Помни его, любя меня

Шторм — это не просто непогода. Это когда море выходит из берегов, а ветер срывает крыши. Шторм не спрашивает разрешения — он обрушивается внезапно, сметая всё на своём пути. Но за штормом всегда наступает затишье, и в этом затишье особенно остро чувствуется, что осталось после бури. Рокэ уезжал на рассвете. Валентин заметил это случайно — выглянул в окно, когда слуги заносили в дом корзины с провизией, и увидел, как альфа садится на коня у крыльца. Моро стоял непривычно тихо — лишь поводил ушами и косил глазом на всадника, и даже его обычно строптивый характер сейчас уступал место молчаливому напряжению. В утреннем свете, ещё сером и неуверенном, фигура Рокэ казалась вырезанной из тени — резкая, напряжённая, чужая. Обычно Рокэ предупреждал о своих отъездах, хотя бы парой слов, брошенных через плечо, или коротким кивком в сторону Валентина. На этот раз он уезжал молча, сжав челюсти так, что на скулах обозначились желваки, и его пальцы, сжимавшие поводья, побелели от напряжения. Валентин спустился во двор, когда конь уже взял шаг, и его сапоги гулко стучали по каменным плитам, разрывая утреннюю тишину. — Монсеньёр! — окликнул он, и его голос прозвучал громче, чем он ожидал. — Вас надолго не будет? Нужно подготовить вещи? Рокэ натянул поводья, резко развернул коня, и Валентин увидел его лицо — бледное, напряжённое, с тёмными кругами под глазами, которые в сером утреннем свете казались почти чёрными. Взгляд альфы был тяжёлым, почти лихорадочным, и что-то в нём заставило Валентина инстинктивно сделать шаг назад. Моро зафыркал, переступил копытами, словно разделяя беспокойство хозяина. — Оставайтесь здесь и не лезьте не в своё дело, — голос Рокэ звучал грубо, с металлическим оттенком, которого Валентин никогда раньше не слышал. — Я не нуждаюсь в няньке. — Я просто хотел… — Я сказал — ступайте в дом, — Рокэ дёрнул поводья, разворачивая коня обратно к воротам, и его голос стал ещё холоднее, почти ледяным. — И не вздумайте искать меня. Моро сорвался с места, вылетая за ворота, и копыта жеребца выбивали дробь по мостовой, пока он не скрылся за поворотом. Валентин остался стоять во дворе, глядя на закрывающиеся створки, и чувствовал, как утренний ветер холодит лицо. Он знал, что такое гон. Почти все унары и наследники были альфами или бетами, только Валентин оказался единственной омегой в выпуске, да ещё Арно Савиньяк — гаммой, как и его старший брат. В такие дни альфы обычно оставались в своих комнатах, а за омегами следили слуги, чтобы случайно не оказаться рядом. Но видеть это воочию, в глазах человека, который всегда казался холодным и собранным, было странно и тревожно. День прошёл в напряжении. Валентин пытался заниматься обычными делами — проверил Коршуна, обошёл дом, спустился на кухню, — но всё валилось из рук, и он то и дело ловил себя на том, что смотрит в окно, будто ожидая, что Рокэ вот-вот вернётся. Он не мог перестать думать о том, как выглядел альфа: бледный, злой, почти больной. Валентин видел его разным — насмешливым, холодным, колючим, — но никогда таким потерянным. Валентин спустился на кухню уже к вечеру, когда солнце начало клониться к закату и в доме зажгли свечи. Долорес хлопотала у печи, и в воздухе витал запах жареного мяса и трав. Она обернулась, когда он вошёл, и её лицо осветила тёплая улыбка. — А, юный господин! А я уж думала, ты совсем забыл, где кухня находится. Садись, я сейчас налью тебе бульону. Валентин сел за стол, наблюдая за её хлопотами, и молчал, пока она ставила перед ним тарелку с дымящимся супом. — Ты чего такой хмурый? — спросила она, садясь напротив и утирая руки о передник. — Скучаешь без соберано? Валентин пожал плечами, глядя в тарелку