Помни его, любя меня

Ветер перемен — это не просто порыв, который меняет направление. Это сила, которая сметает привычное, переворачивает планы, заставляет дышать иначе. Ветер перемен не спрашивает, готовы ли вы — он просто дует, и вы либо поддаётесь, либо ломаетесь. Но в его шуме всегда слышны голоса тех, кто решается идти против него. Ветер перемен приносит вести о войне и заставляет двоих людей понять, что они уже не чужие друг другу. День был серым, как и всё в Олларии этой осенью. Тяжёлые, низкие облака ползли над крышами, затягивая небо в промозглую вату, и ветер, казалось, был пропитан запахом грядущих перемен, от которых невозможно было укрыться ни за плотными шторами, ни в тёплых комнатах. Валентин стоял у входа в Королевский дворец, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и смотрел на закрытые двери, за которыми собрались те, кто решал судьбу страны. Рокэ был внутри уже больше часа, и Валентин чувствовал, как напряжение передаётся ему даже через закрытые двери — оно просачивалось сквозь камень, проникало в кровь, заставляло сердце биться быстрее. Он переминался с ноги на ногу, сжимая поводья Коршуна в руках, и старался не думать о том, что могло происходить за этими тяжёлыми дубовыми створками. Мимо него то и дело проходили люди — чиновники, гонцы, слуги с озабоченными лицами. В воздухе пахло тревогой, и даже ветер казался тяжелее обычного, словно сама природа чувствовала, что в этом городе решается что-то важное. Валентин смотрел на серое небо, на облака, которые медленно ползли над городом, и чувствовал, как внутри растёт беспокойство. Он не знал, что происходит за этими дверями, но понимал, что это что-то важное. Что-то, что изменит всё. Он провёл рукой по гриве Коршуна, чувствуя под пальцами тепло живого тела, и это немного успокаивало. Конь, казалось, тоже чувствовал напряжение — он переступал с ноги на ногу и тихо фыркал, словно спрашивая, когда же они наконец уедут отсюда. Валентин погладил его по шее, шепнул что-то успокаивающее и снова перевёл взгляд на закрытые двери. Но вот они наконец открылись. Валентин выпрямился, чувствуя, как затекли ноги. Первыми выходили советники — хмурые, сжавшие губы, не глядя друг на друга. Их шаги были тяжёлыми, и даже их плащи казались темнее обычного. Они проходили мимо, не замечая Валентина, и он чувствовал, как от них исходит холодное напряжение, как от людей, которые только что приняли решение, за которое им придётся платить. Затем показался Рокэ. Он шёл с тем же спокойным выражением лица, с которым обычно сидел за шахматной доской, но Валентин заметил, как его пальцы сжимали край плаща чуть сильнее обычного. В его походке была та же уверенность, но в глазах — тень, которую он не мог скрыть. Рядом с ним шли Хорхе Дьягарон и Эмиль Савиньяк, о чём-то оживлённо споря. Хорхе был сосредоточен, его рука лежала на эфесе шпаги, и он то и дело кивал, словно соглашаясь с чем-то, что говорил Эмиль. А Эмиль, наоборот, жестикулировал, что-то горячо доказывая, и его голос то и дело поднимался над гулом голосов, хотя слова были неразличимы. Рокэ коротко кивнул Валентину, давая знак подождать, и отошёл с ними в сторону, к колоннам у входа. Валентин остался стоять у коней, терпеливо перебирая поводья, и слышал обрывки разговора — слова «Вараста», «выступление», «через два дня» — и понимал, что это значит. Война. Он уже собирался подойти к Рокэ, чтобы уточнить детали, как вдруг почувствовал чужое присутствие. Резкий, знакомый запах — смесь старого вина, пота и чего-то кислого, от чего всё внутри сжалось, — ударил в ноздри, и Валентин почувствовал, как его тело напряглось само собой, готовясь к удару. Он обернулся и встретился взглядом с отцом. Вальтер Придд стоял в нескольких шагах, бледный, сжав челюсти так, что на скулах обозначились желваки. Его глаза горели злобой, которую он с трудом сдерживал, а руки дрожали, сжатые в кулаки. Он смотрел на сына так, будто видел его впервые, и в этом взгляде было что-то тяжёлое, почти лихорадочное. Валентин чувствовал, как от отца исходит волна ненависти, и это было страшнее, чем любой крик. — Валентин, — голос отца звучал глухо, с металлическим оттенком, от которого по спине пробежал холод. — Ты едешь с ним? — Я оруженосец монсеньёра, — ответил Валентин, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё дрожало. Он не отводил взгляда от отца, хотя ему хотелось опустить глаза и исчезнуть. — Моё место рядом с ним. — Твоё место дома! — голос Вальтера