Трахнуть своего создателя

Хоумлендер пропал. Исчез, растворился в небе, стоило ему только вылететь из архива. Вот как ушёл — злой, потерянный — так и не вернулся. Никто не видел его и не слышал. Никто не мог отследить его сигнал, никто не мог поймать его на камеры. Главный актив компании просто взял и перестал существовать. Честно? Если бы всё было как раньше, Солдатик бы только обрадовался. Сказал бы что-то вроде «скатертью дорожка, уебку» и пошёл бы пить виски в одиночестве, наслаждаясь долгожданной тишиной. Никто не мозолит глаза, никто не ходит хвостиком, никто не смотрит своими щенячьими глазами. Благодать. Но теперь всё изменилось, потому что привычное раздражение сменилось чем-то куда более гнетущим — давящим знанием, что пропал не просто бесячий придурок. Пропал его сын. Блять… сын… Родной сын… Эта мысль поселилась в голове Бена и отказывалась уходить. Она жужжала в висках по утрам, когда он просыпался в холодном поту, она сверлила затылок днём, когда он пытался тренироваться или пить, она стучала в груди по ночам, когда тишина становилась особенно раздражающей. Бен живёт с этой мыслью уже третий день. Каждое утро, день и ночь она с ним. Он может по часу сидеть, уставившись в одну точку на стене и беззвучно повторять про себя эти неестественные слова: «У меня есть сын. Я отец.» Так же слишком часто, он ловит себя на том, что вспоминает собственного отца. Память услужливо подкидывает обрывки прошлого. Вот отец стоит над ним, расстегивая ремень с тяжелой бронзовой пряжкой. Вот его голос перечисляет все те вещи, в которых маленький Бенджамин оказался недостаточно хорош. Вот отец обнимает его младшего брата, а на Бена даже не оборачивается, словно его не существует. Отец никогда не признавал его. Никогда не говорил, что гордится. Никогда не называл сыном с теплотой, которую Бен видел только в дурацких фильмах. Для отца он был не Беном, не сыном, а ошибкой, которую нужно исправлять кулаками. И теперь Бен осознает, что делает ровно то же самое со своим собственным сыном. История, сука, повторяется с точностью до последней запятой. Он так же жесток, так же холоден, так же неспособен принять. Исправиться и стать хорошим папочкой за пару дней он не мог — да и, по правде говоря, не умел. Всю жизнь он только и делал, что разрушал, ломал и отталкивал. Да и не перед кем было исправляться. Сынок-то улетел куда-то, и где его теперь искать одному Богу известно. Но потом, после долгих часов тупого гипноза стены, после трёх пустых бутылок и сотни выкуренных сигарет, Солдатик вдруг понял. Озарение пришло внезапно, как вспышка. Есть одно место, куда его сынуля мог бы сбежать от всего мира. Конечно, глупо предполагать, что это так на сто процентов, — пацан может быть где угодно, от обратной стороны Луны до дна Марианской впадины. Но почему бы и нет? Интуиция это была, или Бен просто за последние месяцы слишком хорошо узнал этого странного пацана, но он угадал. Старая лаборатория Воут. Сюда не ступала нога человека уже много лет. И всё же здесь кто-то был. Парнишка сидел прямо на холодном бетонном полу, у внешней стены лаборатории, вжавшись спиной в облупившуюся поверхность. Он выглядел как побитый щенок, выброшенный на обочину: колени подтянуты к груди, руки обхватили их в замок. Он смотрит в стену напротив и взгляд его абсолютно пуст, словно он смотрит сквозь бетон. Шаги Бена гулко разнеслись по пустому коридору, но Джон даже не вздрогнул. То ли услышал его задолго до того, как тот появился, то ли ему было настолько всё равно, что он даже не стал оборачиваться. — Ты тут три дня просидел? — Солдатик остановился прямо перед