и водя ложкой по поверхности. Есть не хотелось, но и отказывать было не правильно. — Я видел, как он уезжал, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без лишней эмоции. — Он выглядел… не так, как обычно. Долорес посмотрела на него долгим взглядом, в котором мелькнуло понимание. Она откинулась на спинку стула и вздохнула. — Он и не должен выглядеть как обычно, дитя моё, — сказала она, и голос её стал мягче. — Ты ж знаешь, у альф бывают такие дни. Как у омег, когда… ну, ты понимаешь. — она усмехнулась, чуть смущённо, и отвела взгляд. — Только у них всё по-другому. И сильнее. Валентин почувствовал, как щёки начали гореть, и уставился в тарелку. Он знал, что она имеет в виду. Он знал, что Рокэ уехал, потому что не мог контролировать себя. Но слышать это от женщины, которая говорила об этом так просто, почти по-домашнему, было странно и неловко. Он не хотел обсуждать это. Он вообще не хотел думать об этом. Долорес, заметив его смущение, мягко улыбнулась и потрепала его по руке. — Ты не думай об этом, дитя моё, — сказала она, качая головой. — Природа своё берёт, и он уехал, чтоб тебя не тронуть. Лучше перетерпеть, чем потом на себя злиться. — Я знаю, — буркнул Валентин, нахмурившись. Он отложил в сторону ложку и, сцепив руки в замок, откинулся на спинку стола. — Только легче-то не становится. Он уехал, даже не сказал ни слова. Будто я и не заслуживаю, чтоб мне объяснили. Долорес хмыкнула, вытирая руки о передник, и присела напротив него. — Ох, дитя, он не из тех, кто словами сыплет, — сказала она, и в голосе её послышалась насмешливая, но тёплая нотка. — Если б он умел говорить, что на душе, он бы другим был. А так — он делами показывает. Если ты ему дорог — он это покажет, не сомневайся. А слова... слова пусть болтуны говорят. Валентин хотел возразить, но слова застряли в горле. Он просто кивнул, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и неловкое, и снова уставился в тарелку, пряча покрасневшие щёки. Долорес усмехнулась, похлопала его по плечу и вернулась к печи. На второй день Валентин снова вышел из дома, чувствуя, что не может больше сидеть в четырёх стенах. Ноги сами принесли его к конюшне. Он остановился у входа, прислушиваясь к звукам, доносившимся изнутри — тихому фырканью лошадей, шелесту соломы, мерному шороху щётки по коже. Пако сидел на низкой скамье у входа, спиной к двери, и его руки двигались привычно, почти механически, чистя старую сбрую. Седые волосы конюха были влажными от пота, несмотря на вечернюю прохладу, а его плечи казались ссутуленными, словно он нёс на себе тяжесть, о которой никто не знал. Валентин задержался на пороге, не решаясь войти. Он смотрел, как двигаются пальцы Пако — медленно, но уверенно, как у человека, который делал это тысячи раз и мог бы делать с закрытыми глазами. В воздухе пахло кожей, сеном и конским потом, и этот запах был таким знакомым, почти успокаивающим. Он прислонился к столбу, скрестил руки на груди и стал ждать. Пако не оборачивался, но Валентин знал, что старый конюх чувствует его присутствие — он всегда знал, когда кто-то входил в его владения. Тишина между ними была тяжёлой и долгой, нарушаемой только фырканьем лошадей и скрипом кожи. — Зачем пришёл? — спросил конюх наконец, и его голос прозвучал глухо, без всякого приветствия. Он не обернулся, продолжая водить щёткой по коже, и его спина оставалась напряжённой. — Проведать Коршуна, — ответил Валентин, и сам не поверил в свои слова. — Коршун здоров, — Пако не поднимал головы. — Ты это знаешь. Валентин усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Знаю. Я просто не знал, куда ещё пойти. Пако наконец остановился. Он медленно положил сбрую на колени и так же медленно