Помни его, любя меня

Засуха — это не просто отсутствие дождя. Это время, когда земля трескается от жажды, а воздух становится таким сухим, что каждое дыхание обжигает горло. Засуха не приходит внезапно — она наступает медленно, день за днём, и ты замечаешь её только тогда, когда становится слишком поздно что-то менять. Но засуха учит терпению и умению ждать — потому что рано или поздно придёт дождь, и он будет тем ценнее, чем дольше его ждали. Дорога из Олларии в Варасту заняла почти две недели. Погода стояла сухая, но холодная, и к концу каждого дня Валентин чувствовал, как кости ломит от долгого сидения в седле. Коршун, привыкший к размеренным прогулкам по столичным улицам, сначала капризничал, но старый конюх Пако быстро привёл его в чувство, и к концу пути жеребец уже шёл ровно, не сбиваясь с шага. Рокэ почти всё время ехал впереди, рядом с Эмилем Савиньяком или Хорхе Дьягароном. Валентин видел его спину — прямую, чуть напряжённую — и знал, что альфа не отдыхает даже в седле. Он всё время думал, просчитывал, отдавал распоряжения. На ночлег он ложился позже всех и вставал раньше всех — Валентин не раз замечал его у костра уже далеко за полночь, глядящего на огонь и что-то шепчущего про себя. Когда они наконец добрались до Варасты и разбили лагерь, Валентин впервые увидел войну вблизи. Плато, на котором они остановились, было голым, продуваемым всеми ветрами. Палатки ходили ходуном, и в них постоянно задувало пыль. Солдаты — наёмники, казароны, местные ополченцы — сновали между костров, и воздух был пропитан запахом дыма, пота и конского помёта. Всё здесь было грубым, простым и смертельно серьёзным. В первые дни Валентин чувствовал себя лишним. Солдаты смотрели на него с любопытством, но не подходили. Кто-то перешёптывался, кто-то откровенно усмехался. Он слышал обрывки разговоров — «оруженосец Ворона», «говорили, он омега», «интересно, чего он тут забыл». От этого хотелось провалиться сквозь землю, но он держался. Вечером третьего дня, когда солнце уже начало клониться к закату и длинные тени потянулись по лагерю, Валентин сидел у своей палатки, глядя на огонь, и пытался не думать о том, как сильно он здесь чужой. Он уже почти привык к этому чувству — к тому, что солдаты смотрят сквозь него, к тому, что его присутствие вызывает либо усмешки, либо настороженное молчание. Пако подошёл неслышно, как всегда, и Валентин вздрогнул, когда тяжёлая ладонь конюха легла ему на плечо. Старый кэнэллиец был хмур, как обычно, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Идём, парень, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, почти неохотно. — Монсеньор велел быть у большого костра. Будет совет, а ты — оруженосец, тебе положено. Валентин поднял голову, и внутри него всё сжалось. Он знал, что это должно было случиться раньше или позже — его место рядом с Рокэ, его место среди тех, кто решает судьбы. Но сейчас, когда Пако произнёс эти слова, он почувствовал, как ладони становятся влажными от волнения. Он кивнул, поднялся и пошёл за конюхом, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди глухим, тревожным стуком. Большой костёр горел в центре лагеря, и его пламя взметалось вверх, разбрасывая искры в тёмное небо. Свет от него падал на лица собравшихся, делая их резкими, почти хищными. Валентин узнал Вейзеля — старый артиллерист сидел с каменным лицом, его пальцы сжимали кружку так, что костяшки побелели. Бонифаций, епископ Варасты, восседал на походном стуле с флягой в руке и блаженно щурился на огонь, и его красное, обветренное лицо было почти