ним, заслонив собой тусклый свет, от заходящего солнца. Он смотрел сверху вниз, широко расставив ноги, но в его голосе не было привычной издёвки. Только неловкая попытка в заботу. Хоумлендер медленно повернул голову. Его платиновые волосы, обычно идеально уложенные, свалялись и потускнели; на щеках разводы грязи и слёз; глаза — красные, опухшие, с полопавшимися капиллярами. Он посмотрел на мужчину снизу вверх, и в груди тут же скрутился тугой ком. Он даже не думал, что способен снова что-то почувствовать после трёх дней полного эмоционального паралича, но вот оно — чувствует. — Зачем пришёл? — голос его прозвучал сипло. — И как ты нашёл меня?.. — Я ж твой отец. — Бен невесело улыбнулся уголком губ и медленно, кряхтя, опустился на корточки, а потом и вовсе сел рядом с сыном, привалившись спиной к той же самой холодной стене. — Почувствовал, видимо. Отцовское сердце.. не ебу, как это работает. — В их ситуации шутить было глупо, но это было единственное, что он мог сейчас выдатьвить. — Как ты мог?.. — Джон не принял шутку. Его голос задрожал. — То есть… они ведь пытали меня. Годами. Ставили эксперименты. Тыкали иглами. Резали. Жгли. А ты в это время спокойно себе жил… трахал кого-то, пил своё виски. Тебе было похуй. Тебе всегда было похуй на меня. Ты даже сейчас пришёл не потому, что я тебе нужен, а потому, что тебя заело чувство долга. Он отвернулся, вжимаясь щекой в колени, не желая больше видеть этого мужчину. Его плечи мелко дрожали. — Я не знал, что ты мой блядский сын. — Бен закатил глаза, но без злости, скорее устало. Узнаётся Хоумлендер. Этот пацан любит драматизировать так, словно играет главную роль в греческой трагедии. — Я вообще не знал, что у меня есть ребёнок. Мне было похуй не на тебя, а на историю, о которой мне никто, блять, не рассказал. Я даже не видел тебя, черт возьми. Мне впервые доложили о твоём существовании, когда тебе уже было двадцать. — Я снова спрошу. — наконец произнёс Джон, откашлявшись и поджав губы так, что они превратились в тонкую, бледную линию. — Зачем ты пришёл? Именно сейчас. Что тебе от меня нужно? Бен тяжело вздохнул, потёр переносицу мозолистыми пальцами и уставился куда-то в небо. — Не знаю. — честно признался он. — Понятия не имею. Может, потому что… Мой отец был очень жестоким. Буквально издевался надо мной всю мою жизнь. И знаешь, что самое хреновое? Он всегда гордился моим младшим братом. Вот тот был гордость семьи, любимый сыночек. А я… я даже получив силы от сыворотки, даже став суперсолдатом, так и не смог заслужить от него ни капли одобрения. Я для него всю жизнь был пустым местом. Разочарованием. Он замолчал. Признаваться в этом вслух было физически больно. Но он продолжал, глядя в сторону. — Я не хочу быть таким, как он. Не хочу, чтобы и мой сын… чтобы ты… всю жизнь пытался заслужить то, что я должен тебе дать просто так.. — Пришёл исправить грехи моего деда? — Хоумлендер горько усмехнулся, и в его голосе снова зазвенела обида. — Спасибо, конечно. Но, знаешь, даже в этой ситуации ты умудрился думать только о себе. О том, как тебе искупить свою вину, как тебе перестать чувствовать себя мудаком. А я… я тут три дня сижу и думаю лишь о тебе.. Он злится. Он обижен до глубины души. Ему хочется плакать, кричать, ударить Бена в грудь кулаками и спросить, почему, почему он не пришёл раньше, почему не забрал его отсюда, почему всё так, как есть. Но он пока не выбрал, что именно собирается делать. — Мы не обязаны становиться семьёй прямо сейчас. — тихо произнёс Бен. — Я понимаю, что наговорил тебе кучу дерьма. И я не прошу прощения. Просто… если вдруг тебе когда-нибудь захочется… если