повернулся, глядя на Валентина из-под густых седых бровей. Его лицо было суровым, как всегда, но в глазах мелькнуло что-то, чего Валентин не мог прочитать — усталость? Понимание? Или просто то, что старый конюх видел слишком много, чтобы удивляться. — Ты боишься, что он не вернётся? — спросил Пако, и его голос был ровным, без тени сочувствия. Валентин сжал челюсти, чувствуя, как внутри поднимается раздражение — не на Пако, на себя. Он смотрел на свои руки, сжатые в кулаки, и не знал, что ответить. — Я не знаю, что я чувствую, — сказал он наконец, и его голос дрогнул, несмотря на все усилия. — Я видел его таким… потерянным. Я никогда не видел его таким. Пако вздохнул. Это был не просто вздох — это был звук человека, который носил в себе больше, чем мог высказать. Он опустил голову, глядя на свои руки, которые теперь лежали на сбруе, и тихо сказал: — Он возвращается. Он всегда возвращается. — Его голос стал твёрже, почти жёстким. — Потому что у него есть зачем возвращаться. Валентин смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, почти болезненное. — Зачем? — спросил он, и его голос прозвучал тихо, почти шёпотом. Пако не ответил сразу. Он медленно поднялся, и его колени хрустнули от долгого сидения. Он взял сбрую, повесил её на крюк у стойла и только потом повернулся к Валентину. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнула тень насмешки — усталой, почти грустной. — Ты думаешь, он уехал, чтобы защитить себя? — сказал он, и его голос прозвучал тихо, но отчётливо. — Нет, мальчик. Он уехал, чтобы защитить тебя. Запомни это. Он не стал ждать ответа. Он просто развернулся и ушёл в темноту конюшни, оставляя Валентина стоять одного. Валентин стоял, прислонившись к столбу, и смотрел в ту сторону, где исчез Пако. Он слышал, как фыркают лошади, как скрипит сбруя, но внутри него закипало что-то странное — смесь страха, надежды и неловкости. Он не знал, что делать с этим чувством. Он просто стоял и ждал, пока оно не утихнет. На третий день Валентин сидел в библиотеке, перелистывая страницы книги, которую не мог прочитать, потому что его мысли были далеко. Когда он услышал шум у входной двери, он отложил книгу и вышел в холл — шаги были тяжёлыми, неуверенными, и он узнал их сразу. Рокэ стоял у двери, опираясь рукой о стену, и его лицо было бледнее обычного, волосы растрёпаны, рубашка расстёгнута у ворота. Взгляд — мутный, тяжёлый, и по тому, как он держался за стену, было понятно, что он едва стоит на ногах. От него пахло вином и тем самым терпким запахом, который Валентин не мог разобрать, но который теперь ассоциировался у него только с Рокэ. Валентин шагнул к нему, молча подхватывая под руку, и почувствовал, как тело альфы дрожит от напряжения. Рокэ дёрнулся, но сил на сопротивление не было, и он тяжело опёрся на Валентина, позволяя увести себя в кабинет. Валентин усадил его в кресло у камина, и его движения были осторожными, почти нежными. Рокэ откинул голову на спинку, прикрыл глаза, и его грудь тяжело вздымалась. С минуту он молчал, и Валентин слышал только его дыхание и треск дров в камине. Затем он повернулся к Валентину, и в его мутных глазах мелькнула колючая усмешка. — Laisse-moi tranquille, — проговорил он на кэнэллийском, и его голос звучал хрипло и устало. — Не понимаю, — сказал Валентин ровно. Он понимал, что это родной язык Алвы, и слуги на нём тоже говорят иногда, но смысла он не знал. Только чувствовал, как чужие слова обтекают его, оставляя ощущение беспомощности. — Non m'encontrès pas, — Рокэ поморщился, прикрывая глаза, и его пальцы сжали подлокотник кресла. — У меня голова раскалывается. — Я принесу воды. — Не надо, — Рокэ махнул рукой, и этот жест был резким, почти