i will wait for you

В Сингапуре жарко, скучно и лениво. Завтра — будет жарко, насыщенно и суетно, но Минги себя бережет, поэтому сегодня только о глупых мелочах и думает. Минги так хорош в этом — в мелочах. Заземляется ими, оставляет лишнее за пределами своих мыслей вместо того, чтобы попусту тревожиться. Он просто однажды решил перестать быть обузой, и у него вышло, а теперь все дается ему по заслугам, по готовности, и только ради этого стоило быть цельным научиться. То, что он здесь — не удача, и дело не в том, что он трудился больше других, дело в том, как он это делал. С Юнхо они об этом не говорят, между ними нет места для зависти, да и тот все равно по своему пути идти должен. Даже если Минги не по себе от этого пути. Они с Юнхо из разных сказок, и Минги не особо понимает, как привыкнуть к тому, что Юнхо перестал притворяться, что это иначе. Он не пишет, когда Минги отписывается в групповом чате, что приземлился. Не пишет, когда Минги постит в инстаграм положенную по этикету благодарность подаркам, которыми заваливают его номер, хотя больше хочется растянуться в кресле и ни о чем не думать после перелета. Юнхо не пишет, но не потому, что ему неинтересно — хотя, наверное, такие вещи ему и правда без разницы. Они вообще, когда в командировках, почти не общаются, зная, как они выматывают. Юнхо уважает его право на уединение, понимает его потребность в концентрации, но все равно даже в молчании остается рядом. А вот после лайва, который Минги запускает от скуки, Юнхо все же показывается, почувствовав, что у Минги такое настроение, что можно. Будь Юнхо нормальным, спросил бы «ты бы любил меня, если б стал червяком?», но Юнхо пишет: «кажется, понял, что чувствуешь, когда тебя закапывают заживо» «пыль налипла до самых легких, до сих пор чувствую, как царапают изнутри гортань мелкие песчинки, когда глотаю» «ты бы любил меня, если б целовал, понимая, что на моем языке могильная земля россыпью?» «я даже говорить не могу, не то что петь» «представь, что никогда не услышишь больше моего голоса, тогда что, любил бы?» «представь, темно, тесно, ни вздохнуть, ни пошевелиться, в голове одна мысль — а что, если я правда умер, просто не заметил» «но все равно бью по дереву, земля тяжелым комом прижимает ноги, а я рвусь, задыхаюсь, но рвусь наверх» «она рыхлая, земля, поэтому хоть что-то получается» «забивается под ногти, лезет в глаза, ноздри, глотку, но я выбираюсь наверх, делаю вдох, давясь песком, и больше никогда не могу произнести ни слова» «как в Сингапуре?» «готов к завтрашней выставке?» «конечно, готов» «ты для такого создан, принцесса» Минги слизывает остатки странного пирожного с пальцев — вроде вкусное, но мелкая посыпка скрипит на зубах, совсем как песок. И отвечает, подумав: «да, думаю, любил бы» *** Юнхо раньше не то чтобы прятался, просто сам себя не особо понимал. Они, школьники, бежали до остановки под дождем, прикрывая головы куртками, и обычно Юнхо смеялся, а Минги замыкался в себе, слишком отвлеченный тем, как неприятно липнет к телу мокрая одежда, потому что это Минги был из них двоих странным, и ему нравилось, что странным рядом с Юнхо он быть может. Но не всегда — иногда лицо Юнхо застывало, и он обнимал Минги со спины, когда они забегали в автобус. Его пальцы сквозь мокрую футболку казались обжигающе горячими, и то, что он выводил круги на коже Минги сквозь ткань бездумно, совсем не помогало. Юнхо не говорил ничего, но в глазах его что-то такое было, что Минги не по себе становилось, и он отворачивался. Юнхо выжидал немного, непонятно на что надеясь, а потом переставал, глупую улыбку обратно нацепляя. Это не делает Минги чести — он пользовался Юнхо, как буфером, потому что тот ему позволял, хотя знал, что не дает ему быть собой. Просто трусил, что без него собой быть не сможет. Минги был подростком, глупым и эгоистичным. Минги повзрослел. Минги научился жить по-другому. *** По-другому — не отворачиваться, когда Юнхо вдруг перестает улыбаться. Они на самом верху колеса обозрения, солнце здесь ужасно яркое, бьет сквозь стекло, нагревая одежду и кожу. Идеально для того, чтобы целоваться, как на вершине мира, будто