение, что он не пуст — он спит. Как зверь, который притворяется мёртвым, чтобы его не трогали. — Нам нужно понять, что произошло, — сказал Лео, прерывая молчание. — Элион забрал страх Миры и исчез. Ядро остыло. Нити в городе тают. Но я не чувствую, что всё кончено. — Я тоже, — призналась Зои. — Как будто он не ушёл, а спрятался. Затаился. — Он обещал уйти. Дал слово. — С каких пор ты веришь слову Пожирателя Дрожи? Лео не ответил. Он знал ответ: не верит. Но хотел верить. Они все хотели. Тим, который сидел у ящиков, держа Миру за руку, вдруг поднял голову. — Слушайте. Они замерли. Снаружи, за толстыми бетонными стенами, что-то происходило. Гул. Тот самый низкий гул, который они не слышали с тех пор, как Мира заключила первую сделку. Он возвращался. Не громкий, но отчётливый. Как будто огромное сердце снова начало биться где-то под землёй. — Этого не может быть, — выдохнула Зои. — Он же исчез. — Может, не совсем, — сказал Лео, хватая датчик. Прибор в его руке ожил, стрелка дёрнулась и поползла вверх. — Электромагнитное поле растёт. Медленно, но растёт. — Откуда? — Тим встал. — Отовсюду. Из земли. Из воздуха. Из… — Лео осёкся и посмотрел на камень. Тот по-прежнему лежал на краю бочки, серый и безжизненный. Но теперь в его глубине, если приглядеться, что-то мерцало. Крошечная лиловая искра, глубоко-глубоко, как звезда на дне колодца. — Он не ушёл, — прошептала Зои. — Он перешёл в камень. Или в землю. Или в воздух. Он стал везде. — Как обещал на лесопилке, — вспомнил Тим. — «Теперь я везде». — Это было предупреждение. А мы не поняли. Мира застонала во сне. Её лицо исказилось, губы зашевелились, будто она говорила с кем-то невидимым. Тим склонился к ней, погладил по лбу. — Тише. Ты в безопасности. Но она не слышала. Ей снились сны, в которых не было маминой улыбки, а вместо неба висел лиловый туман, и кто-то высокий и тонкий стоял на горизонте и манил её пальцем. 11 июля 1985 года. Четверг. 9:00 утра. Тимбер-Холлоу. Мейпл-стрит. Они оставили Миру в бункере под присмотром Тима, а сами — Зои и Лео — вышли в город. Нужно было проверить, что происходит. Нужно было увидеть своими глазами. Город изменился за ночь. Туман рассеялся, это правда, но улицы были пусты. Вообще. Ни людей, ни машин, ни собак. Даже вездесущая гончая мэра исчезла из-под пикапа. Дома стояли с открытыми окнами и дверями, и из них не доносилось ни звука. Как будто все жители собрались и ушли, бросив вещи. На Мейпл-стрит Зои остановилась у дома миссис Гарднер. Дверь распахнута. На крыльце валяется вязание, недовязанный носок, спицы торчат. Почтовый ящик переполнен — газеты за два дня. На одной из них заголовок: «Чрезвычайное положение в пяти округах». Под ним — фотография полосатого неба. — Есть кто-нибудь? — крикнула Зои в пустой дом. Ответа не было. Она вошла. Внутри всё как обычно: чашка на столе, очки на телевизоре, семейные фотографии на стене. Но в воздухе висел запах — тот самый сладковатый запах, что был на лесопилке. И на полу, у дивана, лежал маленький чёрный шарик. Свежий. Ещё тёплый. — Чёрт, — выдохнула Зои, отступая. — Ещё один. Лео поднял шарик. На нём была цифра «18». — Восемнадцать жертв. Или восемнадцать дней. Или восемнадцать что-то. Но число растёт. — Он же обещал, что люди перестанут пропадать! — Он обещал многое. Может, он не контролирует этот процесс. Может, это остаточный эффект. А может, он соврал. — Или он стал настолько силён, что ему уже не нужно быть здесь, чтобы питаться. — Зои сжала кулаки. — Он насытился страхом Миры и теперь может пить страх отовсюду, даже не присутствуя. — Тогда он не спит. Он бодрствует. И он сильнее, чем когда-либо. Они вышли из дома. На улице было тихо, но тишина эта была не та, что в бункере, — не вакуумная. Она была полна напряжения, как воздух перед ударом грома. Небо снова начинало меняться: по чистому утреннему своду поползли полосы — едва заметные, бледно-лиловые, как синяки. Гул под землёй усиливался. — Он возвращается, — сказала Зои. — Он и не уходил, — ответил Лео. 11 июля 1985 года. Четверг. 11:00 утра. Тимбер-Холлоу. Склад у Железного ручья. Убежище. Когда они вернулись, Тим сидел у ящиков, обхватив голову руками. Мира проснулась. Она сидела, прислонившись спиной к бетонной стене, и смотрела в одну точку. Глаза её были открыты, но взгляд отсутствующий. — Что в городе? — спросил Тим, поднимая голову. — Люди исчезают, — ответила Зои. — Мы нашли ещё одно семя. Восемнадцать. — Восемнадцать? Но их было меньше десятка ночью. — Теперь больше. — Лео положил камень на ящик. Тот снова слабо светился. — И эта штука оживает. Медленно, но оживает. — Что это значит? — Это значит, что Элион не сдержал слово. Или сдержал, но иначе. Он сказал: «Я уйду». Он ушёл из тела. Но остался здесь. — Лео постучал пальцем по виску. — В воздухе, в земле, в камне. И сейчас он становится сильнее. Я не знаю, как это работает, но факт налицо. Мира медленно перевела взгляд на камень. Она смотрела на него долго, не мигая, а потом сказала — тихо, но так, что все услышали: — Он говорил со мной. Во сне. Все замерли. — Что он сказал? — спросил Тим, подаваясь вперёд. — Что я вкусная. Что он хочет ещё. Повисла тишина. Зои подошла к Мире и села рядом, взяла её за руку. — Ты не отдашь ему больше ничего. Слышишь? Ничего. — Он не спрашивал разрешения, — ответила Мира, и в её голосе не было ни страха, ни гнева. Только усталость. — Он просто говорил. Как будто я уже принадлежу ему. — Ты не принадлежишь ему. Ты здесь. С нами. Мира слабо улыбнулась — снова та кривая, забытая улыбка. — Я здесь. Но я не помню мамину улыбку. Я не помню, как пахнет дождь. Я не помню, зачем рисовала лампочки на дереве. Я знаю, что это было важно, но не помню почему. Тим встал и отошёл к дальней стене. Он стоял спиной ко всем, и плечи его тряслись. Он не издал ни звука, но все знали: он плачет. Лео опустил голову и снова замолчал. Зои прижала Миру к себе и закрыла глаза. А снаружи, над городом, небо снова становилось полосатым — жёлтое, красное, синее, — и в центре этой полосатой воронки, высоко-высоко, загоралась новая звезда. Не серебряная, как вчера. Лиловая. И очень, очень яркая.