отчаянным. — Просто посиди тихо. Или уйди. Валентин не ушёл. Он сел на стул напротив, сложил руки на коленях и стал ждать, чувствуя, как тишина заполняет комнату, тяжёлая и липкая, как утренний туман. Рокэ долго смотрел на огонь, и его лицо в этом свете казалось каменным, как у статуи. Затем он повернулся к Валентину, и в его мутных глазах мелькнуло что-то странное. — Los teus uèlhs... — пробормотал он на кэнэллийском, и его голос дрогнул. — Coma la mar davant la tempèsta. — Я не понимаю, что Вы говорите, — сказал Валентин спокойно, хотя внутри всё сжалось от напряжения. — Я знаю, — Рокэ усмехнулся криво, и в этой усмешке не было привычной колкости — только усталость, почти отчаяние. — Так даже лучше. Иди спать, Валентин. И не стой над душой. Валентин поднялся, но у двери обернулся и задержался на пороге, глядя на силуэт Маршала в неверном свете огня. — Вы позовёте меня, если что-то понадобится? Рокэ не ответил, и Валентин видел только его профиль, освещённый пламенем. — Позову, — сказал он наконец, не глядя на него. — Иди. Валентин вышел не сразу. Он постоял в дверном проёме, вглядываясь в фигуру Рокэ, которая казалась такой хрупкой в этом тёплом свете, и только после осторожно прикрыл за собой дверь, удаляясь дальше по коридору в свои покои. Но он не пошёл спать. Он сел на кровать и смотрел на закрытую дверь, чувствуя, как внутри поднимается странное спокойствие. Утром Рокэ не спустился к завтраку. Слуги говорили, что он спит, и Валентин, услышав это, почувствовал странное облегчение. Он спустился на кухню, надеясь найти хоть какое-то занятие, которое отвлекло бы его от тревожных мыслей. Долорес что-то резала на разделочной доске, и воздух был наполнен странным ароматом — терпким, кисло-сладким, с горьковатой ноткой. Валентин остановился у порога, вдыхая этот запах, и почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Воспоминание всплыло на поверхность, яркое и острое, как удар ножа. Ночь. Дом Придда. Ему шесть лет. Стук копыт у задних дверей, тихие голоса, руки брата… и обещание. Обещание от человека в чёрном плаще, мягкая рука в его волосах и этот запах, что окутывал и душил его тогда, в детстве. Валентин подошёл ближе, и его взгляд остановился на том, что резала Долорес. Фрукт был твёрдым, с тёмно-красной, почти бордовой кожурой, и внутри, когда Долорес разломила его, блестели алые зёрна, как мелкие драгоценные камни. Запах стал сильнее, и Валентин почувствовал, как внутри всё замерло. Он протянул руку, взял несколько зёрен, поднёс к носу, и его дыхание перехватило. Это был он. Тот самый запах. Запах, который он помнил с детства. — Что это? — спросил он, и голос его прозвучал тише, чем он ожидал. Долорес подняла голову, отрываясь от готовки, и перевела взгляд с Валентина на фрукт, что истекал красным соком по доске. — Гранат, дитя моё. Из Кэнэллоа. Не видел раньше? Валентин не ответил. Он смотрел на зёрна, сжимая их в ладони, и чувствовал, как сок оставляет липкий след на коже. Внутри него всё переворачивалось — воспоминания накладывались одно на другое, и он не мог понять, что именно он чувствует. Долорес, заметив его лицо, отложила нож и вытерла руки о передник. — Соберано привозит их из дома, — сказала она, и её голос стал мягче. — Говорит, что это запах Кэнэллоа. Валентин смотрел на свои пальцы, испачканные красным соком, и думал о том, что этот запах он запомнил на всю жизнь. Что он всегда будет ассоциироваться у него с человеком в чёрном плаще, который обещал Джастину позаботиться о нём. И что теперь этот человек был его эром, его наставником, его… он не знал, кем ещё. Он просто стоял, сжимая зёрна граната в руке, и чувствовал, как внутри поднимается странное, почти болезненное тепло.