стал громче, и несколько прохожих обернулись на него. Он сделал шаг вперёд, и его тень упала на Валентина, накрывая его своей тяжестью. — Ты думаешь, я позволю тебе тащиться на войну, чтобы сдохнуть в какой-то канаве? Ты думаешь, я готов потерять еще одного сына? Валентин почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он сжал поводья так, что побелели костяшки, и с трудом выдохнул: — Не смейте говорить о Джастине. Вы не имеете права... Даже вспоминать о нем... И не Вам указывать мне, что делать. — Я — твой отец! — Вальтер шагнул ближе, и в его голосе послышалась ярость, которую он больше не сдерживал. Его лицо покраснело, и вены вздулись на шее. — И я имею право решать, что с тобой будет! Ты думаешь, этот... этот альфа будет заботиться о тебе? Он использует тебя, как использовал твоего брата, и выбросит, когда ты надоешь! По спине прошел холодок. Валентин смотрел на отца, лицо которого богровело от гнева. О таком исходе он и не думал... Не думал о Рокэ как об альфе, как теперь громко кричал его отец. Алва был его эром, был его наставником... А даже если... Даже если... — Вы сами решили отослать меня в Лаик. Так примите тот факт, что Ваш сын так же решил исполнить свой долг до конца. — Решение? Долг?! Ты слышишь себя? — Вальтер схватил его за ворот камзола и встряхнул с такой силой, что Валентин едва удержался на ногах. Второй рукой он вцепился в плечо сына, и юноша почувствовал, как кости хрустнули от давления. — Ты не имеешь права решать, пока я жив! Ты — мой сын, и ты будешь делать то, что я говорю! Валентин чувствовал, как боль пронзает плечо, но он не показывал этого. Он молча смотрел в глаза отца, и в его взгляде не было ни страха, ни покорности — только холодная отстранённость, словно перед ним был кто-то совершенно чужой. Он не отводил глаз, хотя каждое слово отца вонзалось в него, как нож. — Отпустите меня, — сказал он тихо, но твёрдо. — Вы не имеете права поднимать на меня руку. — Я имею право на всё, что считаю нужным! — Вальтер занёс ладонь, и Валентин невольно вжал голову в плечи, но удара не последовало. Сильная рука схватила его за запястье и сжала так, что он вскрикнул от боли и отпустил Валентина. Рокэ стоял рядом, и в его глазах не было ни спокойствия, ни насмешки — только холодная ярость. Он выглядел так, будто в любой момент был готов убить. — Эр Придд, — голос Рокэ звучал тихо, но в нём чувствовалась сталь. — Вы забываете, где находитесь. — Это моё дело! — прошипел Вальтер, пытаясь вырваться, но хватка Рокэ была железной. — Я имею право наказывать своего сына! — Нет, — Рокэ шагнул ближе, и Вальтер отступил, чувствуя давление альфы. — Сейчас Валентин находится на моей службе. И любое насилие над ним я буду расценивать как покушение на мою собственность, и на мою честь. А Вы, помнится мне, один из главных ее поборников. Так что, решим этот вопрос так же - по чести? Вальтер замер, его глаза расширились от ужаса. Он знал, что значит перейти дорогу Рокэ Алве. Он слышал, что случалось с теми, кто бросал вызов Ворону, и не хотел оказаться на их месте. — Вы... Вы не посмеете, — прошептал он, но в голосе его не было уверенности. — Посмею, — ответил Рокэ ледяным тоном, отпуская его руку. — И вы знаете это лучше, чем кто-либо. Вальтер перевёл взгляд на Валентина — и в этом взгляде было столько ненависти, сколько Валентин не видел никогда. Он хотел сказать что-то ещё, но не мог выдавить из себя ни слова. Вместо этого он развернулся и быстро зашагал прочь, не оглядываясь. Валентин остался стоять, прижимая руку к плечу, на котором уже начинал проступать синяк. Он смотрел вслед отцу, и внутри него поднималась странная смесь облегчения и горечи. Он не знал, что чувствует — злость, обиду или пустоту. Рокэ повернулся к нему, и его лицо на мгновение утратило ледяную маску — в глазах мелькнула тревога. Он шагнул ближе, протянул руку, но остановился, словно не решаясь прикоснуться. — Вы в порядке? — спросил он тихо, когда они остались наедине. — Да, монсеньёр, — ответил Валентин, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Это был просто разговор. — Думаете? А выглядело больше как допрос, — Рокэ посмотрел на его плечо, а потом проследил взглядом туда, где исчез старший Придд. — Он посмел поднять на Вас руку. — Пожалуйста, не надо. Он того не стоит, — Валентин покачал головой, тоже посмотрев в ту сторону. — Он просто отец, и такова его забота. Рокэ вопросительно изогнул бровь, но промолчал, сделав, видимо, какие-то свои выводы.