они в дурацкой дораме. Юнхо сидит напротив, вытянув свои длинные ноги, и его колено липнет к бедру Минги. На людях Юнхо всегда пытается казаться меньше — скрещивает ноги, переплетает руки, но наедине расслабляется. Как будто опасается, что мир его не примет, если узнает, как его много. А Минги — доверяет. Минги видел его всякого и не перестал смотреть. Минги бы и всего хотел увидеть, но Юнхо его до сих пор жалеет, выплевывая части себя дозированно. Как сейчас — Минги ловит момент, когда взгляд Юнхо неуловимо меняется, и предвкушение мурашками расползается по коже. Глаза Юнхо — удивительны, потому что могут стать такими черными, что перестануть отражать солнце. Раньше Минги это пугало, теперь — завораживает. Так что он прикусывает губу и не отводит взгляда. — Когда-нибудь думал, как это, с такой высоты вниз упасть? — спрашивает Юнхо, не моргая. — Я боюсь высоты, — отвечает Минги. — Конечно, думал. Юнхо хмыкает и наклоняется вперед, уголком рта ему улыбаясь. — А ты подумай сейчас, Минги, — просит он, вглядываясь в его лицо жадно. Его голос звучит мягко, вкрадчиво, сопротивляться — совершенно невозможно. — Представь — раздается треск, и крепления, держащие кабину, обламываются. Не все сразу — одно за другим, и мы понимаем, что исход неизбежен, но сделать с этим совсем ничего не можем. Только смотреть, как эта славная штука из расслабляющего аттракциона превращается для нас в смертельную клетку. Представь, как перехватит дыхание, когда мы полетим вниз, как сожмутся все внутренности в предвкушении удара. Как будет больно. У Минги богатое воображение, и у него напрягается каждая клеточка тела с каждым новым образом, будто это все и правда с ним происходит. Сердце стучит, бьет изнутри по ребрам. Хочется взглянуть вниз, на землю, на людей, ползающих по ней муравьями, но он не может не смотреть Юнхо в глаза, поглощенный его темнотой полностью. А потом дверца открывается, и Юнхо сбрасывает с себя всю черноту, расплываясь в улыбке и дергая Минги за руку к выходу из кабинки. Минги не умеет так быстро переключаться, но Юнхо этого и не надо. Минги нужен ему таким — дрожащим от напряжения, замершим, завороженным. Юнхо тянет его в укромное место за каким-то зданием, жмет к стене и целует, нижнюю губу прикусывая. А между поцелуями шепчет: — Правда, теперь приятнее быть живым? Минги не отвечает, растворяясь в его касаниях. Но фото с колесом к своей выставке добавляет, не задумываясь. *** Конечно, Минги счастлив. Он многое сделал, чтобы быть счастливым. Посмотрел на себя в зеркало и научился любить полностью и без вопросов, даже если все нутро твердило, что любить тут нечего. Нельзя стоять на земле твердо, если даже в том, как дышишь, до конца не уверен. Минги не умеет притворяться, у него душа нараспашку, и так много глаз за ним смотрит, что обмануть не получится. Но важнее всего те глаза, которые вроде и на него смотрят, но чаще — сквозь. Юнхо не спрашивает, в порядке ли Минги, но отдаляется каждый раз, когда понимает, что себя Минги по его привязанности меряет. Когда Минги еще был совсем юным и глупым, это чуть все не сломало. Он так в Юнхо вцепился, что тот им задохнулся. Минги думал, что Юнхо откажется с ним петь про эту их болезненную юность, но ошибся — и только тогда понял, что Юнхо тоже было больно думать о том, что они навсегда попрощались. Только тогда понял, что там, где он твердо стоял на земле, Юнхо понятия не имел, за что ему ухватиться. Так что Минги дал ему для начала держаться за себя. *** — Твои волосы выглядели лучше, — говорит Юнхо, разглядывая высветленные прядки в зеркале. Трет их пальцами, хмурясь от того, как скрипят они между подушечками. У Юнхо волосы — густые, пушатся и лежат как попало, если не укладывать. Тонировка изначально взялась плохо, зеленоватым отдавала, а теперь и вовсе смылась. Он не говорит, что ему не нравится, но Минги и без слов видит, что Юнхо всегда теперь то кепку, то шапку напяливает, и почти не фотографируется. Он решился поменять прическу, потому что от него давно этого ждали, но так прирос к своим черным волосам, что никак не мог понять, что ему с этим светлым делать. Минги немного не по себе, потому