вдруг понадобится… знай: у тебя есть отец. Он аккуратно, почти невесомо ткнул сына в макушку — в светлые, мягкие волосы, которые так разительно отличались от его собственных тёмных, — и тут же убрал руку, словно боясь, что этого жеста уже слишком много, что он переступил какую-то границу. И тогда Хоумлендер наконец-то повернулся к нему всем корпусом. Он поднял глаза и посмотрел на Бена — не на того сварливого, вечно недовольного, старого куска дерьма, который орал на него, оскорблял и плевал в душу. А на мужчину, который сейчас сидел рядом с ним на грязном бетонном полу, который пришёл, который нашёл, который здесь. Улыбающегося, пусть и криво, пусть и неловко. Папу. Очень мощный, головокружительный контраст... — Ты всегда был тем, кого я ждал каждую ночь тут. — прошептал он, кивая головой в сторону лаборатории за их спинами. — Каждую грёбаную ночь, сколько я себя помню. Когда гасили свет и я оставался один в стеклянной камере, я ждал. Я представлял, что рано или поздно папа спасёт меня. Папа придёт… обязательно придёт… надо только дождаться..? Он пожал плечами, пытаясь сохранить невозмутимый фасад, но этот фасад уже трещал по швам, как краска на стенах этой проклятой лаборатории. Его голос сломался на последнем слове, а в уголках глаз заблестела влага. Бен смотрел на него и чувствовал, как что-то внутри с грохотом рушится. Он осторожно опустил тяжёлую руку на плечи сына. Медленно, неуверенно, притянул его к себе под бок, чувствуя, как напряжённое тело Джона постепенно расслабляется, поддаётся, прижимается ближе. Он мягко чмокнул его в макушку и прошептал в спутанные светлые волосы: — Папа пришёл. Джон прижался ближе, уткнувшись лбом в плечо отца, и его плечи наконец-то затряслись — беззвучно, без единого стона, словно он разучился плакать за годы. Но Бен чувствовал, как горячие капли пропитывают его кофту, как пальцы мёртвой хваткой вцепились в его рукав. Возможно, оно того стоило. Ждать двадцать три года, чтобы папа наконец-то пришёл за тобой, сел рядом и обнял... ~~~ Хоумлендер открыл глаза. Первое, что он почувствовал, — непривычное, но странно успокаивающее тепло, разливающееся по боку. Второе — вес чужой руки, тяжело перекинутой через его плечи. Чёрт. Он уснул. Уснул прямо здесь, привалившись к плечу человека, которого он считал чуть ли не врагом. Уснуть в обнимку с Солдатиком — ещё месяц назад эта мысль показалась бы ему самым диким, самым нелепым сном наяву. Буквально сюжетом для ночного кошмара. Но теперь, Джон мысленно поправил себя: не Солдатик. Папа. Это слово всё ещё царапало горло, всё ещё казалось чужим, взятым из чьей-то счастливой жизни. Но оно было правдой. Джон осторожно приподнял голову и скосил взгляд вверх. Папа спал, запрокинув голову на грязную стену. Лицо его во сне разгладилось. Рот приоткрыт, тёмные ресницы чуть подрагивают, на щеке — след от грубого бетонного шва. М-да, очень уютное местечко они выбрали для ночлега. Джон хмыкнул про себя с горькой иронией и, стараясь не потревожить мужчину, очень осторожно, убрал с себя его руку. Тяжёлая, грубая ладонь отца соскользнула с его плеча, глухо упав на бетон. Он встал на ноги, с хрустом потянув затёкшую спину, и остался стоять над спящим Беном. Смотрел на него долго, пристально, изучающе, и в голове, словно кинохроника на повтор, прокручивалось то, что он сделал тогда, в том архиве. Он не мог назвать это сожалением — нет, сожалеть о том моменте у него бы не повернулся язык, ведь тогда всё произошло так быстро и ему даже понравилось. Но, блять, как же это было неправильно. Трахнуть собственного отца, даже не зная об этом… он словно герой