детским в этом неровном свете. Шеманталь и Клаус устроились чуть поодаль, и Клаус, как всегда, чесал за ухом Лово, который сидел рядом и тихо поскуливал, словно чувствуя напряжение собравшихся. Рокэ сидел на низком складном стуле, почти касаясь ногами земли, и грел руки о пламя. На его лице не было напряжения — скорее та самая лёгкая, насмешливая улыбка, которую Валентин уже научился распознавать. Но в глубине его глаз, в том, как он смотрел на огонь, было что-то, что заставило Валентина замереть на мгновение. — А, юноша, — сказал Рокэ, заметив Валентина, и его голос прозвучал почти лениво. — Садись, слушай, что говорят умные люди. Учись, пока есть время. Валентин сел на край бревна, стараясь не привлекать внимания, но чувствуя, как на него смотрят все. Он сжал руки в кулаки, чтобы они не дрожали, и уставился на огонь, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из собравшихся. — Господа, — начал Рокэ, оглядывая собравшихся, и его голос звучал ровно, почти буднично. — Мы здесь уже три дня. Люди отдыхают, кони тоже. Но отдых затягивается. Надо решать, что дальше. — А что решать? — буркнул Вейзель, не глядя на него. — Ты же знаешь. Барсовы Врата. Другого пути нет. — Есть, — возразил Шеманталь, и его голос прозвучал мягко, но настойчиво. — Можно обойти через бакранские тропы. Клаус говорит, что бакраны знают дороги, по которым даже козлы не всегда проходят. Но лошадь — не пройдёт. Клаус, сидевший рядом, согласно кивнул и, не обращая внимания на присутствующих, принялся чесать за ухом Лово. Пёс довольно зажмурился и ткнулся носом в ладонь хозяина. — Через тропы, — повторил Рокэ задумчиво, и его взгляд устремился вдаль, туда, где за скалами темнело ночное небо. — А если мы оставим лошадей? — Оставить лошадей, — хмыкнул Клаус, поднимая голову. — Монсеньор, вы шутите. Без коней мы — пехота, а пехота в этих горах — как добыча для барсов. Седуны нас сожрут, не заметив. Рокэ усмехнулся, и в глазах его мелькнул холодный огонь, который Валентин видел всего несколько раз — и каждый раз это означало, что альфа уже принял решение. — Значит, Врата. — Врата, — подтвердил Вейзель, и его голос стал глуше, почти мрачным. — Прямая дорога. Узкая, простреливаемая пушками. Стена укреплена гайифскими орудиями. Гарнизон — бириссцы и кагеты. Двенадцать тысяч, не меньше. А за ними — вся Кагета. Сто тысяч ополчения, если не больше. И все они знают, что мы идём к ним. И ждут. Валентин почувствовал, как внутри всё сжалось. Шесть тысяч против ста двенадцати. Это было безумие. Это была смерть. Он перевёл взгляд на Рокэ, ожидая увидеть хотя бы тень сомнения, но альфа сидел с таким видом, будто это было обычным делом. Бонифаций, до этого молчавший, заговорил, наклонив голову и строго глядя на Вейзеля. — Ты, Курт, как всегда, видишь только пушки и цифры. А где вера, сын мой? Где надежда? Где упование на Создателя? — Упование, — вздохнул Вейзель, и его голос стал почти раздражённым, — это хорошо, Ваше Преосвященство. Но упование не пробивает стены. — А мы и не будем их пробивать, — возразил Шеманталь, и его голос вдруг стал твёрже, почти жёстким. — Мы их обойдём. Или обманем. Война — она не про честность, господа. Она про хитрость. Клаус, сидевший с Лово, вдруг громко хохотнул, хлопнув себя по коленке. — Сказал! Ты, Жан, прямо философ. Обул меня, жабу их соловей! Валентин с удивлением смотрел на него — ни один офицер не позволил бы себе такого тона при Рокэ, но Клаус, кажется, не боялся никого. Рокэ даже не повёл бровью. — Монсеньор, — продолжил Клаус, обращаясь к Рокэ и поглаживая