что он привык к Юнхо, который забыл, как сомневаться, к Юнхо-победителю, Юнхо, который перестал сдерживаться. И этот Юнхо, которому неловко в собственной шкуре, ощущается неправильно, тревожно. — Неправда, — говорит Минги. — Мне их так в первый раз неудачно обесцветили, что пришлось выступать с синим, въевшимся до корней, а потом обрезать к чертовой матери. — Тебе шел синий, — отзывается Юнхо раздраженно, дергая себя за челку, а Минги перехватывает его руку, заставляя перестать это делать. Юнхо выдыхает сквозь зубы, с неохотой позволяя Минги отвести в сторону его ладонь. — Прости. Все еще чувствую этот запах, знаешь? Уже несколько недель прошло, но я все равно его чувствую, въелся намертво. — Знаю, — отвечает Минги со смешком, а потом сдавливает его запястье, пальцем вжимаясь в вену. Продолжает тихо, не сдержавшись. — Не надо было, если ты не хотел. — Я хотел, — цедит Юнхо, глаз от своего отражения не отрывая. Он не спрашивает, почему Минги так легко это все дается, потому что знает, как Минги для этого старался, но видно, что хочет. Так сильно хочет сделать Минги немного, но больно. Но не делает. *** Иногда Минги думает, знает ли Юнхо о том, сколько у него над ним власти. Бесконечно много — Юнхо маячит в его сознании, даже когда его нет рядом, потому что во всем, чего у Минги получается достичь, Юнхо остается фундаментом. Точкой отсчета, тенью над каждым словом, которые Минги складывает в строчки, тонкой нитью, связывающей его будущее с прошлым воедино. Иногда Минги интересно, знает ли Юнхо, что все, что Минги пишет, он пишет о нем. Иногда Минги интересно, знает ли Юнхо, что носит в себе целую вселенную. Иногда Минги думает, знает ли Юнхо, что Минги больше его не боится. *** Наверное, знает. *** — Давай так, — говорит Минги, к самому уху Юнхо наклонившись. Его голос падает вниз, становится глубже, и Юнхо дергается, едва заметно краснея. — Тебе идет быть таким. Сбитым с толку, злым, растерянным. Сдерживаться сложно, когда не можешь понять, каким быть уместно, да? Ты расплываешься, Юно, не справляешься с тем, чтобы оставаться в пределах безопасного контура. Рикошетом бьешься о грани, разбиваешь их вдребезги. Красиво до безумия, но страшно, я знаю, что тебе страшно. Юнхо дыхание задерживает, упрямо брови хмурит. Минги касается пальцами его бедра, вверх ими проскальзывая под ткань футболки. Кожа под его прикосновениями покрывается мурашками, но остается едва теплой. Юнхо всегда так тяжело согреться. — Если бы я знал, что ты такой умный… — тихо бросает Юнхо, пытаясь изобразить злость, но выходит только благодарность. — Но ты знал, — отвечает Минги, ладонью к его животу прилипая. Улыбается, ловя собственное отражение над плечом Юнхо в зеркале. — Я сам не знал, а ты знал. Ты не дал мне ни одного шанса не полюбить тебя. Но это не та честность, которая нужна тебе сегодня, правда? Юнхо встречается с ним взглядом, и глаза его, наконец, темнеют. — Нет, — соглашается он даже слишком легко, а потом подается назад, в Минги вжимаясь. — Твои глаза, — говорит Минги. — Тебя всегда выдавали глаза. Просто представь сейчас, что волосы твои посветлели не от краски. Ты просто видел слишком много, и вещи эти были так ужасны, что лишили тебя цвета. Ты не стал добрее — ты стал опаснее. Что ты будешь делать с тем, что видел, Юно? — Не знаю, — отвечает Юнхо, но черты его лица будто становятся острее. — Наверное, сделаю так, чтобы не только мне было страшно. Минги улыбается, прижимаясь своей щекой к его. Сердце заходится, и Юнхо не может этого не чувствовать. — Попробуй, — шепчет Минги, а потом отпускает Юнхо, оставляя его перед зеркалом в одиночестве. *** У Минги тоже есть власть, просто он никогда о ней так не думает. Юнхо умеет делать вид, что ему все равно, но каждое его слово запоминает и в себя вплетает, своим цветом окрашивая. Может, поэтому Минги не уходит, даже когда злится, даже когда кажется, что нужно. В них так много друг от друга, что уже и не вспомнишь, как было раньше. Минги и не хочет вспоминать. *** Иногда больно так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Не из-за того, что делает Юнхо, не из-за того, что Юнхо не