***

Следующие два дня прошли в суете. Дом Рокэ превратился в настоящий штаб — то и дело приходили гонцы с письмами, появлялись офицеры с докладами, слуги носились с корзинами и сумками, упаковывая вещи для долгой дороги. Валентин почти не видел Рокэ — тот был занят с утра до вечера, встречался с людьми, подписывал бумаги, отдавал распоряжения. Его голос то и дело раздавался в коридорах, но сам он мелькал лишь на мгновение, всегда в движении. Валентин чувствовал, что ему нужно движение. Он не мог сидеть в комнате, когда вокруг всё кипело, поэтому каждый день проводил на тренировках. Утром он фехтовал с учебным клинком, пока руки не начинали дрожать от усталости. Днём — чистил оружие и сбрую, проверял подковы Коршуна и Моро. Ему нужно было занять руки, чтобы не думать о том, что ждёт их впереди. На второй день к нему присоединился Лионель Савиньяк. Капитан королевской стражи пришёл без предупреждения, в простой рубашке, с двумя клинками в руках. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, но взгляд был острым и внимательным. — Думаю, тебе пригодится настоящая тренировка, — сказал он, бросая один из клинков Валентину. — А то ты тут только машешь шпагой, как палкой, только пыль гоняешь. Валентин поймал клинок, проверяя баланс, и почувствовал, как холодная сталь ложится в ладонь. Он сжал рукоять, чувствуя, как она ложится в руку, и поднял взгляд на Лионеля. — Я не думал, что у Вас есть свободное время, капитан. — У меня никогда нет свободного времени, — ответил Лионель, вставая в стойку. — Но иногда нужно его находить. Лионель был сильнее и быстрее — его движения были отточены годами службы. Он атаковал резко, без предупреждения, и Валентин едва успевал блокировать. Однако он держался хорошо — Придд запомнил уроки Рокэ и старался применять их в деле. Лионель сделал выпад, целясь в правый бок, но Валентин не стал блокировать — он ушёл в сторону, пропуская клинок мимо, и контратаковал, целясь в открывшееся плечо. Лионель едва успел парировать и отскочил назад, с удивлением глядя на него. — Неплохо, — сказал он, переводя дыхание. — Рокэ научил тебя этому? — Я сам придумал, — ответил Валентин, не опуская клинка. — Он научил меня чувствовать, когда противник открывается. Лионель усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Значит, уроки не прошли даром. Тогда, продолжим? Лионель стал атаковать быстрее, проверяя Валентина на выносливость, но тот держался, лишь вспоминая чему учил его Рокэ — чувствовать ритм, двигаться, а не стоять на месте. Он не пытался победить, он просто не сдавался. Каждый раз, когда Лионель думал, что Валентин упадёт, тот находил в себе силы для ещё одного удара, ещё одного шага в сторону. — Это уже не просто память, — сказал Лионель, когда они закончили и сели на скамью у стены, переводя дыхание. В его голоса сквозила похвала. — Это инстинкт. Рокэ хорошо тебя научил. Валентин посмотрел на свои руки, которые всё ещё дрожали после боя. — Я просто не хочу быть обузой для него на войне. Лионель смотрел на закатное небо, упершись затылком в стену, и его лицо было спокойным — но Валентин, уже научившийся читать людей за эти несколько месяцев, видел, что за этим спокойствием скрывается тревога. Она пряталась в уголках губ, в том, как капитан королевской стражи чуть заметно сжимал пальцы, словно сжимал рукоять шпаги, которой сейчас у него не было. Он не торопился говорить, и тишина между ними была наполнена мыслями, которые не требовали слов, но давили на грудь. — Ты боишься? — спросил Валентин тихо. Его голос прозвучал почти робко, но он не отвел взгляда. Лионель повернулся к нему, и на его губах мелькнула лёгкая улыбка, которую Валентин уже научился распознавать — не насмешливая, а скорее грустная. У Лионеля был ответ, в котором он сам себе не мог признаться, не то, что вопрошающему. — Я? — переспросил он, и его голос прозвучал легко, почти небрежно. — Я видел войну. Я знаю, что это такое. — Это не ответ, — сказал Валентин, и в его голосе послышалась тихая настойчивость. Лионель помолчал, и его взгляд снова устремился вдаль, туда, где солнце медленно опускалось за крыши домов. Он вздохнул — долго, тяжело, и этот