Трахнуть своего создателя

Новая лаборатория Воут снаружи выглядела как что-то совершенно непохожее на старые казематы, где когда-то держали Хоумлендера. Стеклянные панели с голубоватой подсветкой, гладкий белый пластик стен, тихое гудение климат-контроля. Прямо райский уголок науки, а не место для пыток. Но на деле, внутри, всё было ровно тем же самым — тот же состав, те же мудаки, просто упакованная в более дорогую обёртку. Пока что ещё никто не знает, что Солдатик и Хоумлендер больше не живут в блаженном неведении. Но очень скоро каждый здесь будет знать. И каждый будет горько, отчаянно жалеть, что скрывал это долгие годы. — Как думаешь, мне бы подошёл твой цвет волос? — Хоумлендер стоял напротив огромного зеркала в широком, стерильно-белом коридоре и всё крутился, разглядывая своё отражение так придирчиво, словно находился в салоне красоты. Он представляет, как сильно он стал бы похож на отца, если бы природа распорядилась иначе. Солдатик стоял в паре метров позади него, скрестив руки на груди, и уже начинал потихоньку закипать от того, что они торчат тут и никуда не идут. — Ну, получается, твоя мамка была блондинка? — присвистнул Бен, окинув сына насмешливым взглядом. — Может, если отроем архивы и узнаем, кто она, сделаю тебе братика. Он шагнул вперёд и по-отечески, но совершенно бесцеремонно потрепал Джона по голове, в пух и прах разрушив его идеальную, вылизанную до волоска укладку. Платиновые пряди встали дыбом, превращая Хоумлендера из грозного супергероя во взъерошенного воробья. — Фу, какая гадость. — скривился Джон, на скорую руку приглаживая волосы ладонями и пытаясь вернуть им хотя бы подобие прежней формы. Он поспешил за отцом. — Ты помнишь тех, кто тебя в детстве обижал? Или у нас в планах устроить геноцид всего персонала? — Бен на ходу проверил снаряжение. Из оружия при нём был только верный пистолет, кобура привычно оттягивала бедро. Ну и, в принципе, его сынок тоже вполне себе сойдёт за оружие. Ходячее оружие массового поражения с ангельским личиком. — Ещё бы не помнил. — Взгляд застыл, став колючим. — Каждого ублюдка помню. — Ну и хорошо. — Солдатик хищно ухмыльнулся. Он уже почти на автомате потянулся было к карману, где лежала пачка сигарет, но вдруг осёкся, остановил себя. Рука замерла на полпути. Потому что — и он сам не мог до конца понять, когда это произошло — ему вдруг стало не плевать. Не плевать на то, что Хоумлендеру не нравится запах дыма. Не плевать на то, как сын морщится, когда ветер приносит табачный шлейф. Он становится слишком сентиментальным, слишком… отцовским, что ли.. — А что если… — вдруг неожиданно тихо произнёс Джон, и Бен замедлил шаг. — Что, если та бумага фейк? Или ошибка? Вдруг ты на самом деле не мой отец? Он старался делать вид, что ему абсолютно плевать на ответ, — плечи расправлены, подбородок вздёрнут, голос ровный. Но глаза нервно бегали, выдавая его с головой. В них плескался страх. Страх снова потерять то, что он только-только, несколько дней назад, обрёл. — Узнаем у Стена. — пожал плечами Бен. — А если и правда ошибка, не ссы, пацан. Всего лишь вернёмся к нашим привычным срачам. Он коротко, но крепко хлопнул сына по плечу и, не дожидаясь ответа, ушёл вперёд, к массивным дверям в конце коридора. Хоумлендер посмотрел ему в след и лишь недовольно, едва слышно проворчал что-то себе под нос. Вечно Солдатик такой. Вечно переводит всё в шутку. Но, наверное, именно это сейчас и было нужно. Тяжёлая дверь лаборатории отъехала в сторону с тихим шипением гидравлики, и Солдатик вошёл первым по-хозяйски, как и подобает лидеру Семёрки. Все люди в белых халатах, что до этого момента спокойно занимались своими делами замерли, как вкопанные. Визит Солдатика в их скромную обитель был событием настолько неожиданным, что несколько секунд в помещении висела тишина. Следом за ним зашёл и Хоумлендер, но всё внимание пока что было приковано к старшему герою. — Почему мне никогда не докладывалось о том, как именно вы тут воспитываете суперов? — Бен медленно прошёл внутрь, и учёные инстинктивно отстранились, расступаясь перед ним, как