делает. Минги повзрослел достаточно, чтобы не искать причину в своем и чужом сердце. Они из разных сказок, и Юнхо в сказке Минги — не злой колдун, не верный оруженосец, даже не требующая спасения принцесса. Юнхо — проклятое создание себе на уме, которое почему-то за Минги в его дороге увязалось, а потом привязалось. Минги больно не из-за Юнхо, а из-за того, что болью он платит за то, что открывает душу. Она болтается на ветру, выставленная на всеобщее обозрение, и успевает истрепаться, если вовремя ее не спрятать. Раньше Минги думал, что Юнхо собой может закрыть эти дыры, какое-то время считал, что Юнхо это делать даже обязан. Теперь он прячется за закрытой дверью и штопает себя сам так, как умеет — кропотливо и тщательно, носа не показывая, пока не придет в норму. Получается все быстрее, все эффективнее, Минги ужасно хорош в этом, но боль не становится слабее с годами, каждый раз оглушая до невозможности. Ему интересно, что делает Юнхо за своими закрытыми дверями. Но Юнхо ему этого тоже не показывает. *** «думал о том, что ты сказал» «и ты был прав, я смотрел на себя неправильно» «скажи, так гораздо лучше?» На фото, приложенном к сообщению, из волос Юнхо забрали весь цвет, сделав их совсем серыми, пепельными. На его лице нет никакого макияжа, да и никакой особо укладки, но глаза Юнхо горят черным, безжизненным под бесцветными прядями. У Минги перехватывает дыхание и от его взгляда, и от того, насколько правильнее ощущается Юнхо, когда не пытается казаться теплым и жизнерадостным. Такая мелочь, но с предыдущим цветом Юнхо выглядел так, будто пытался влезть в старую шкуру, которая была ему не по размеру, и вел себя так же. Минги разглядывает его селфи, сделанное даже без старания, с этим серебристым оттенком, и у него бегут по спине мурашки, стоит представить, каким будет Юнхо, когда они в следующий раз увидятся. Он пишет честно: «идеально» Юнхо долго не отвечает, а потом Минги, уже отвлекшийся на свои дела, вдруг получает от него одно короткое, почти ехидное сообщение: «я знаю» А через минуту еще одно, но уже искреннее: «спасибо» *** Минги так счастлив, что Юнхо вытащил — с самого утра эмоциями вибрирует, знает, что все пройдет гладко, у них все идет теперь гладко, по заслугам, по статусу. Они трудились так долго, продолжают трудиться, и перед премиями Минги уже не волнуется, просто выкладывается на полную, как умеет, но без этого отравляющего все чувства, что делает он недостаточно. Знает, что достаточно. Знает, что заслуживают они и большего, но путь теперь не усыпан ловушками и сомнениями, идти по нему можно с достоинством. Все идет не так по мелочам — он не успевает поговорить с Юнхо наедине, и само по себе это нормально, их расписание на этот день и ближайший месяц времени для себя не предполагает. На премии царит хаос, но это тоже не новости, и все, что может Минги сделать — это быть вежливым со всем стаффом, снять с них хоть немного давления. Его волосы после стрижки и покраски лежат по-дурацки, но с этим можно работать, ничего такого, с чем его выверенная, упорством взращенная харизма не справится. Мейк смотрится странно, лицо кажется опухшим, но Минги захватил очки, и они все исправляют. Ему все равно весело, он все равно настроен, как и всегда, показать максимум. Минги в форме, Минги — профи, Минги — собран, и его хватит и на премию, и на ночную предзапись. А потом он не слышит ни звука, когда читает свою партию, и мир резко, моментом плывет перед его глазами. *** Это не должно было произойти, но произошло. Минги пересматривает видео, дожидаясь своей очереди у визажистов, и не может понять, все ли он сделал правильно. Ему бы выйти на связь, объясниться, успокоить, но он не может — тревога, забытая и яркая, сжирает изнутри с такой силой, что даже слова не даются. Юнхо не трогает его, не задает вопросов. Чонхо смотрит с беспокойством, Хонджун каждую свободную секунду с кем-то ругается по телефону, Уен и Сан роятся рядом, то и дело Минги касаясь, но тоже глубоко не лезут. Юнхо ведет себя так, будто ничего не случилось, и душа Минги, уязвимая и раненая, от этого рвется на части. Но Минги знает, что для этого сейчас не время