Лово по голове, — там, за Вратами, лежит Кагета. И если мы туда не сунемся, они будут думать, что мы слабаки. А слабаков, сами знаете, все норовят укусить. Я так мыслю: надо ударить сильно и сразу. Врезать так, чтоб они и пикнуть не успели. Лово вот чувствует — завтра ветер переменится, будет нам на руку. Он у меня на погоду — чует, как старый пастух перед грозой. Чует — и всё, и не обманывает никогда. Рокэ кивнул, и его взгляд на мгновение задержался на Валентине. — Клаус прав. Нам нужно время. И нам нужно, чтобы они перестали нас ждать. Вейзель, ты говоришь, что они нас ждут у Врат. И правильно делают. Но мы подойдём не тогда, когда они ждут. — А когда? — спросил Вейзель, и его голос прозвучал почти раздражённо. Рокэ загадочно улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое, от чего Валентину стало не по себе. — Это я ещё не решил. Бонифаций одобрительно кивнул и снова поднёс флягу к губам. — Хитрость — она не грех, чада. Хитрость — это дар Создателя. Главное, чтобы она была во благо. Вот они, бириссцы, — он кивнул в сторону скал, — они думают, что мы их не тронем. Думают, что мы боимся. А мы идём, идём, а они не знают, куда и зачем. Это хорошо. — Хорошо, — проворчал Вейзель, — пока они не узнают, что мы идём к ним через Барсовы Врата. — Так пусть узнают, — легко ответил Рокэ. — Пусть знают, что мы их боимся. Валентин сидел, слушая их разговор, и чувствовал, как внутри него разрастается странное, почти болезненное напряжение. Они говорили о войне, как о театре, как об игре, где каждый жест и каждое слово имеют значение. И Рокэ был в центре всего этого — он управлял представлением, и все остальные играли его игру. Но Валентин не мог отделаться от ощущения, что за этой лёгкостью, за этой насмешливой улыбкой скрывается что-то тёмное, что-то, что он пока не мог понять. Когда разговор перешёл на другие темы — про лошадей, про дрова, про то, где лучше разбить лагерь, — Валентин почувствовал, что он здесь лишний. Он встал и отошёл в сторону, но Шеманталь перехватил его взгляд. — Эй, парень, — окликнул он. — А ты что думаешь? Про Врата, про всё. Валентин замер, чувствуя, как на него смотрят все. Его сердце забилось быстрее. — Я не знаю, — честно ответил он. — Я никогда не был на войне. — Это видно, — усмехнулся Клаус. — Но ты здесь. Значит, будешь. И скоро. — А что, если я не хочу? — спросил Валентин, и внутри него поднялась странная смесь страха и вызова. Клаус перестал улыбаться. Он поднялся, одёрнул куртку и подошёл к Валентину, глядя ему прямо в глаза. Лово, почувствовав напряжение хозяина, сел рядом и насторожил уши. — Не хочешь? А кто хочет? Я, по-твоему, хочу? Я тут, потому что мой дом — здесь. И я защищаю его. Если ты не хочешь, у тебя есть выбор — вернуться в свою уютную комнату в Олларии. Но тогда ты никогда не станешь тем, кем можешь стать. Валентин молчал, чувствуя, как его слова резали, но были правдивыми. Он смотрел на Клауса, и в глазах старого таможенника не было насмешки — только усталая правда. — Хорошо, — тихо сказал он. — Я понял. Клаус кивнул и отвернулся к огню. Когда Валентин снова сел на своё место, Бонифаций, сидевший неподалёку, повернулся к нему и негромко произнёс, отхлебнув из фляги: — Ты чего, юноша, опять задумался? Глядишь в огонь, как в бездну. Не надо так. Огонь — он друг, он даёт тепло и свет. Но в него не надо смотреть слишком долго. А то можно забыть, где ты и зачем. Валентин поднял глаза. Епископ сидел, положив руки на колени, и его лицо казалось мягче, чем обычно. — Я просто… — Валентин запнулся, не зная, что