вода перед носом корабля. Они чувствовали опасность, но ещё не понимали, откуда именно она исходит. — Я вроде как лидер Семёрки, мать вашу, и должен знать, что вы тут… пытаете детей? Что вы, блять, делаете с ними? — О чем вы, Бенджамин? — выступил вперёд один из учёных, судя по бейджику на кармане халата — некто Рой. Мужчина лет пятидесяти, с залысинами и в очках с толстыми линзами, за которыми прятались маленькие, бегающие глаза. Он нервно отложил бумаги, которые держал в руках и попытался изобразить вежливую улыбку. — У нас здесь исключительно регламентированные исследования, одобренные лично мистером Эдгаром. Никаких пыток. Только наука. Бен даже не стал слушать его оправданий. Он повернул голову к сыну, молча кивнув на выступившего учёного. Немой вопрос читался в его взгляде: «Этого знаешь?» Джон кивнул. Его лицо застыло, превратившись в безэмоциональную маску, но внутри бушевал ураган. — Рой. — произнёс он, и его голос прозвучал пугающе. — Был главным по вопросам экстремальных температур. Запирал меня в печи, проверяя, сколько я выдержу. Или оставлял на всю ночь в морозильной камере, при минус сорока, чтобы посмотреть, как быстро я регенерирую обморожения... А когда я плакал.. он смеялся. Джон невольно посмотрел налево — туда, где в старой лаборатории стояла та самая ебучая комната с огнём. Но здесь её, конечно же, не было. Это другая лаборатория, новый филиал. Но люди те же. И память та же. — Ну что ж. — Бен передёрнул затвор пистолета. — Побуду хорошим папой и подам сыну пример, как надо решать проблемы. Он даже не стал слушать — ни оправданий, ни мольб, ни криков. Просто поднял пистолет и выстрелил. Пуля вошла Рою точно в лоб, над левой бровью, и учёный рухнул на пол даже не успев понять, что умер. Кровь брызнула на белые халаты коллег, на мониторы, на стопки бумаг. И сразу же поднялись крики, паника, топот ног. Кто-то бросился к выходу, кто-то пытался спрятаться за оборудованием, кто-то просто застыл в параличе. Но в дверях стоял Хоумлендер. Молча, неподвижно, скрестив руки на груди. Он даже не шевелился, но одного его присутствия было достаточно, чтобы всем стало предельно ясно: живыми отсюда не выйдет никто. Пока что он не вмешивался, только наблюдал, только дышал сквозь сжатые зубы. Новая лаборатория была совсем другой — просторнее, светлее, напичканная новейшим оборудованием. Но не менее пугающая. И где-то глубоко внутри него, маленький ребёнок до сих пор трясся от ужаса при мысли, что придётся снова терпеть, пока тебя режут болгаркой и никто не придёт на помощь. Джон медленно, не сводя глаз с мечущихся учёных, кивнул в сторону женщины, что пыталась спрятаться за тяжёлым металлическим столом, вжавшись в пол и прикрывая голову руками. Она надеялась, что её не заметят. Как же это было глупо — блять, до смешного глупо — надеяться, что он её не увидит. Он видел всё. Он видел её сердце, бьющееся о рёбра. Видел, как трясутся её руки. — А вот эта. — произнёс он. — Проверяла моё зрение. И знаешь, в чём заключалась проверка? Иглы. Ебучие иглы прямо в глазное яблоко. Он сжал руки в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Идя сюда, он совсем не ожидал, что настолько сильно нахлынут воспоминания. Он не думал, что его вот так стриггерит — просто от запаха, просто от белых халатов, просто от звука шагов по линолеуму. Ему казалось, что он всё это перерос, пережил, оставил позади. Но нет. Маленький Джон всё ещё был здесь, и ему было так же больно, как и двадцать лет назад. Пока Бен разбирался с женщиной, Хоумлендер медленно подошёл к другому мужчине. Тот был грузным, лысеющим, с испариной на лбу, и он испуганно смотрел на труп коллеги, распластанный на полу в луже крови. Он даже не заметил, как Хоумлендер приблизился вплотную — просто в какой-то момент железная хватка сомкнулась на его оставшихся волосах, резко дёрнув голову назад, вынуждая смотреть прямо в горящие алым глаза. — Я помню тебя. — прошептал Джон, его голос был тихим. — Мне было пятнадцать. Пятнадцать, сука, лет. А ты всё издевался надо мной. Ты шутил о моей внешности, помнишь? Ты каждый