Помни его, любя меня

Затишье — это обманчивое спокойствие, которое наступает перед бурей или после неё. Ветер стихает, волны успокаиваются, и кажется, что мир замер в ожидании. Но затишье не терпит суеты — оно требует терпения, умения слушать тишину и слышать то, что скрыто за ней. В затишье особенно остро чувствуется напряжение, которое копилось долгие недели. И в затишье приходит время для разговоров, которые откладывали из страха или гордости. Затишье благоволит тем, кто готов услышать правду и принять её. Прошло два месяца. Два месяца с того самого утра, когда Рокэ поймал Валентина в своих руках, а затем так же резко оттолкнул. Два месяца, как между ними опустилась невидимая стена, и Валентин не мог понять, что же он сделал не так. Он перебирал в памяти тот день снова и снова: как они фехтовали, как он машинально перехватил шпагу в левую руку, как Рокэ замер, увидев это движение. А затем — мгновение, когда он прижал его к себе, удержал от падения. Тепло его груди, запах вина и горячего металла, его пальцы на его спине. И взгляд, который Валентин запомнил: в нём не было привычной насмешки, и это было необычно. А после этого — ледяное спокойствие, будто Рокэ захлопнул тяжёлую дверь прямо перед его лицом и запер её на все замки. Они продолжали заниматься каждое утро, но теперь Альфа был строже, холоднее и держал дистанцию. Он больше не поправлял его касаниями, не подходил близко, не задерживал взгляд дольше секунды. Его шутки стали острее, а насмешки — злее и чаще. — Вы сегодня особенно неуклюжи, юноша, — бросил он как-то, когда Валентин пропустил удар, и его шпага со звоном упала на камни. — Поздравляю. Это новый рекорд. Я думал, хуже, чем в прошлый раз, уже быть не может, но Вы меня приятно удивили. — Простите, монсеньёр, — ответил Валентин, наклоняясь, чтобы поднять шпагу, и чувствуя, как горит лицо от стыда. — Я постараюсь исправиться. — Не извиняйтесь, — Рокэ отвернулся и направился к дому, даже не взглянув на него. — Извинения не помогут Вам удержать оружие. И вообще, если Вы собираетесь просить прощения каждый раз, когда ошибаетесь, мы не закончим до обеда. А у меня, знаете ли, есть дела поважнее, чем смотреть, как Вы роняете шпагу в десятый раз за утро. В другой раз, когда Валентин всё же сумел отбить атаку, Рокэ хмыкнул с едва заметной иронией. — О, чудо! Вы сделали это. Кто бы мог подумать, что в Ваших руках может оказаться что-то острее ложки. Правда, пока это похоже на случайность, но, возможно, через пару лет из Вас выйдет толк. Если, конечно, мы оба доживём до этого дня. Валентин стоял посреди двора, сжимая шпагу так, что побелели костяшки, и пытался понять, что он сделал не так. Но ответа не было. В тот же вечер он решился. Когда Рокэ сидел в кабинете перед камином, как обычно, с бокалом вина в руке, Валентин вошёл без стука. — Монсеньёр. Рокэ даже не повернул головы. Он смотрел на огонь, и его лицо казалось вырезаным из камня — уставшее, почти погасшее. — Я же говорил Вам — стучать, — произнёс он ровно и безучастно. — Прошу прощения, монсеньёр, — Валентин шагнул вперёд, сцепив руки за спиной, чтобы скрыть дрожь. — Я пришёл поговорить с Вами. — О чём же? — Рокэ лениво вскинул бровь, даже не повернув головы. — Если Вы снова хотите попросить меня о чём-то, что я уже запретил, можете не тратить слова. — Я хочу понять, что я сделал не так, — Валентин заставил себя говорить ровно, хотя внутри всё кипело от напряжения. — После того памятного утра Вы словно возвели стену между нами. Раньше Вы позволяли себе быть мягче, а теперь каждое Ваше слово — как пощёчина. Вы избегаете моего взгляда, а если и смотрите — в Ваших глазах только холодная отстранённость, будто я для Вас никто. Если я переступил какую-то черту в тот день, если позволил себе лишнего — скажите мне прямо. Я хочу знать, что именно я сделал не так, чтобы исправиться. Рокэ медленно поставил бокал на стол и повернулся к нему. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине синих глаз, похожих на холодную морскую воду в пасмурный день, мелькнула тень — не гнева, скорее усталости. — Вы ничего не сделали, — ответил он, и голос его звучал ровно, без тени прежней насмешки. — Просто я решил, что слишком много позволял себе. Вы — мой оруженосец, пусть и фиктивный. И я должен относиться к Вам соответственно. — Но я хочу быть Вашим оруженосцем по-настоящему, — вырвалось у Валентина, и он почувствовал, как голос его сорвался на хрипоту. — Я хочу учиться у Вас. Я хочу быть рядом с Вами, помогать Вам. Неужели я настолько плох, что Вы даже не хотите пытаться? Рокэ прищурился, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то похожее на удивление. Он помедлил, будто взвешивая слова, а затем тихо произнёс: — Валентин. Вы не понимаете, чего просите. И лучше Вам никогда не понимать. Он поднялся с кресла и шагнул к юноше, оказавшись совсем близко. Валентин почувствовал знакомый запах — тот же, что и в то утро. Но в глазах Рокэ не было тепла — только глубокая, ледяная отстранённость, и Валентин чувствовал себя так, будто заглядывает в бездну, где нет ни света, ни надежды на ответ. — Ступайте к себе, — сказал Рокэ, и голос его стал твёрже. — Завтра у нас тренировка в шесть утра. И прекратите искать во мне то, чего нет. Валентин стиснул зубы, развернулся и вышел, кипя от обиды. Спустя несколько дней Рокэ сообщил, что вечером у них будут гости. Близнецы Савиньяки наведывались в столицу — Эмиль приезжал по делам королевской службы, а Лионель, который постоянно находился при дворе как капитан личной королевской стражи, выкроил время, чтобы повидать брата и старого друга. Рокэ был привычно сдержан, но Валентин заметил, как его плечи слегка расслабились при упоминании имён братьев. Искренней дружбы в его жизни было мало. Когда дверь открылась, в холл ворвались шум и смех. Эмиль, как всегда, первый бросился обнимать Рокэ, хлопая его по плечу с такой силой, что тот едва удержался на ногах. — Ну что, Ворон! Скучал без меня? Признавайся, кто тут за главного без нашего присмотра? — Эмиль сиял, его волосы были взлохмачены ветром, а взгляд горел задором. Он обвёл взглядом гостиную и, заметив Валентина, подмигнул ему. — А ты, парень, совсем освоился! Смотришься как родной. Лионель вошёл следом — спокойнее, сдержаннее, но его губы тронула тёплая улыбка. Он перевёл взгляд с Валентина на Рокэ, и в его глазах мелькнуло внимательное, изучающее выражение. — Добрый вечер, — сказал он, кивая обоим. — Рад видеть вас обоих. Вечер начался шумно. Слуги принесли вино, и Эмиль тут же принялся рассказывать дворцовые новости, пересыпая их едкими комментариями. Рокэ слушал его с привычной усмешкой, временами вставляя колкие замечания. Они спорили — о политике, о короле, о том, стоит ли усиливать охрану на границах. Голоса их то повышались, то снова становились ровными, и это напоминало игру в мяч: один бросает, другой отбивает, и так без конца, отточенно, привычно. Лионель сидел чуть поодаль, потягивая вино, и наблюдал за братом. Он казался старше, умудрённее, и когда он повернулся к Валентину, его взгляд потеплел. — Они всегда такие? — тихо спросил Валентин, кивая в сторону спорящих. — Всегда, — Лионель усмехнулся, ставя бокал на столик. — Эмиль никогда не умел говорить тихо. А Рокэ просто любит подливать масла в огонь. Он помолчал, пристально глядя на Валентина, а затем его голос стал серьёзнее. — Но я заметил кое-что другое. Ты выглядишь напряжённым. И Рокэ тоже. Что-то случилось между вами? Валентин не ожидал такого прямого