сказать. — Просто? — Бонифаций усмехнулся. — Просто — это не ответ. Война — она не про «просто». Она про выбор. И про веру. Веришь ты или нет, но если ты перестанешь верить — ты проиграл. Даже если ты победишь. Валентин молчал, чувствуя, как слова епископа оседают в его душе. Он смотрел на огонь, и в его голове крутились мысли о том, что он здесь, что он должен доказать что-то этим людям. И о том, что он не знает, как это сделать. На следующее утро Валентин проснулся рано. Лагерь только начинал оживать, и он, не зная, чем занять себя, пошёл к костру, где уже сидел Оскар Феншо. Генерал был без камзола, в одной рубашке, и выглядел уставшим, но при виде Валентина его лицо осветила лёгкая, почти мальчишеская улыбка. — А, оруженосец Ворона! — сказал он, жестом приглашая Валентина сесть. — Что, маршал не зовёт на совет? — Не знаю, — ответил Валентин, садясь на бревно напротив. — Я просто хотел поговорить. Феншо хмыкнул и отхлебнул из кружки. — Поговорить? Со мной? Странно. Обычно оруженосцы боятся офицеров. — Я не боюсь, — ответил Валентин. — И я не надоедаю. Феншо усмехнулся и покачал головой, задумчиво глядя на огонь. — Ты не похож на остальных, — сказал он, и в голосе его послышалась странная смесь уважения и насмешки. — Это заметно. Но будь осторожен — здесь такие, как ты, долго не живут. — Я не собираюсь умирать, — сказал Валентин. — Я собираюсь выжить. Феншо посмотрел на него долгим, задумчивым взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Валентин не мог прочитать. — Уверен? — спросил он тихо. — Потому что я не уверен, что мы все выживем. Ворон ведёт нас не пойми куда, и я не понимаю, что он задумал. — Он знает, что делает, — сказал Валентин. — Я видел его на шахматной доске. Он всегда просчитывает на несколько ходов вперёд. Феншо усмехнулся, но усмешка его была горькой. — Шахматы — это игра, юноша. Война — это другое. Здесь фигуры не возвращаются. И если Ворон ошибётся, мы все заплатим за это. — Он не ошибётся, — сказал Валентин, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Я не знаю, как он это делает, но он не ошибётся. Феншо покачал головой, и его взгляд стал почти отстранённым. — Ты слишком веришь в него. Это опасно. Он не бог, он просто человек. И он тоже ошибается. Просто он лучше всех умеет скрывать свои ошибки. Валентин хотел возразить, но слова застряли в горле. Он смотрел на Феншо, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — А Вы? — спросил он тихо. — Вы верите в то, что делаете? Феншо замер на мгновение, затем медленно повернулся к нему. — Что ты хочешь сказать? — Только то, что если бы Вы верили в себя и в то, что делаете, Вам не нужно было бы искать оправдания своему недовольству в чужих просчётах, — спокойно ответил Валентин. Феншо смотрел на него долгую минуту, затем неожиданно рассмеялся — громко, искренне, и в этом смехе было что-то почти мальчишеское. — Ты смелый, — сказал он, и в его голосе не было злости. — Или глупый. Но я начинаю понимать, почему Алва взял тебя в оруженосцы. — Я не знаю, почему он взял меня, — ответил Валентин. — Но я знаю, что я не собираюсь подводить его. Феншо покачал головой, но в его глазах уже не было прежней холодности. — Ты слишком молод, чтобы понимать, что происходит. Но я скажу тебе одно: войны выигрывают не те, кто сидит в безопасности и отдаёт приказы. Войны выигрывают те, кто идёт в бой. И если Ворон не начнёт действовать, мы все здесь умрём. — Он начнёт, — сказал Валентин. — Я знаю это. Феншо ничего не ответил, только отвернулся к огню. Валентин сидел рядом, чувствуя, как ветер