день находил новую причину, чтобы унизить меня. С этими словами он резко ударил коленом в живот мужчины. Удар был такой силы, что колено прошло насквозь, пробив и плоть, и мышцы, и позвоночник, выйдя с обратной стороны. Тело мужчины сложилось пополам и обмякло, насаженное на ногу Хоумлендера. — Нравится? — Джон наклонил голову набок, разглядывая затухающие глаза учёного. — Вот и мне не нравилось, когда ты пинал меня. Он сбросил труп с ноги, и тот шмякнулся на пол с глухим, тошнотворным звуком. Бен замер на мгновение, бросив взгляд на сына. Он даже не ожидал такого. Не ожидал такой жестокости. Но больше всего его поразило не это. Его поразил взгляд. Голубые глаза Джона просто потухли — из них ушла вся жизнь, вся искра, весь тот щенячий задор, который так бесил Бена раньше. Они стали тёмными, бездонными, как два омута, в которых плескалась только боль, только ненависть. И, видя, как Джон переводит этот потухший взгляд с одного дрожащего учёного на другого, Бен понял окончательно и бесповоротно: живых сегодня не останется. И он, как хороший отец, сыну в этом поможет. ~~~ Последний учёный рухнул на залитый кровью пол, глухо ударившись головой о ножку металлического стола. Он ещё пытался ползти, судорожно цепляясь ослабевшими пальцами за скользкий линолеум, оставляя за собой багровую, влажную дорожку. Но Хоумлендер настиг его в два шага, и продавил ботинком голову. Солдатик стоял чуть поодаль, опустив пистолет, и даже не мог предположить, за что именно этот конкретный учёный заслужил настолько жестокую смерть. Джон не просто убил его — он превратил его лицо в кровавое месиво, предварительно оторвав ему конечности. Но, видимо, были причины. — Идём к Эдгару? — Бен подошёл к сыну, стараясь ступать осторожно, чтобы не поскользнуться на лужах крови, и остановился в полуметре, внимательно разглядывая его. Тот был чуть испачкан, капли попали на скулу, на воротник плаща, на золотистые волосы, но в остальном выглядел спокойным. Словно не он только что голыми руками перебил два десятка человек. Сам Солдатик, к собственному удивлению, убил лишь двоих. Всю остальную грязную работу, как он и предполагал с самого начала, выполнил Хоумлендер. — Пошли. — коротко бросил Джон. Он в последний раз окинул взглядом гору трупов, что громоздилась в центре лаборатории. Белые халаты пропитались алым, оборудование было опрокинуто и искрило, кто-то ещё слабо подёргивался в агонии. Похуй. Воут разберётся. У них целый отдел по уборке дерьма за суперами, пусть отрабатывают свои зарплаты. А если даже не разберутся, если эта бойня выплывет наружу… что ж, ему дважды похуй. Пусть мир узнает, какими монстрами были эти люди в белых халатах. Стен Эдгар, как обычно, восседал в своём кабинете, казалось, он буквально прирос к этому кожаному креслу, пустил в него корни. Глава Воут что-то сосредоточенно читал, наверное, очередные отчёты, финансовые сводки, и попивал виски из тяжёлого хрустального стакана. Когда в его святая святых без стука, без предупреждения, просто вынеся дверь плечом, ворвалось это дуо — перепачканные кровью, тяжело дышащие, с горящими глазами, — он лишь тяжело, устало вздохнул, не выказав ни капли страха или удивления. Он понятия не имел, что именно им нужно, хотя где-то на задворках сознания уже предполагал, что это очередная их перепалка, очередной скандал двух самцов, не поделивших территорию. — И что на этот раз вы не поделили? — с лёгкой усмешкой спросил он, аккуратно отставляя стакан в сторону, на кожаный подстаканник. — Опять Бенджамин назвал тебя истеричкой, и ты прибежал жаловаться? — Как долго ты планировал врать нам? — голос Хоумлендера дрожал. Он стоял напротив стола главы Воута и его пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались. — Ты позволял мне расти словно лабораторной твари, когда у меня всё это время был живой отец? — Ох, вот оно как значит… — Стен поджал губы, и его лицо на мгновение утратило свою привычную маску спокойствия. Он не дурак, он прекрасно знал, что этот день когда-нибудь наступит. Знал с того самого момента, как приказал стащить генетический