Очки
24 июня 2026 г., 00:00
***
Солнце, забудь обо всём Я отменю все метеосводки Хочешь, я буду беречь твой сон? Самый сладкий и самый короткий сон
"Колыбельная для Солнца" - Flëur
-Я недавно понял, что кидаю в чай столько же ложек сахара, сколько кидал он. Даже в этом мы оказались похожи. Голос у ГДР отрешённый. Он уже не пытается противиться неизбежному факту, просто смирился, но так полноценно и не принял, продолжая тихо ненавидеть себя. Осуждать его тяжело, больше хочется жалеть. Но жалость унижает, а сыпать ещё большую соль на рану стыдно. Особенно в случае с ГДР, с тем, кто пытается что-то в себе менять. Но не со всем он в силах совладать. Россия смотрит на него в упор, пытаясь понять эмоцию, попутно придушивая желание потрепать по плечу и сказать, что всё будет хорошо. Раньше это работало безотказно, но тогда им было намного меньше лет и мир мог стать на мгновение лучше от парочки добрых слов. Но они, увы, теперь бессильны. В то, что будущее будет лучше, ни Росси, ни ГДР не верят. Они с каждым днём убеждаются в обратном, когда глотают последствия того, что произошло в сороковые, оставившие шрамы на теле каждого. Оно въелось, отравив голову. Но больше всего ГДР отравлен родством, тем, кем он является и всегда будет – сыном самого отвратительного, аморального существа, о чьей жестокости слагают легенды, чьи поступки известным всем. Его ненавидят все, в том числе и родные дети, но ещё они продолжают ненормально любить. По крайней мере, ГДР – точно. Против воли и вопреки здравому смыслу. Наверное, потому что ГДР знал отца как любящего родителя, а не только как диктатора с отравленными мозгами, вынудившими устроить настоящий ад на земле. Он был папой для одного в первую очередь, а потом уже всё остальное. Ложка бьётся о края стакана, создавая неприятный звук, но Россия молчит. Он кожей чувствует, что надвигается что-то плохое. Тысяча девятьсот восемьдесят девятый обещает быть мрачным годом. Никто ещё не знает причину, но она маячит перед глазами и давит. На ГДР особенно. В нём будто что-то окончательно надломилось, и он прекратил бороться. Он всегда рвал и метал в попытках доказать, что не похож на своего отца, что не повторит его ошибок и что является самостоятельной личностью. Россия это видел, но остальные… Перед ними по-прежнему маячило уродливое напоминание о Второй Мировой Войне, откуда победителями вышли лишь условно. Это тяжело. Сложно и не ненавидеть, когда умел когда-то любить, когда это «люблю» отняли и растоптали, оставив в качестве маячка о произошедшем тонкого мальчишку, так похожего на своего покойного отца. Того Россия помнил смутно, но действия навсегда остались шрамами на теле и на душе. Наверное, поэтому и осуждать других полноценно не выходило. Россия тоже ненавидел ГДР первое время, обвиняя того в каждом грехе его отца, таская по разрушенной местности, заставляя смотреть и извиняться на коленях. Тогда они были слишком юны и глупы, чтобы вдаваться в детальный анализ, осознавать концепцию ответственности за чужие грехи. Это сейчас с возрастом пришло умение, а чувство стыда Россию не покинуло. И ГДР тоже. Они оба были обезображены стыдом и виной. Их проклятие, которое удавалось переживать совместно, но ГДР с каждым днём всё сложнее. Он словно перестал видеть смысл в том, чтобы пытаться исправить отцовские ошибки. Никогда ГДР не говорил об этом вслух, но Россия замечал чужую усталость в борьбе против любви и ненависти к отцу. Поддерживать Россия никогда не умел, не смог научиться даже ради ГДР, которого любил столь же нежно и трепетно, сколько могло существо его возраста и положения. Чёрствость никуда не делась, пусть и рядом с ГДР Россия становился более мягким: -Потому что ты его сын. Мы все чьи-то сыновья, даже если этого не хотим. Никто не хочет быть похожим на своего старика. -А ты? Ответ ГДР знает, но Россия готов терпеливо повторить всё в тысячный раз. Это своего рода традиция, успевшая стать частью