и не место, поэтому собирает всего себя и прячет за закрытыми дверями, а потом просто делает свою работу. *** Времени так мало, что хочется выбираться рывками — резко, грубо, одним невозможным усилием за другим, но Минги не может. С каждой попыткой вспоминаются осторожные взгляды, которые на него то и дело бросали люди на ночной предзаписи, и становится от них так тошно, будто последних лет и не было, и ничего, на самом деле, он не добился. Минги ненавидит это чувство, потому что знает прекрасно, что оно — ложное. Знать и чувствовать — разные вещи, и как бы далеко он ни зашел, остановить свой разум от того, чтобы сорваться, до конца не может. Юнхо, который из своего поля зрения его выключает, из близкого друга привычно съеживаясь до коллеги-знакомого, этим даже не злит, а радует. Признает право Минги вылезти из своей головы без навязчивой помощи. И хоть мысли предательски срываются к тому, что это — трусость, Минги держит их при себе, не позволяя разрастись до полноценного шторма. Может, в тишине своей спальни он и хочет, чтобы Юнхо молча пришел и лег с ним рядом, чтобы слушать не свое сбившееся, а его ровное дыхание, но они оба знают, что любая близость сейчас станет ядовитой. Юнхо может делать ему больно, но не делает. Минги может делать ему больно, но Юнхо не даст ему этой возможности, хоть так и было бы проще. Минги засыпает один, под толщей воды, с головой, разрывающейся от плохих мыслей, а проснувшись, приводит себя в норму. Когда они с Юнхо видятся снова, Минги уже почти целый. *** Сначала они спали друг с другом из одиночества. Были достаточно близки и достаточно друг на друге зациклены, чтобы коснуться чуть дальше и чуть смелее в темноте чужой страны не показалось ни одному из них странным. Юнхо поцеловал его шею, Минги вцепился в его бедро и был счастлив забрать себе тихие, сдерживаемые с трудом стоны, которые Юнхо, кончая, пытался спрятать в его коже. Когда они были рядом так, становилось на мгновение тепло и не так страшно, что ничего хорошего на следующий день и в последующую жизнь не выйдет. Юнхо не привык находится рядом с другими людьми настолько часто, не рассчитал, что притворяться простым и хорошим ему придется круглыми сутками. Минги просто для всего этого не был слеплен, не знал, хочет ли учиться, упрямо уперевшись, что таланта и трудолюбия будет более чем достаточно. Они оба сосредоточились на том, чтобы не потеряться в своих проблемах, поэтому наедине особо не задавались вопросами. Когда Минги чувствовал себя не на своем месте, он ловил Юнхо, лип к нему, трогал везде, где было позволено, и ему становилось ненадолго спокойнее. Юнхо сам приходил реже, будто уже тогда чувствовал, что это чем-то пугающе серьезным и вечным закончится. Но приходил — и его одиночество чаще пахло раздражением и фрустрацией, выпускать которые он еще нормально не научился. Даже сейчас, много лет спустя, у Минги все внутри замирает, когда он вспоминает этот первый год, когда друзьями в привычном смысле они быть перестали. Сидели на кровати, Минги спиной прижимался к его груди, а Юнхо сначала обнимал его, а потом дергал вниз пояс штанов, в боксеры рукой забираясь. Дразнил, своими невозможными пальцами не обхватывая его член сразу, а касаясь ласково и хаотично, зная, как плохо у Минги с терпением, когда дело доходит до чего-то, что он на самом деле хочет. Юнхо прикусывал кожу на его плече и не отпускал, и эта боль вплавлялась в удовольствие, путая мысли. Минги нравилось кончать в ладонь Юнхо и смотреть, как тот облизывает после свои пальцы. Нравилось, как горели у Юнхо глаза в такие моменты. Нравилось выворачиваться и ложиться между его раздвинутых ног, стягивая с него штаны и рот открывая, даже если он ни с кем раньше такого не делал. Юнхо путался в его волосах и никогда не сдерживался, сам членом в горло Минги толкался, когда уставал от его осторожных прелюдий. И хоть с тех пор они делали вещи куда грязнее, куда опаснее, Минги никогда не забудет, как заходилось его сердце, когда он впервые понимал, что его, кажется, любят. Уголки губ саднили, связки горели огнем, но Минги забирался потом наверх, и они целовались, пока усталость