холодит лицо. Внутри у него было странное спокойствие — он сделал то, что должен был. Он защитил Рокэ, даже если тот никогда не узнает об этом. Прошло несколько дней. Валентин почти забыл о разговоре с Феншо, когда тот снова подошёл к нему. На этот раз генерал был в хорошем настроении — он сидел у костра, развалившись на бревне, и рассказывал что-то смешное двум солдатам. Увидев Валентина, он помахал ему рукой. — Эй, оруженосец! Иди сюда, не бойся. Я не кусаюсь. Валентин подошёл и сел рядом. Феншо оглядел его с головы до ног и усмехнулся. — Ты сегодня выглядишь лучше. Выспался? — Да, — ответил Валентин, пока до конца не понимая, к чему ведет этот разговор. Оскар вызывал у него странное чувство беспокойства. — Молодец. Сон — это лучшее лекарство от всего. — Он подмигнул и повернулся к солдатам. — Видите, как надо заботиться о себе? А вы всё пьёте и пьёте. Глядишь, и оруженосец Ворона станет умнее вас всех. Солдаты засмеялись, и чувство беспокойства стало все нарастать. Валентин из вежливости улыбнулся, кивнув, но сам настороженно смотрел на Феншо. Когда солдаты разошлись, Феншо повернулся к Валентину и посмотрел на него уже без прежней усмешки. — Знаешь, что я заметил? — сказал он, наклоняясь ближе и понижая голос. — Ты единственный здесь, кто не ругает Ворона за то, что мы сидим. Остальные уже готовы выть от скуки. А ты просто ждёшь. Почему? — Потому что я верю ему. Феншо приподнял бровь и усмехнулся, но усмешка его была невесёлой. — А я уже нет. Мы теряем время. Враг укрепляется. А Рокэ сидит и ждёт, когда придёт письмо из Олларии. Или когда ему приснится правильный план. — Он покачал головой. — Я знаю, что он гениальный полководец. Но сейчас он ошибается. И если мы будем ждать, мы проиграем. Валентин посмотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Что ты хочешь сделать? — Выйти, — сказал Феншо, и его глаза блеснули азартом. — Взять триста человек, обойти врага и ударить с тыла. Показать им, что мы не просто сидим и ждём. — А если Рокэ узнает? Феншо усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень. — Я надеюсь, что он не узнает. Но если узнает... — щн пожал плечами. — Тогда я приму это. По крайней мере, я попытался. Валентин молчал. Он смотрел на Феншо, и в его голове крутились мысли. Он знал, что Феншо прав — они теряли время. Но он также знал, что Рокэ — не тот, кто прощает неповиновение. И он не мог предать своего эра. — Ты хочешь нарушить приказ, — сказал Валентин, и в его голосе не было колебаний. — Ты хочешь взять людей и уйти самовольно. — Я хочу спасти эту армию, — ответил Феншо, и в его голосе послышалась обида. — Рокэ знает, что делает, — твердо ответил Валентин, поднимаясь на ноги. Разговор был явно тупиковым, и он хотел поскорее его закончить. — Если ты пойдёшь, ты нарушишь приказ. И ты подставишь под удар своих людей. Это не героизм. Это глупость. Феншо усмехнулся, но в его глазах мелькнула злость. — Ты слишком молод, чтобы понимать, что такое война. — Ты слишком стар, чтобы не понимать, что такое дисциплина, — ответил Валентин, и его голос был холоден. — Ты готов пожертвовать жизнями своих солдат ради своей гордости. Это не храбрость. Это трусость. Феншо сжал кулаки, но ничего не сказал. Он смотрел на Валентина, и в его глазах мелькали эмоции — гнев, обида, понимание. — Я не пойду с тобой, — сказал Валентин. — И советую тебе не идти. Потому что если ты пойдёшь - ты умрёшь.