материал Солдатика. Но не предполагал, что так рано. — И кто же вам сказал? Небось, Нуар проболтался? — Нуар? — внезапно включился Солдатик. Он резко развернулся к Эдгару, и в его глазах вспыхнула ярость. — Он, блять, знал?! Всё это время знал?! В его голове мгновенно пронеслись воспоминания — вот он сидит в комнате отдыха, накачиваясь виски, и жалуется Нуару на «этого бесячего пидора Хоумлендера», а тот сидит напротив, молча кивает, пишет свои дурацкие записочки. Он знал. Знал, что Бен поливает грязью собственного сына. Знал и ничего, сука, не сказал. — И что теперь? — Стен откинулся в кресле, сложив руки на груди. Он смотрел исключительно на Хоумлендера, игнорируя кипящего Бена. — Хочешь мести? — Значит… он правда мой отец? — голос Джона дрогнул. На секунду, всего на одну секунду, перед Стеном снова оказался не грозный супер, а тот самый маленький мальчик, который когда-то смотрел на него снизу вверх и искал одобрения. — «Отец» это очень громко сказано. — равнодушно поправил его Эдгар. — Просто донор. Биологический материал. Не более того. Он не твой отец, Джон. Двадцать три года он им не был и не сможет стать. Ты не ребенок, ты продукт. А у продукта не может быть папочки. Бен в этот момент был настолько поглощён своей злостью — он уже мысленно убил Нуара раз двадцать — что даже не слышал слов старика. В его ушах стоял только шум крови и звон от осознания того, что всё это время, каждую секунду, рядом с ним находился предатель. — Заткнись! — рявкнул Хоумлендер, и его голос был полон такой ярости, что стёкла в кабинете мелко задрожали. Он ударил кулаком по столу, и дорогая столешница из красного дерева треснула пополам. — Заткни свою грёбаную пасть, старый ублюдок! Вы отняли у него право знать! Или… — вдруг осёкся он, и его голос резко упал до шёпота. Он неуверенно, почти испуганно, покосился на мужчину рядом с собой. — Он правда не знал?.. — Не знал. — коротко подтвердил Эдгар. Он перевёл взгляд на окно. — И мы с тобой уже разговаривали на эту тему, разве нет? Ты не обычный ребёнок, Джон. Ты очень качественный, очень дорогой продукт, и к тебе нельзя применять те же мерки, что и к обычным людям. У тебя нет семьи. Есть только компания, которая- Стен Эдгар не успел договорить. Хоумлендер сорвался с места быстрее, чем человеческий глаз мог бы зафиксировать. И он, не говоря больше ни слова, схватил главу Воут за плечи и разорвал его пополам. Голыми руками. Как лист бумаги. Две половины того, что ещё секунду назад было одним из самых влиятельных людей в стране, с влажным, омерзительным шлепком упали на пол, как только Джон разжал окровавленные пальцы. На звук резко обернулся Бен, выныривая из своих кровавых фантазий о мести Нуару. Он уставился на останки Стена Эдгара, на растекающуюся по дорогому паркету тёмную лужу, на разбросанные в стороны бумаги, и его брови поползли вверх. — Ты… убил его… — произнёс он медленно, подходя ближе и осматривая то, что осталось от главы компании. Выражение его лица было странным — смесь шока, неверия и какого-то неожиданного уважения. — Я, признаться, не планировал его убивать. Он ведь глава целой корпорации, мать его. Замять это будет не так-то легко… — Ты и вправду мой отец… — надрывно, сбиваясь заговорил Хоумлендер. Его голос ломался, скакал, он словно не мог подобрать нужных слов. Он смотрел то на свои окровавленные ладони, то на Бена, и его глаза были полны слёз. — Я всё время отрицал это?.. То есть… я рад… я был рад, что у меня кто-то наконец-то есть… а потом, когда эйфория прошла, я подумал, что вряд ли мне могло бы так… так невероятно повезти… Что это какая-то ошибка, что бумаги подделаны, что ты не можешь быть моим отцом, потому что мне никогда, никогда в жизни не везёт… Он убил того, кто долгие годы тянул за ниточки и управлял им словно марионеткой. Того, кто знал всё и молчал. И это было самое странное, самое неописуемое чувство в его жизни. Как будто с его плеч сняли многолетний груз, о существовании которого он даже не подозревал. — Повезти? — Солдатик криво фыркнул, но без единой капли злости. Его голос прозвучал почти