Помни его, любя меня

Окна спальни Валентина выходили на северные ворота, которые в поместье называли «для служек». Туда въезжали телеги с припасами, там толкались слуги и подворные, но никогда — господа. И охраны там тоже никогда не было. Поэтому когда посреди ночи за окном раздался стук копыт, а деревянная дверь со скрипом отворилась, Валентин поначалу не удивился: мало ли что привезли в такую темень… Но тут он услышал Джастина. Голос старшего брата звучал неожиданно тепло, с непривычной нежностью — словно он встречал у ворот того, кто был ему дороже всех на свете. Валентин осторожно спустился с кровати, забрался на стол у окна и выглянул наружу. Брат, в ночной рубашке, наспех заправленной в брюки, стоял босиком на узкой каменной дорожке и крепко обнимал кого-то в черном плаще. Валентин не видел лица незнакомца — капюшон скрывал его почти целиком, и лицо брата тоже тонуло в тени. Слов было не разобрать, но он слышал, как они говорили. А еще — слышал поцелуи. Отец редко целовал матушку, но этот звук Валентин узнал бы из тысячи. Тот пробирал странной щекоткой, отдавал в затылок и стекал по позвоночнику, заставляя невольно поджать пальцы на ногах. Отсюда его не было видно, но он мог видеть все. Джастин был старшим, наследником и отцовским любимцем. Разве что уродился гаммой — но это ничуть не мешало ему вступить в брак с какой-нибудь знатной эром или эреей, вот только… Его любовь никто не принял. Джастин был старше почти на пятнадцать лет — особенно ощутимо, когда Валентину было шесть, а Джастину уже за двадцать, — но именно младшему брату он мог доверить свои боли и самые большие тайны. И одна из этих тайн сейчас стояла у задней двери в служебное крыло, крепко обнимая и жарко целуя его. Валентин засмотрелся, и в темноте не заметил, как задел ногой глиняный горшочек с ростком, который принес из сада. Тот с глухим грохотом полетел вниз и разбился. Незнакомец в плаще резко обернулся на звук, заслонив собой Джастина, но тот, разглядев в оконном проеме светлые кудри брата, мягко рассмеялся и отстранил чужую руку. — Все хорошо. Ему можно знать, — Джастин шагнул из-за спины защитника, приблизился к окну и задрал голову, глядя на брата снизу вверх. — И долго ты там сидишь? — С самого начала… — Валентин замер на столе, понимая, что его слежку раскрыли, и уже собрался нырнуть обратно в постель, как вдруг Джастин протянул к нему руки: — Прыгай, я поймаю. Окно висело достаточно высоко, но брат стоял так близко, что мог бы удержать его. Валентин недоверчиво посмотрел вниз, но, придерживая рубашку, все же спрыгнул. Мгновение — и крепкие руки Джастина подхватили его. Брат на миг прижал его к себе, а затем опустил на мокрую от росы траву. — Не боишься, что расскажет? — голос мужчины в черном был приятно-хриплым, клокочущим. От него пахло вином, чем-то сладким, щекотавшим нос, и… металлом. Так пахнут железные монеты, если долго сжимать их в ладони. Валентин держал брата за руку, разглядывая свои босые ноги и носки черных кожаных сапог незнакомца. Тот был альфой — это чувствовалось кожей, и от близости с ним по спине пробегал холодок. Но руки брата говорили об обратном: этот человек не представлял для них угрозы. Совсем наоборот. — Валентин? Никогда, — Джастин мягко погладил брата по плечу, и в голосе его слышалась улыбка. Но внезапно он затих, а потом выдохнул: — Я могу тебя попросить? — О чем же? — мужчина шагнул вперед, и его запах окутал Валентина целиком. Мальчик еще крепче вцепился в руку брата, уткнулся носом в его рубаху, вдыхая родной аромат: морской соли — их фамильный запах, что передавался Приддам из века в век, — хвои и кислых яблок. Этот запах он знал, и он успокаивал. — Когда… — Джастин запнулся и крепче стиснул пальцы брата в своей ладони. — Если со мной что-то случится, я прошу тебя — присмотри за Валентином. Поклянись. — Джастин, мы ведь уже… — Я знаю, мы об этом говорили. Но услышь меня. В доме неспокойно, и я не знаю, что взбредет в голову отцу. Я не боюсь за себя или за тебя. А за него — да. Прошу тебя, поклянись, что ты его не оставишь. Ответного «клянусь» не последовало, но Валентин почувствовал, как на его голову опустилась чужая рука, осторожно растрепав кудри, и над ним раздался тихий звук поцелуя.

А через два года Джастина не стало. Официальная версия: несчастный случай на охоте. Погиб тот, кто никогда не промахивался. По дому ходили слухи, самые разные, и Валентин не знал, кому верить. Он остался один в своем горе — о нем попросту забыли. Отец с матерью принимали соболезнования от знатных домов — еще бы, потеряли наследника. Сестры переживали утрату каждая по-своему. А он всё ждал, когда же наконец придет тот человек, что поклялся Джастину о нем позаботиться…

***

Валентин проснулся в холодном поту, рывком сел на узкой кровати и закрыл лицо ладонями. Щеки горели от слез — он плакал, еще не открыв глаз, еще не очнувшись от кошмара. Похороны брата, мать в слезах, пустой взгляд отца и этот запах… вина и металла. Позже, из обрывков взрослых разговоров, Валентин узнал, что тот мужчина у ворот — герцог Рокэ Алва, а с его братом они были любовниками. Вальтеру Придду это не нравилось настолько, что он решил избавиться от неугодного сына, оставив в наследники младшего — омегу, которого планировали просто «немного удачно» выдать замуж годам к семнадцати. Но теперь Валентин здесь, в холодных стенах Лаика, выполняет долг наследника и будущего Повелителя Волн. Скоро день Святого Фабиана, и недавно нагрянувший отец ясно дал понять: он не позволит Рокэ Алве забрать Валентина в оруженосцы. И что его эр — граф Рокслей, когда-то эр Джастина. Три года службы, а потом отец подыщет для сына какого-нибудь третьего или пятого сына относительно знатного рода, заставит этого несчастного взять их фамилию — и всё. Обязанности наследника кончатся. Он просто станет омегой при альфе. Как когда-то мама стала «просто женщиной» при отце. Пальцы мелко дрожали при мысли, что уже завтра его жизнь закончится. Завтра его заберут на службу, три года он будет под присмотром, а потом… Его уберут так же, как брата. Валентин обернулся к узкому окну-бойнице. Да, тесновато. Но а что если… За окном лил дождь, и небо над головой разрезали молнии. В такую ночь никто из слуг крепости не рискнул бы высунуть нос наружу. И потому никто не заметил, как во мраке бесшумно открылась дверь в конюшню, как уводили одного из скакунов и как потом этот конь бешеным галопом понесся в сторону Олларии, унося всадника прочь от проклятого места.