***

Прошло несколько дней. Валентин почти забыл о разговоре с Феншо, когда однажды ночью он услышал шум в лагере. Сначала ему казалось, что это просто ветер, но потом раздался крик — короткий, резкий, похожий на птичий клёкот. Валентин вскочил, натягивая сапоги, и выбежал из палатки. Лагерь просыпался. Люди выскакивали из палаток, хватая оружие, перекрикиваясь и глядя на скалы, где мелькали тени. В темноте было трудно что-то разобрать, но Валентин понял главное: Феншо ушёл. Кто-то рядом ахнул, кто-то выругался. Валентин смотрел, как между палаток проходят солдаты, как зажигаются новые костры. И в центре этого хаоса стоял Рокэ. Он был одет — словно и не ложился и ждал этого. На его лице не было ни удивления, ни гнева. Только спокойствие. Такое же, как когда он смотрел на шахматную доску, обдумывая следующий ход. — Феншо вышел, — сказал кто-то за спиной. — Знаю, — ответил Валентин, не оборачиваясь. Он смотрел на Рокэ, который стоял у своего коня, пристёгивая к седлу пистолеты. — Он пошёл за ним. — Кто? — спросил солдат. — Клаус, — сказал Валентин, и в голосе его звучала странная уверенность. — Он шёл за ним с самого начала. Монсиньёр знал. Рокэ поднял голову и посмотрел на Валентина. Их взгляды встретились на мгновение, и Валентин увидел в его глазах что-то, что он не мог понять. Может быть, это было одобрение. Может быть, предупреждение. А потом Рокэ отвернулся, легко вскочил в седло, и Моро, взвившись на дыбы, понёс его в ночь. Валентин стоял, глядя ему вслед, и чувствовал, как внутри разрастается холод. Он знал, что Феншо не вернётся. Он знал это с той самой минуты, когда отказался идти с ним. Они ждали до рассвета. Лагерь не спал. Солдаты сидели у костров и перешёптывались. Валентин стоял у своей палатки, глядя на дорогу, ведущую в горы. Внутри него боролись два чувства: страх за Оскара и понимание того, что тот сам выбрал свою судьбу. Когда на горизонте показались всадники, Валентин почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он смотрел, как они приближаются, и постепенно начал узнавать лица. Клаус Коннер ехал впереди, держась прямо и уверенно. Его собака, Лово, бежала рядом, высунув язык и тихо поскуливая. За ним — десяток таможенников, суровых и молчаливых. Все они были в чёрном, и в сером предрассветном свете они казались тенями, вернувшимися из мира мёртвых. Рокэ ехал последним. Он был спокоен, как будто просто вернулся с прогулки. Валентин шагнул к нему, не в силах сдержать вопрос: — Где Феншо? Рокэ спрыгнул с коня и посмотрел на него с той же странной смесью спокойствия и холода. Его рука на мгновение задержалась на гриве Моро, и он медленно, словно нехотя, перевёл взгляд на Валентина. — Приведите его, — сказал он, не глядя на Валентина. — Живым. Валентин стоял неподвижно, глядя, как из темноты выводят Оскара Феншо. Руки генерала были связаны за спиной, лицо бледным, но он не опускал головы, словно шёл на парад, а не на казнь. Валентин смотрел на него без жалости. Он не испытывал к Феншо ненависти — только холодное, тяжёлое разочарование, которое было почти хуже гнева. Этот человек нарушил приказ, подставил под удар своих людей, и они погибли из-за его гордыни. Валентин не мог забыть их лиц, не мог простить этой глупости, которая стоила жизни десяткам солдат. Он стоял и смотрел, как Феншо проходит мимо, и внутри него не было ни желания закричать, ни порыва броситься вперёд — только пустота и понимание того, что этот человек сам выбрал свою судьбу. Феншо остановился в нескольких шагах от Рокэ, и его голос, когда он заговорил, был хриплым, но твёрдым — в нём не было ни мольбы, ни страха, только тихая, почти спокойная обречённость человека, который уже всё понял и не ищет оправданий. — Ты