вопроса. Он поколебался, покосившись на Рокэ и Эмиля, которые увлечённо спорили о чём-то своём — Эмиль горячился, размахивая руками, а Рокэ лениво парировал его доводы с привычной усмешкой. Их голоса сливались в общий шум, и в этом гаме можно было говорить почти свободно. — Монсеньёр изменился, — тихо сказал Валентин. — После одного случая он стал со мной холоднее и строже. Я не понимаю, что сделал не так. — Расскажи, — Лионель пододвинулся ближе, и в его глазах была искренняя забота. Валентин коротко пересказал ту историю: утренняя тренировка, случайный приём левой рукой, то, как Рокэ замер, а потом резко отстранился. — Я так понимаю, он увидел во мне Джастина, — сказал Валентин. — Поэтому и держит дистанцию. Наверное, боится, что снова начнёт путать прошлое с настоящим. Лионель слушал молча, не перебивая. Когда Валентин закончил, он задумчиво откинулся на спинку стула, и его взгляд, устремлённый на огонь, стал рассеянным — казалось, он видел не пламя, а что-то другое, скрытое за ним. Несколько мгновений он молчал, собираясь с мыслями, а затем медленно повернулся к Валентину, и в его глазах застыло что-то тёплое и вместе с тем грустное, как у человека, который сам слишком хорошо знает цену таким словам. — Знаешь, я ведь был близок с Джастином, в каком-то роде, — сказал он, и его голос прозвучал тише, чем обычно. Валентин удивлённо поднял брови — он явно не ожидал такого. Возможно, брат и говорил что-то о своих друзьях, но сам Валентин был так мал, что не помнил имён. — Мы оба гаммы, — продолжил Лионель, и в его голосе проскользнула лёгкая грусть; он провёл пальцами по подлокотнику кресла, словно отыскивая опору в этом разговоре. — Альфы и омеги всегда находят друг друга, у них свои игры, своя охота. А гаммы часто остаются в стороне. С нами непросто. Мы не такие страстные и не такие яркие. И найти того, кто примет тебя таким — задача не из лёгких. Он помедлил, словно решая, стоит ли продолжать, и его взгляд на мгновение задержался на огне, будто он искал там подтверждение своим словам. И всё же он заговорил снова. — Джастин был другим. Он смотрел на человека, а не на его вторичный пол. Мы подружились. Он часто говорил о Рокэ, хотя старался не показывать, что между ними. Но я видел. Я знал, что он любит его. И что Рокэ отвечал ему взаимностью. Рокэ хотел забрать Джастина из Придды. Увезти его в Кэнэллоа, подальше от отца и всей этой грязи. Но Джастин не согласился. У него был младший брат — ты. Он знал, что если уедет, о тебе некому будет позаботиться. Он просил Рокэ присмотреть за тобой, если с ним что-то случится. Валентин почувствовал, как перехватило дыхание. Он не знал этого. Никогда не знал. — А потом Джастин погиб, — закончил Лионель глухо, и он на мгновение прикрыл глаза, словно отгоняя тяжёлое воспоминание. — И Рокэ до сих пор винит себя. Ему кажется, что он мог что-то изменить. Лионель перевёл взгляд на Валентина, и в его глазах застыло что-то тёплое и грустное одновременно. — Рокэ увидел в тебе того мальчика, которого Джастин просил защитить. А потом он увидел в тебе Джастина — и испугался. Потому что он уже знает, что такое любить и терять, и не хочет снова проходить через это. Валентин молчал, переваривая услышанное. Джастин заботился о нём, просил Рокэ присмотреть за ним. А Рокэ сдержал обещание, приютил его — и теперь отгораживается холодом, чтобы не повторить прошлое. — Вы оба пережили одну и ту же утрату, — тихо сказал Лионель, и его голос дрогнул на последнем слове; он на мгновение замолчал, глядя в огонь, и его пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, чуть заметно сжались. Затем он медленно повернулся к Валентину, и в его взгляде, устремлённом на юношу, было что-то тёплое и вместе с тем печальное, как