мягко, настолько, насколько это вообще было возможно для такого человека, как он. — Если бы жизнь была лотереей, то факт того, что я твой отец — пустой билет, пацан. Хоумлендер, всё ещё тяжело дыша, всё ещё перепачканный кровью Эдгара, подошёл ближе к отцу. На мгновение замер, словно спрашивая разрешения, боясь, что его оттолкнут. А потом медленно, впервые в жизни по-настоящему уверенный, что это его отец и никакой ошибки нет, обнял его. Крепко, обеими руками, вжимаясь щекой в плечо. Солдатик за одно короткое мгновение испытал целый веер эмоций. Сначала — злость и брезгливость, потому что к нему полез обниматься кто-то весь в чужой крови, прямо по свежей, чистой одежде, и это было отвратительно. Потом — шок от самого факта того, что это объятие вообще происходит, что его сын, который ещё пару дней назад готов был прожечь ему череп лазером, сейчас стоит и прижимается к нему. А потом — что-то странное, очень тёплое и очень нежное, чему он отчаянно не хотел давать названия. — Ну вот. — проворчал он, и его голос звучал нарочито грубо, но руки уже сами, против его воли, сомкнулись на спине сына, прижимая пацана ближе. — Ты мой сын всего каких-то четыре дня, а мы с тобой уже второй раз обжимаемся. И всё-таки Хоумлендер добился своего. После многих лет унижений, после сотен попыток, после всего этого дерьма, что между ними было, он наконец-то получил то, чего так долго и безнадёжно добивался. Внимание от самого Солдатика. — Ты не злишься на меня? — Джон отстранился, но совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы заглянуть отцу в лицо. Его ладонь всё ещё сжимала руку Бена крепко, ведь он боялся, что стоит отпустить и всё исчезнет. — За то, что я… устроил? В архиве.. Мне… мне не хочется, чтобы ты злился… Он так и не смог выдавить из себя «мне жаль», потому что это было бы ложью. Ему совсем не жаль. Ни капли. Если бы ему дали шанс отмотать время назад, он бы сделал всё точно так же, только, возможно, ещё медленнее. Бен почувствовал это — почувствовал, как в словах его сына нет ни капли раскаяния. Джон не сожалел о содеянном. Он просто до смерти боялся потерять то, что только что обрёл. — Не злюсь. — выдохнул он, и это было правдой. Его рука скользнула выше, сжав предплечье сына в ответном, собственническом жесте. — Но теперь ты мне должен. — И что ты хочешь? — Джон напрягся, ожидая подвоха. Солдатик улыбнулся хитро, кривовато, многообещающе. — Какая разница? Будешь мне должен ровно до тех пор, пока я не решу иначе. — Хочешь заняться сегодня чем-нибудь… ну… семейным? — внезапно предложил Джон, и его голос прозвучал на удивление застенчиво. Он отпустил руку отца и начал тыкать пальцем в небо, словно надеясь, что идея свалится на него откуда-то сверху. — Фильм? Или прогулка по городу? Или… я не знаю, что делают нормальные семьи. Откуда мне, блять, знать?.. — Семейным? — Бен изогнул бровь и горько усмехнулся. — Мой отец хуярил меня до полусмерти каждый божий день, называя это воспитанием. Можем повторить, если тебе так уж сильно хочется семейных традиций. Джон насупился, и на его лице отразилась искренняя, детская обида. Бен вздохнул, закатил глаза, но на губах сама собой расцвела тёплая улыбка. Он потрепал сына по голове — как нашкодившего щенка, окончательно уничтожая остатки его гордости. — Ладно, уговорил. Фильм так фильм. Только, ради бога, сначала отмойся. Ты весь в Эдгаре, и это, честно говоря, пиздец как отвратительно выглядит. Он с лёгким, брезгливым отвращением принялся стряхивать с собственной одежды следы бывшего главы Воут, оставленные объятиями сына. Если это не самый пиздецовый поворот в его жизни, то он даже не знает, что тогда. ~~~ Папа выбрал какой-то невероятно дурацкий, скучный фильм о войне. Обычной, человеческой, затянутой в серые тона, с бесконечными диалогами в окопах, с картами на столах и генералами, которые часами обсуждают тактику, не совершая ровным счётом ничего интересного. Ни тебе захватывающих любовных линий между персонажами, ни экшена, ни спецэффектов, ради которых, собственно, и существует кинематограф. Просто грязь, пыль, шинели