знал, — сказал он, глядя прямо в глаза Рокэ. — Ты знал, что я пойду. Ты знал, что я не выдержу этого ожидания. И ты позволил мне уйти. Ты позволил мне повести людей на верную смерть. Рокэ стоял неподвижно, и его лицо в неровном свете догорающих костров казалось вырезанным из камня. Только на губах играла та самая лёгкая, почти ленивая усмешка, которую Валентин уже научился узнавать — она появлялась у Рокэ в самые опасные моменты, когда он был полностью уверен в себе и знал, что игра идёт по его правилам. Он сделал шаг к Феншо, и его голос, когда он заговорил, был тихим, почти ласковым — и от этого тихого, почти нежного тона Валентину стало не по себе. — Я ждал, когда ты это сделаешь, Оскар. Ты слишком долго колебался. Я думал, ты умнее. Я думал, ты поймёшь, что я не могу оставить тебя без присмотра в такой ситуации. Но ты решил, что ты хитрее меня. — Ты использовал меня, — сказал Феншо, и в его голосе не было злости — только тихое, горькое понимание. — Ты знал, что я пойду. Ты знал, что я возьму людей. И ты использовал меня как приманку, чтобы выманить врага. Рокэ усмехнулся — коротко, почти неслышно, — и в его глазах мелькнул холодный огонь. Он медленно обошёл Феншо, и его голос, когда он заговорил, был ровным, почти будничным, как будто он читал лекцию не приговорённому к смерти человеку, а своим офицерам на совете. — Ты использовал себя сам, Оскар. Я не заставлял тебя брать людей. Я не заставлял тебя идти. Ты хотел славы. Ты хотел доказать, что я ошибаюсь, что ты знаешь, как победить врага. Ты думал, я не знаю, что ты планируешь? Ты думал, я не вижу, как ты смотришь на меня, как ты ждёшь момента, чтобы ударить в спину? Я знал, Оскар. Я знал всё. Я знал, когда ты решил выйти. Я знал, куда ты пойдёшь. Я знал, сколько человек ты возьмёшь с собой. И я позволил тебе уйти, потому что мне нужно было, чтобы враг увидел тебя. Чтобы они поверили, что ты — настоящая угроза. Чтобы они собрались в одном месте. И они собрались. А потом я их уничтожил. Он остановился и посмотрел на Феншо сверху вниз, и в его голосе, когда он заговорил снова, не было ни торжества, ни злорадства — только холодная, почти спокойная констатация факта. — Ты был приманкой, Оскар. И ты прекрасно справился с этой ролью. Ты привёл их прямо в мои руки. За это я благодарен тебе. Но ты должен был умереть. Ты нарушил приказ. Ты подставил под удар своих людей. Ты убил их своей гордостью. И если бы я позволил тебе уйти, ты бы сделал это снова. Ты бы убил ещё больше людей. А я не могу этого допустить. Валентин стоял в стороне, чувствуя, как внутри поднимается холодное, тяжёлое понимание. Он не осуждал Рокэ — он знал, что война — это грязь, и что иногда для победы нужно платить. Но смотреть на Феншо, на его бледное лицо, на его дрожащие руки, было тяжело. Он хотел отвернуться, но не мог. Он стоял и смотрел, как его уводят, как его спина становится всё более далёкой, как его фигура тает в темноте. Он не знал, что чувствует — страх, жалость, облегчение. Он знал только, что война — это грязь, и что иногда для победы нужно платить. И он знал, что Рокэ платит. Каждый день. Каждую ночь. Они сидели молча. Валентин смотрел на огонь, чувствуя, как внутри поднимаются слова, которые он не мог произнести. Рокэ ждал, не торопя его, не давя — просто сидел рядом и ждал, пока Валентин соберётся с мыслями. — Почему? — спросил наконец Валентин, и его голос был тихим, почти хриплым. — Почему Вы позволили ему уйти, если знали, что он умрёт? Рокэ помолчал, глядя на огонь. Когда он заговорил, его голос был ровным, почти