у человека, который сам слишком хорошо знает цену таких слов. — И вам обоим нужно принять её до конца. Без этого вы не сдвинетесь с места. Он выдержал паузу, давая Валентину время осмыслить услышанное, а затем мягко улыбнулся и сжал его плечо, и это прикосновение было тёплым, почти отеческим. — А теперь иди, успокойся. Я поговорю с ним. Валентин взглянул на Рокэ, который всё ещё о чём-то спорил с Эмилем. Альфа выглядел оживлённым, почти счастливым — и это был тот Рокэ, которого Валентин почти не видел. Он кивнул и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Лионель подошёл к Рокэ, когда спор начал затихать. Эмиль уже вовсю рассказывал какую-то историю, размахивая руками, и Рокэ слушал его с притворным терпением, но Лионель видел, что его взгляд стал рассеянным. Он поймал его за локоть и тихо сказал: — Мне нужно с тобой поговорить. Наедине. Рокэ нахмурился, но кивнул. Он повернулся к Эмилю: — Мы сейчас вернёмся. Не пей всё вино без нас. Эмиль усмехнулся и махнул рукой: — Только попробуйте задержаться — выпью, и всё! Лионель вывел Рокэ на балкон. Ночь была тёплой, воздух пах мокрой травой и ночным холодом. Звёзды мерцали над головой, а город внизу, у подножия холма, горел огнями. — Ты изменился, — сказал Лионель без предисловия, и он остановился у перил, глядя на Рокэ с прищуром, в котором не было ни капли насмешки. — Что с тобой происходит? — Ничего, — Рокэ ответил спокойно, но его руки, сжатые на перилах, говорили иное; он отвернулся к городу, словно надеялся, что огни внизу отвлекут Лионеля от его лица. — Не лги мне. Ты был другим, когда я видел тебя в последний раз. А теперь ты холоден с ним. С этим мальчишкой. Что случилось? Рокэ усмехнулся — с той самой колючей насмешкой, от которой даже у терпеливого Лионеля сводило челюсть. — С чего ты взял, что я вообще должен быть с ним тёплым? Я взял оруженосца, а не любовницу. — Рокэ, я серьёзно. Альфа помолчал несколько мгновений, глядя на звёзды. Когда он заговорил, голос его звучал глухо, с едва сдерживаемой болью. — Я позволил себе на миг забыть, кто он. И теперь не могу допустить это снова. — Потому что он — брат Джастина? Рокэ резко развернулся к нему, и в голосе его зазвенела сталь. — Он — омега. Молодой, неопытный, и он ровно ничего не понимает в том, как устроен этот мир. Если я начну с ним играть, я просто сломаю ему жизнь. Он ещё сам не знает, чего хочет. А я не собираюсь быть тем, кто навязал ему свои желания. Лионель посмотрел на него долгим, пристальным взглядом, и в его глазах мелькнуло понимание, смешанное с усталостью. Он медленно перевёл взгляд на огни города, а затем снова на Рокэ, и его голос стал тише, почти доверительным. — Шутки в таких разговорах не нужны. Ты сам понимаешь: если бы тебе было всё равно — ты не стал бы держать дистанцию. Ты бы просто либо вообще не заметил его, либо привычно взял то, что тебе нужно, не спрашивая его мнения. Но ты этого не сделал. Значит, что-то здесь не так. Рокэ промолчал. Его пальцы сжались на перилах, и он смотрел в ночное небо, туда, где звёзды мерцали холодно и равнодушно. — Я не хочу снова терять, — сказал он наконец, и голос его был почти неслышен. — Я уже терял. Знаю, что такое терять. — Никто не говорит, что ты должен бросаться в это, — ответил Лионель, и он сделал шаг ближе, положив руку на плечо Рокэ. — Но если ты продолжишь видеть в нём только тень Джастина и отгораживаться ледяным молчанием — ты потеряешь его раньше, чем успеешь что-то понять. — Я и так не понимаю, — Рокэ дёрнул уголком губ, но в этом жесте не было привычной колкости — только усталость. — Но ты прав в одном. Мне нужно решить, что я делаю. Лионель сжал плечо Рокэ и отпустил, отступая на шаг. — Ты всегда умел принимать решения. Прими и это.