и усатые мужики, которые говорят о чём-то пафосном и тоскливом. Да и кому вообще, спрашивается, было интересно смотреть этот фильм? Уж точно не тому, кто его выбрал. Сам виновник торжества так старательно нажимавший кнопки на пульте и ворчавший, что «современное кино дерьмо, а вот раньше снимали настоящее», — благополучно спал, закинув голову на спинку дивана и слегка приоткрыв рот. Его дыхание было ровным, глубоким и со стороны могло показаться, что он планировал вздремнуть с самого начала. Хоумлендер же не смотрел фильм уже давно. Он смотрел на отца. Последние минут десять — а может, и все двадцать, он потерял счёт времени, — он пялился на него, не отрывая взгляда, словно загипнотизированный. Экран телевизора отбрасывал на лицо Бена дрожащие, неровные блики. Джон изучал это лицо с какой-то болезненной жадностью, пытаясь запомнить каждую чёрточку. Вот тёмные, всё ещё густые, несмотря на возраст, брови. Вот шрам на подбородке старый, едва заметный, откуда он только взялся? Внутри что-то очень грубо, очень настойчиво пихало его под рёбра, нашёптывало на ухо, толкало в спину, призывая сделать глупость. Настоящую, непоправимую глупость, о которой он, возможно, пожалеет уже через секунду. Но он не будет. Он же не будет делать эту глупость? Или всё-таки будет? Он ещё не решил… Последнее время он стал слишком уж нерешительным, это было новое, непривычное ощущение, и оно ему категорически не нравилось. Наверное, кто-то уже заметил гору трупов в лаборатории. Или, может, уже нашли мёртвого главу Воут, располовиненного, словно свиная туша на крюке, в его собственном кабинете. Но к Хоумлендеру пока что никто не заходил, никто не стучал в дверь, никто не искал его по башне. Либо они прямо сейчас, в спешке, заметают следы, либо — что более вероятно — на него просто не думают. Кому придёт в голову подозревать национального героя в такой бойне? А ему плевать. Пока что это не его забота. А завтра, если что-то пойдёт не так, он просто спрячется за папину спину. У него теперь есть папа, который может постоять за него. От одной этой мысли по телу разливалось тепло. Его никогда и никто не защищал. И вот теперь есть кому. Джон медленно, бесшумно приподнялся на диване, сокращая расстояние между ними. Кожаная обивка едва слышно скрипнула под его весом. Его сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он очень осуждал себя внутренне — какой-то далёкой, рациональной частью сознания, — но его тело, казалось, жило собственной жизнью, не подчиняясь никаким приказам рассудка. Оно наклонилось вперёд, преодолевая последние, самые трудные сантиметры, и Джон, зажмурившись, едва касаясь, коснулся губами уголка чужих губ. Тёплых, сухих, чуть обветренных. Поцелуй вышел лёгким, невесомым, на грани ощущения. Бен, разумеется, проснулся сразу же. Его веки распахнулись, но взгляд был ясным, сосредоточенным, ни капли не сонным, словно он и не спал вовсе, а просто притворялся всё это время. — Ты что творишь?.. — спросил он, и его голос прозвучал странно: растерянно, хрипловато, но без злости. Хоумлендер замер, словно пойманный с поличным преступник. Он молчал, как виноватый щенок, и его голубые глаза — широко распахнутые, испуганные — бегали по лицу отца. А что ему было сказать? «Прости, папа, я не знаю, что на меня нашло?» «Прости, я не должен был?» «Прости, я больше так не буду?» Всё это было бы жалко, глупо и — самое главное — неправдой. Он не жалел. Ему не было жаль. Поэтому оставалось только замереть в этой неестественной позе, в нескольких сантиметрах от лица отца, и ждать, пока его оттолкнут. Пнут. Вышвырнут вон из комнаты. Но пинка не последовало. Вместо этого Солдатик тяжело, очень тяжело выдохнул — так, словно сам не верил в то, что собирался сейчас сделать. А затем его большая, грубая ладонь легла на затылок Джона, зарываясь пальцами в светлые, всё ещё влажные после душа волосы. Он притянул его обратно к себе — не мягко, не нежно, а требовательно, властно. И этот поцелуй был уже совсем другим — не робким, не украденным, а грубым, долгим, жестоким в своей требовательности. Взаимным.