свое не забирала. Они спали друг с другом из страха, из злости, из непонимания, из обиды. Потому что это было проще, чем разговаривать. Проще, чем совершить над собой усилие и заземлиться, прежде чем с головой падать в другого человека. Минги никогда в этом не признается, но иногда он скучает по тому, как все было раньше. Но так, как раньше, уже, конечно, не будет. *** “спишь?” Смешной вопрос — сразу ясно, что спрашивает Юнхо не об этом. Они возвращались домой в одной машине, и Минги перестал делать вид, что в норме, стоило Юнхо остаться единственным человеком, который его разглядывает. У него нет времени на это, и он был собран, весел и привычен, но потратил на это все силы, которые успел накопить после своего чертового срыва. Объяснять Юнхо, что с ним происходит, не надо, тот его достаточно хорошо знает, чтобы не задавать вопросов, но удивляет не это. Удивляет то, что, даже зная, Юнхо ему пишет. Это не по правилам, и они оба прекрасно это понимают. То, что у них сейчас, работает, а то, что хочет предложить Юнхо — нет, и в проверке не нуждается. Минги все равно пишет: “нет” Минги все равно отвечает: “приходи” *** Минги убеждает себя, что ему все равно, есть вещи, которые беспокоят куда сильнее. Все тело болит от нагрузок и недосыпа, он вымотан физически, но еще сильнее — морально, и даже не может заставить себя нацепить на лицо любую приятную взгляду маску, застывая в своей апатии, как в смоле замурованный. Так и сидит, к изголовью спиной прижавшись, не шевелится, даже когда слышит, как открывается входная дверь в квартиру. Юнхо заходит в его комнату, аккуратно закрывая за собой дверь, и выглядит не лучше — лицо острое и бледное, глаза из-под серой спутанной челки совсем как провалы выглядят, макияж не смыт, скорее, размазан. Минги не чувствует в нем ни нервозности, ни предвкушения, только какое-то мертвенное спокойствие и странную, непонятную Минги решительность. — Почему разрешил прийти? — спрашивает Юнхо, останавливаясь перед его кроватью. Скрещивает на груди руки, смотрит с ленивой искрой интереса, лишь ей себя выдавая. Минги пожимает плечами, не отрывая от него взгляда. — Не знаю, — отвечает он скупо, выбирая честность. И само собой следом вылетает с тихим выдохом. — Я устал, Юно. Тот молчит так долго, его разглядывая, что равнодушие внутри Минги начинает идти мелкими трещинами. Ему дискомфортно, но еще — любопытно, и Юнхо, ничего толком не делая, умудряется выбить его из равновесия так ловко, что это даже пугает. — Я так разозлился, — наконец, произносит Юнхо, с места не двигаясь. Разбирает Минги на кусочки своим взглядом, до самой души проникая. — Ты себе представить не можешь. Это должен был быть хороший день. Я настроился. Ты настроился. Это была бы совсем другая история. Но знаешь, что интересно? — Что я не заметил? — предполагает Минги, и это правда, он совсем по-другому Юнхо считал, но Юнхо дергает губой в полуулыбке, головой мотнув. — Ты и должен был не заметить, нет, принцесса, — со смешком говорит Юнхо, но голос его звучит до дрожи серьезно. Он упирается коленом в кровать, вес на него перебрасывая, хмыкает, продолжая. — Я потом думал и понял, что так я еще никогда не злился. Видишь, в чем дело — не первый раз с нами так обходятся. Не первый раз с тобой по чужой вине происходят неприятности. — Ну, — отвечает Минги, а внутри дергается снова стыд, с тревогой и раздражением смешанный, — может, и по моей. Раз уж всегда именно со мной. — Дослушай, пожалуйста, — резко перебивает его Юнхо, перед ним на колени опускаясь. Руки на них аккуратно складывает, и Минги сразу замолкает, зная, что такого Юнхо лучше слушаться. — Как оно было раньше, помнишь, Минки? Случись это даже пару лет назад, я бы оцепенел от страха за тебя. Злился бы тоже, конечно, но это померкло бы перед тем, как я за тебя в моменте беспокоился. Понимаешь, о чем я? — Нет, — честно отвечает Минги, понимая, что голова у него начинает кружиться, потому что как дышать он вдруг забывает. — Слушай мой голос и не лезь туда, куда ты собрался, — снова этим странным, отрывистым резким тоном говорит Юнхо. — Минги, я впервые в жизни позволил себе разозлиться