вздох был красноречивее любых слов. — Я боюсь, — признался он наконец, и его голос стал глуше. — Не за себя. За Эмиля. Он всегда был слишком горячим, слишком резким. Он лезет туда, куда не надо, и думает, что его бессмертие — это данность, — Савиньяк усмехнулся, но от этого смеха на языке появился вкус горечи. — И за Рокэ. Ты думаешь, он неуязвим? Он тоже умеет ошибаться, вот только его ошибка может стоит жизни не только ему, а сотням людей. Лионель перевёл взгляд на Валентина, и в его глазах было что-то тёплое и вместе с тем тревожное. — И теперь я боюсь ещё и за тебя. Валентин почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он открыл рот, чтобы сказать, что может постоять за себя, но Лионель перебил его жестом, подняв руку. — Я знаю, что ты можешь постоять за себя, — сказал он, и в его голосе не было снисходительности. — Я видел, как ты тренируешься. Я видел, как ты держишься. Но это не значит, что я перестану переживать. Рокэ и Эмиль тоже за себя могут за себя постоять, и что же? Лионель вдруг затих, и его взгляд стал серьёзнее. Он наклонился чуть вперёд, и его голос понизился, словно он делился секретом, который не стоило произносить вслух. — Слушай, — сказал он, и в его голосе появилась сталь, которую Валентин редко слышал в речи Лионеля. — Наверное, я тебе это не должен говорить, но как по мне — лучше ты будешь знать. Рокэ не хотел брать тебя с собой. Но оставить тебя здесь будет тоже большой ошибкой. Ты не воин, мы оба это понимаем, поэтому... — Лионель смотрел строго, ловя на себе взгляд Валентина. — Ты должен помнить одну вещь: ты — омега. Ты слабее физически, это факт, и от него не уйти. И не спорь! —Лионель присек попытку Валентина возразить. — Но ты гибче и легче, чем любой альфа или бета. Твоё преимущество — скорость и умение уворачиваться. Используй вес противника против него самого. Если на тебя идёт тяжёлый удар — не блокируй, уходи в сторону и бей в открывшееся место. — Как Рокэ учил, — тихо сказал Валентин, и в его голосе послышалось что-то похожее на улыбку. Занятия с Алвой не прошли даром: он многое запомнил, многому научился, а особенно то - что он будет слабее всех своих соперников. — Да, — Лионель усмехнулся, и в его усмешке было что-то почти отеческое. — Но он альфа, и ему легко говорить о танце. И он опытный боец, прошедший ни одну схватку и дуэль. Он уже и не помнит, что значит быть тем, кто слабее. Тебе придётся танцевать по-настоящему. Не для красоты — для жизни. Они ещё какое-то время сидели молча, глядя на закат. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и небо окрасилось в тёмно-синие и лиловые тона. Ветер стих, и тишина стала почти осязаемой. Наконец Лионель поднялся, и его движения были неторопливыми, словно он не хотел нарушать эту тишину. Он хлопнул Валентина по плечу — не сильно, но твёрдо, как делают мужчины, когда хотят сказать: «Я верю в тебя». И коротко кивнул. — Береги себя там, — сказал он, и в его голосе не было просьбы — это был приказ. — И возвращайтесь оба. Ты слышишь меня? Оба. Только вот даже не знаю, кто за кем будет присматривать из вас двоих. Валентин поднял голову и посмотрел на него. Внутри него поднималась странная решимость, смешанная с благодарностью. — Постараемся, — ответил он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Лионель ещё раз кивнул и ушёл, оставляя Валентина одного. Тот сидел на скамье, глядя на темнеющее небо, и чувствовал, как слова Лионеля оседают в его душе, как их тяжесть становится частью его самого. Когда Валентин вернулся в дом, тишина встретила его у порога, тяжелая и почти осязаемая. Слуги уже разошлись по своим комнатам, и только в кабинете горел свет — теплый, янтарный, вырывающийся из-под приоткрытой двери узкой полосой. Валентин задержался на мгновение, глядя на эту полосу света, и почувствовал, как внутри поднимается странное волнение. Он толкнул дверь без стука, и вошел в кабинет, в котором впервые за эти дни было тихо. Рокэ стоял в кабинете у карты, разложенной на столе — большой, подробной, испещренной значками и пометками, которые Валентин не мог разобрать. При виде Валентина он поднял голову, и его лицо на мгновение потеряло суровое выражение. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, а в уголках губ застыла горькая усмешка, которая, казалось, стала его второй кожей. — Вы сегодня тренировались с Лионелем, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, без вопросительной интонации. - И как, была польза от солдата тыла? — Да, монсеньёр. Лионель хороший соперник, и хороший учитель, — ответил Валентин, останавливаясь у порога. Он чувствовал, что Рокэ смотрит на него, и этот взгляд был тяжелее, чем обычно. Рокэ прищурился, оглядывая Валентина с ног до головы — медленно, внимательно, как разглядывают что-то, что хотят запомнить или оценить. — Он говорил что-то важное? — спросил альфа, и голос его был спокоен, без усмешек и упрёков. Как будто он уже знал, о чем был разговор, и спрашивает исключительно ради приличия. Валентин помедлил, чувствуя, как слова встают в горле, и затем, собравшись, ответил: — Он сказал, что вы не хотели брать меня с собой. Рокэ замер. Какое-то время он стоял неподвижно, глядя на карту — его пальцы, лежавшие на краю стола, чуть заметно дрогнули. Затем он медленно повернулся к Валентину. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то странное — то ли удивление, то ли усталость, то ли смесь того и другого. — Это правда, — сказал он, и его голос прозвучал тихо, почти глухо. — Я не хотел. И все ещё не хочу. Это будет опасно, и я не уверен, что смогу защитить Вас там так же, как здесь. Он сделал паузу, и в этой паузе Валентин услышал то, что Рокэ не сказал вслух — страх. Не за себя. За него. — Я не прошу Вас защищать меня, — ответил Валентин, и его голос прозвучал тверже, чем он ожидал. — Это, скорее, моя обязанность. Рокэ долго смотрел на него. В камине треснуло полено, и оранжевые искры взметнулись вверх, освещая его лицо. Альфа стоял неподвижно, и Валентин чувствовал, что он видит не просто оруженосца, а кого-то большего — хотелось по крайней мере в это верить. Затем Рокэ коротко кивнул и снова отвернулся к карте. Его пальцы провели по линии, обозначающей границу Варасты, и его голос прозвучал ровно, почти буднично: — Завтра утром выступаем. Будьте готовы. — Слушаюсь, монсеньёр, — сказал Валентин, и в его голосе не было сомнения. Рокэ поднял голову и посмотрел на него. Он хотел сказать что-то колкое — Валентин видел это по тому, как дрогнули его губы, — но передумал. Вместо этого он просто кивнул, и в этом кивке было больше, чем в любых словах. На следующее утро Валентин проснулся до рассвета. За окнами было еще темно, и только бледная полоса света на горизонте предвещала наступление дня. Он надел дорожный костюм — темно-синий, почти черный, — затем тёплый плащ, затянул ремни на сапогах. Проверил шпагу, закрепил её на поясе, провел пальцами по клинку, чувствуя холодную сталь под подушечками. Всё было готово. Он был готов. Спустившись во двор, он увидел Рокэ. Альфа стоял у конюшни, гладя Моро по морде — большого вороного жеребца, который уже успел стать символом своего хозяина. Он тоже был уже в походном: тёмный плащ, замшевая куртка, высокие сапоги. При виде Валентина он поднял голову, и на его губах мелькнула тень улыбки. — Вы сегодня рано, — сказал он, и в его голосе не было привычной колкости — только усталое одобрение. — Я не мог спать, — ответил Валентин, подходя к нему. Рокэ задержал на нём взгляд. Он долго смотрел на Валентина, и в его глазах мелькало что-то, чего юноша не мог прочитать — тревога, сомнение, тёплая забота. Наконец он протянул руку и коснулся его плеча — легко, почти невесомо, и это прикосновение было теплее, чем любой жест, который Валентин мог бы себе представить. — Вы выглядите так, будто готовы к чему угодно, — сказал он, и его голос дрогнул. — А я и готов, — сказал Валентин с какой-то странной интонацией, от которой даже Рокэ усмехнулся. - Все же, я дал Вам клятву, и планирую исполнить ее до конца. Рокэ смотрел на оруженосца с искреннем уважением. Ветер играл с его волосами, выбившимися из-под шляпы, и в этом свете, еще сером и неуверенном, он казался почти нереальным — как видение, которое может исчезнуть. Затем его губы тронула лёгкая улыбка. Он ничего не сказал, но Валентин понял всё без слов.