какого-то дешёвого, мерзкого порнофильма, который никто и никогда не решился бы снимать. И самое паршивое в этой ситуации это то, что отвращения совсем нет. Ни капли. Только смятение, только путаница в мыслях и какое-то тёмное, нездоровое влечение, смешанное с обидой. Он какое-то время просто рассматривал того, кто всё это время был его отцом. Его единственной семьёй, сам того не зная. Его мучителем и его спасителем в одном лице. Какие же это странные, противоречивые чувства — словно внутри него разом поселились два разных человека. Один, тот самый маленький мальчик из лаборатории, хотел обнять его, зарыться лицом в шею и больше никогда, никогда не отпускать. Второй, тот, кого вырастили и выдрессировали в Воут, хотел врезать ему по лицу, чтобы хоть как-то выплеснуть ту боль, что копилась двадцать три года. Хотя, честно? Врезать хотелось больше. Джон глубоко вздохнул, прогоняя лишние мысли, и легонько, почти невесомо, толкнул носком ботинка отцовское бедро. — Пошли домой… папа… — произнёс он, и его голос прозвучал на удивление неуверенно. Слово «папа» всё ещё давалось с трудом. Бен проснулся мгновенно, по-солдатски. Его глаза распахнулись, и уже через долю секунды он взбодрился. Он резко встал с земли, отряхивая ладони от пыли и бетонной крошки, и на пару мгновений на его лице отразилась растерянность. Он не планировал засыпать. Не планировал, что этот пацан уснёт у него под боком, доверчиво привалившись к плечу. Это было… слишком. — Я уснул? — пробормотал он, скорее для проформы, и тут же тряхнул головой, сбрасывая остатки сна. Хоумлендер уже мысленно был готов взлететь, оттолкнуться от земли и за пару минут добраться до башни. Но не стал. Вместо этого он сделал шаг навстречу отцу и по-свойски хлопнул его по плечу. — Пошли. — бросил он коротко, кивком головы указывая в сторону. Солдатик фыркнул, заметив эту заминку. Он усмехнулся краешком губ и медленно, вразвалочку, пошёл за сыном, сравняв шаги. — Знаешь, эти дни, пока тебя не было, я много думал. — начал Бен, глядя вперёд. — Мы ведь похожи с тобой. Одной крови, как ни крути. — Он покосился на сына, оглядывая его с головы до ног, словно видя впервые. — У нас даже повадки одинаковые. Джон криво улыбнулся. — Чтобы получить от тебя хоть каплю признания, нужно было просто оказаться твоей, блять, спермой. Потрясающе. Ты неисправимый уебан, папочка. — огрызнулся он автоматически, даже не успев подумать. Слова вырвались сами — привычная защитная реакция, годами выработанная броня. Ведь он всё ещё обижен. Всё ещё зол на этого человека. Никакие объятия за одну ночь этого не сотрут. — Хочешь отомстить Воуту? — Бен пропустил оскорбление мимо ушей, даже не поведя бровью. — Я уже предлагал тебе это раньше, но тогда ты отказался. А теперь… теперь я буду с тобой. Ведь они обманули нас обоих. Лишили меня сына, а тебя отца. — Отомстить? — эхом повторил Джон, тоже замедляя шаг и оборачиваясь. Он посмотрел на лабораторию и что-то зловещее промелькнуло в его голубых глазах. — И как именно ты это представляешь? — Убьём всех, кто тебя обижал. — просто ответил Солдатик и пожал плечами. — Каждого долбаного учёного, кто хотя бы раз поднял на тебя руку. А потом и к Эдгару наведаемся. — А потом что? — спросил Хоумлендер тихо, почти шёпотом. И сам не заметил, как подошёл к отцу ближе — почти вплотную, неосознанно притянувшись к нему, словно к источнику тепла. Бен фыркнул и, засунув руки в карманы, двинулся дальше, зная, что сын пойдёт следом. — Научу тебя пить и курить. Джон закатил глаза к потолку, но ничего не ответил. Вместо этого он побежал следом, догоняя отца, и на его лице расцвела улыбка.