по-настоящему. Потому что я знал, как для тебя это важно. Потому что я знал, что мы уже не те дети, с которым можно так обходиться. Но еще и потому, что я знал — ты и без меня с этим справишься. Справлялся уже много раз до этого, а я даже не понимал до конца. — Что ты хочешь сказать? — спрашивает Минги, понимая, что в горле у него отчего-то совсем пересохло. — Хочу сказать, что ты — сильный, — отвечает Юнхо, второе колено на кровать поставив. Он теперь так стоит, будто почти на него молится, но в этот момент Минги никакой власти над ним не чувствует. Скорее, ощущает себя угодившим в капкан зайцем, за которым, наконец, пришел охотник. — Потому что я этого не говорил тебе, ни единого раза за последние годы, и ты все рвался вверх, и рвался, пока не забрался так высоко, что мне до тебя уже и не дотянуться как будто. Хочу сказать, что я тебя люблю, и что я ради тебя бы всех там разорвал на кусочки, если бы не знал, что ты от этого в восторге не будешь. Хочу сказать, что я слишком долго оставлял тебя наедине с самим собой в одиночестве, и тебе одному из нас двоих приходилось быть смелым. Минги с трудом заставляет себя втянуть в легкие хоть немного воздуха. Хочется зажмуриться, но он держит глаза открытыми, от Юнхо взгляда не отрывая, и его тело ведет от напряжения и тяжести того, что сейчас происходит. Он так долго убеждал себя, что все в порядке — слышать, как Юнхо соглашается вслух с самыми его темными мыслями, практически невыносимо. — Прости, что до меня так долго доходило, принцесса, — тихо произносит Юнхо, садится так, чтобы их глаза на одном уровне оказались. — Позволишь мне отблагодарить тебя за ожидание? — Да, — отвечает Минги, а с его плеч будто огромная ноша падает, позволяя вздохнуть полной грудью. — Пожалуйста, Юно. Юнхо кивает, едва касаясь его ноги пальцами. *** Бедра, разведенные до предела, начинают неметь от тупой, тянущей боли, и все внимание Минги собирается в этой точке. Ему нельзя шевелиться, нельзя дергаться, но не потому, что он боится. Нет, Юнхо попросил его раздеться и поставил на кровать на колени, заведя руки ему за спину, а потом просто сел напротив, скрестив ноги, и сказал: — Ты сможешь, — с такой уверенностью, что Минги и правда в это поверил. Мягкий матрас уже не кажется ни спасением, ни подспорьем, скорее, наоборот — мышцы так напряжены, что под Минги будто совсем нет никакой опоры. Но каждый раз, когда его тянет сдаться, Юнхо подает голос. — Еще немного, принцесса, — произносит он мягко, ласково, даже не думая его касаться. — Это меньшее из того, на что ты способен. — Я в тебя верю, — говорит Юнхо. — Ты и не такое делал. — Дай мне насмотреться на все, что я пропустил, когда отворачивался. И Минги старается изо всех сил, потому что с каждым его словом понимает, что Юнхо прав. Что он и правда — сильный. Что он и правда — способен на невозможное. Физическая боль — мелочь в сравнении с тем, каким удовлетворением отзывается каждая секунда, проведенная в неподвижности, просто потому, что ему, Минги, этого хочется. — Вот так, — улыбается Юнхо, а Минги оторвать взгляда от него не может, жадно собирая все одобрение, до которого может дотянуться. Он даже не осознавал, насколько был до этого голоден. Юнхо касается его лица ладонью, оглаживая его щеку, и даже тогда Минги не тянется за его рукой, не произносит ни слова. — Видишь, принцесса, — выдыхает Юнхо, обхватывая его лицо с двух сторон и подбираясь поближе. — Я же говорил, что ты невероятен. Ты со всем справишься. Есть что-то особенно интимное в том, как Юнхо, слово за словом, касание за касанием, помогает ему выйти из этого состояния. Растирает плечи, гладит бедра, понемногу сводя их обратно. Все тело Минги дрожит, когда Юнхо аккуратно укладывает его на спину, но Минги чувствует себя невесомым, стоит, наконец, позволить себе расслабиться. Это ощущается заслуженным — Юнхо удается обмануть его разум очень ловко, доведя его до предела физически, и ни одна мысль о том, что, может, Минги сделал недостаточно, в голове не задерживается. Юнхо разводит его ноги, опускаясь между, и Минги вздрагивает, когда чувствует на своем члене его губы — мягкие, но сухие, теплые, дразнящие. Он