безразличным — как будто он говорил о чём-то давно решённом и не требующем обсуждения. — Потому что я должен был показать им, что такое дисциплина. Я должен был показать им, что неповиновение стоит жизни. — Вы могли просто наказать его, — сказал Валентин, и в его голосе послышалась горечь. — Отправить в Олларию. Разжаловать. Лишить чина. Он бы больше никогда не командовал людьми. Рокэ усмехнулся, но усмешка его была горькой, почти усталой. — И что бы это дало? Он бы вернулся. Он бы снова попытался доказать, что он прав. И в следующий раз он увёл бы за собой не триста человек, а тысячу. И они бы все погибли. Из-за него. Из-за того, что я не решился остановить его раз и навсегда. Валентин смотрел на него, и в его глазах была боль — не от того, что он видел, а от того, что он начинал понимать. — Вы не боитесь, что люди перестанут вам верить? — спросил он, и голос его дрогнул. — Что они будут бояться вас, а не уважать? Рокэ усмехнулся — коротко, почти неслышно, — и в его глазах мелькнул тот самый холодный огонь, который Валентин видел в них, когда Рокэ говорил с Феншо. — Люди не должны мне верить. Они должны выполнять приказы. И если они увидят, что неповиновение наказывается, они будут выполнять их. Это — моя работа. Я не их друг. Я не их отец. Я — их командующий. И если для того, чтобы они выжили, я должен быть жестоким, я буду жестоким. Валентин молчал. Он смотрел на огонь и чувствовал, как внутри поднимается странное спокойствие — не то, которое приходит от принятия, а то, которое приходит от понимания. Он не мог согласиться с Рокэ. Он не мог принять его методы. Но он начинал понимать, почему тот так поступает. И это было хуже, чем ненависть. — Вы ради победы готовы на всё, — сказал он тихо, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта. Рокэ посмотрел на него, и в его глазах была та смесь усталости и стали, которую Валентин знал так хорошо. — Да. И ты должен запомнить это. Потому что однажды тебе придётся сделать такой же выбор. И если ты не будешь готов к этому, ты проиграешь. А проигрыш в войне — это смерть. Не только твоя. Тех, кто идёт за тобой. Валентин посмотрел на него долгим взглядом, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти болезненное спокойствие. — Я не хочу быть таким, как Вы, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Но я хочу понять, почему вы такой. Рокэ усмехнулся, и в его усмешке было что-то почти человеческое — усталое, горькое, но не злое. — Иногда я и сам не понимаю, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. — Я просто делаю то, что должен. А потом живу с этим. Они сидели в тишине, глядя на огонь. Валентин чувствовал, как внутри него что-то меняется — он не мог принять то, что сделал Рокэ, но он начинал понимать, почему тот это сделал. И это понимание было тяжелее, чем любое осуждение. Он встал и посмотрел на Рокэ сверху вниз. В его глазах не было страха — только холодное, ледяное понимание того, что он только что увидел. — Я запомню это, — сказал он, и его голос был ровным, почти безразличным. — Но я не уверен, что смогу когда-нибудь принять это. Рокэ кивнул, и его лицо оставалось спокойным — на нём не было ни гнева, ни сожаления, ни даже попытки оправдаться. — Я и не прошу тебя принимать это, — сказал он, и его голос был тихим, почти невесомым. — Я прошу тебя понять это. И запомнить. Потому что однажды это может спасти тебе жизнь. Валентин смотрел на него с минуту, затем развернулся и ушёл, не оборачиваясь. Рокэ не остановил его. Он просто сидел у костра, глядя на огонь, и ждал рассвета.