не берет его в рот сразу, было бы слишком просто, а Юнхо любит, когда Минги от желания плавится. Поцелуями покрывает все, от основания до головки, язык держа за зубами, скользит губами целомудренно и почти невинно. А потом обхватывает его пальцами, вверх направляя, и аккуратно, неторопливо ртом насаживается, своим теплом обволакивая. Минги от контраста кроет — и думать он может только о том, что заслуживает все это, вот так, нежно и медленно, на грани болезненного. О том, что по-другому он просто не понял бы и не принял. Юнхо вдавливает пальцы в его бедро, не давая пошевелиться. Опускается и поднимается в таком беспощадно размеренном темпе, что Минги уже вообще не осознает, существует ли он сам за пределами этого невыносимо бесконечного удовольствия. Юнхо втягивает щеки, языком жмется к его члену, размазывает по нему губами влагу. Это тоже похоже на пытку, но Минги не нужны слова, чтобы знать, что и с ней он справляется. Юнхо замирает, когда Минги доходит до края, кончая в его горло, а потом принимается за него снова, все до последней капли высасывая. В голове Минги не остается ни одной мысли, только острая нужда, чтобы Юнхо остался с ним рядом. Но тот не уходит, а ложится с ним рядом, крепко обнимая. Минги засыпает под звуки его ровного дыхания. *** Минги думал, что Юнхо бережет его от своей жестокости, а оказалось, что от оглушающе давящей заботы. Они так долго танцевали по краю, что Минги не может привыкнуть к тому, как все теперь меняется. Юнхо в своей любви абсолютен, и правда в том, что Минги меньшего и не надо. Правда в том, что он понимает, почему Юнхо не мог дать этого ему раньше. *** В Париже жарко так, что даже кондиционер в номере едва справляется, гоняя спертый воздух по небольшой комнате. Джетлаг и духота делают свое дело — Минги раздевается, едва остается один, принимает душ и, как есть, с мокрыми волосами, на кровать без сил валится. Он знает, что стоит выйти в лайв, новости о недели моды до последнего держали в секрете, и нужно хоть как-то их прокомментировать, но точно не сегодня. Сегодня он просто включит видео на ютубе и заснет под чей-то монотонный голос, и не будет чувствовать себя виноватым. Вот только видео прерывается звонком, и Минги, нахмурившись, понимает, что на экране светится имя Юнхо. Думает машинально, не случилось ли чего — вспышка тревоги всю дремоту сбивает, когда он принимает вызов, садясь на кровати. — В чем дело? — спрашивает Минги вместо приветствия, и слышит нервный смешок на том конце провода. — Черт, прости, — виновато бормочет Юнхо, а потом добавляет спешно. — Ничего не случилось, я даже не подумал, что напугаю. Надо было подумать. Его голос звучит сонным, наверное, только проснулся. — Ты просто… никогда не звонишь, когда я отъезде, — объясняет Минги, выдыхая. — Не звонил, — соглашается Юнхо. — Но мне хотелось. Твой голос меня успокаивает. Ничего, что я звоню? — Все в порядке, — отвечает Минги, чувствуя, как расплывается внутри странное, непривычное тепло. — Я спать ложился, устал, как собака. — Вуф, — лениво гавкает Юнхо, а потом смеется так заразительно, что Минги и сам улыбки сдержать не может. — Дурак, — фыркает Минги и переворачивается на бок, включая телефон на громкую и положив его на подушку. — Тут такая жара, Юно, мне кажется, я расплавлюсь, если наружу выйду. — Я видел, — вздыхает Юнхо, шелестит простынями, тоже устраиваясь поудобнее. — Хочешь заснуть под мой голос? У меня есть еще полчаса до будильника. Минги отвечает не сразу, пытаясь принять тот факт, что Юнхо не просто позвонил ему, потому что ему скучно, а проснулся раньше, чтобы успеть до того, как Минги вырубится. Чтобы услышать его голос. Чтобы своим успокоить его голову. — Да, — говорит он наконец. — Хочу. Юнхо снова тихо смеется, а потом начинает рассказывать о том, что хотел бы посмотреть в Париже, когда они будут там вместе. Его голос немного хриплый, но мелодичный, и, наверное, Минги был бы не против слушать его бесконечно. И перед тем, как провалиться в сон, думает Минги только о том, что любить Юнхо всегда было страшно. Но никогда не было страшно быть тем, кого Юнхо любит. А остальному они научатся.