едва ли не каждого серьёзного разговора по душам. Они постоянно повторяют одно и тоже, чтобы снова убедится, насколько похожи и при этом одиноки в своём горе. Никто другой их никогда не поймёт. Все вечно будут озираться в сторону массивных фигур их отцов, отказываясь видеть перед собой других личностей. Пока Россия прожёвывает давно известную правду: -И я тоже. Но я на него похож, пусть и не хочу этого. Он на меня слишком сильно повлиял, чтобы у меня был шанс стать другим. -Он же твой отец, он не мог не повлиять. -Тебя это тоже касается. Что бы он не сделал, он всё ещё твой отец, как бы не хотелось обратного. Ты никогда не сможешь полностью избавиться от его черт. Но знай, что я считаю, что все эти черты – твои собственные, ты достаточно уникален. -Я с каждым днём всё меньше в это верю. Порой мне кажется, будто я вижу в зеркале своего отца. А это всего лишь я… -Просто ты сильно сдал за последнее время. Кошмарно выглядишь. Попробуй выпросить отпуск или хотя бы отгул. Махнём с тобой на небольшой отдых. Развеемся оба, ты на кого-то живого станешь похож. Что скажешь? Обычно ГДР в ответ криво, качал головой и говорил, что совсем занят, но как-нибудь потом они уедут вместе. Обычно в такие моменты взгляд у него делался особенно мягким и живым. Обычно это предложение помогало прогнать сплин и придать какую-никакую уверенность в завтрашнем дне. Обычно всё начинало немного налаживаться. Но в этот раз у ГДР улыбка пустая, а глаза не выражают ничего. Он пытается сделать вид, что волшебное предложение подействовало. А Россия видит обратное. Предъявить ничего он не может: никогда не получалось проникнуть в душу ГДР, тот всегда закрывался, прятался и в основном переводил тему. Он не любил жаловаться, считая, что на то не имеет никаких прав. Он постоянно повторял, как благодарен СССР за приют и «доброе отношение», хотя Россия знал, видел и чувствовал, как внутри ГДР борются любовь и ненависть. Невозможно чисто любить того, из-за кого умер твой отец. ГДР всё ещё скучает по своей настоящей семье и вряд ли прекратит. Тоска по «старым временам» плотно въелась в его тело и душу. Он часто смотрел в окно, прищурив глаза и вспоминая, как было раньше. То далёкое время, когда и сам Россия не был запятнан ничьей кровью, когда ещё умел делить мир на «своих» и «чужих». В ушедшем прошлом существовали «мы» и «они», о которых вечно писали в газетах. Они утверждали, что врагов легко отличить, они подлые и сразу бросаются в глаза. Верилось в это легко, газеты же не могли врать. А потом случился ГДР. Сейчас он словно механически отпивает чай из кружки: -А куда бы ты хотел поехать? -Что? -Отпуск. Куда бы ты хотел поехать в отпуск? Устаканивается молчание, а напряжение иглами проникает в тело России. Никогда ещё разговор не заходил в русло возможного отпуска. Тот всегда был не более, чем мечтами, той самой неосязаемой, тем, на что было приятно отсылаться, когда усталость доходила до предела. ГДР не умел и не любил отдыхать, он с трудом переносил и маленькие выходные. Россия всегда начинал говорить об отпуске, зная, что ГДР не согласится, найдя тысячу отмазок. Так что вопрос прошибает, выбивает из привычного сценария и вынуждает осознать, насколько удушающая атмосфера сейчас в комнате. Она давит на плечи, наполняет лёгкие и загоняет в странную панику, покрывающую тело липким слоем. Росси неуверенно начинает: -На море хочу. -И на долго? «С тобой – навсегда» - Росси не говорит этого, пусть и хочет. Он заглядывает в глаза ГДР и снова ничего не замечает. Наверное, просто нервный срыв на фоне переработок и обострившейся ситуации в мире. Необходим отдых, к которому никто не приучил. Росси тоже не умеет полноценно расслабляться, но обычно ему помогает алкоголь, ГДР же пить не умеет, он надирается вхлам, видит в себе отца ещё больше и нервничает сильнее. Замкнутый круг. Пока Россия говорит: -Можно на недельку-две. А ты насколько бы хотел? -На… мне нравится твой вариант. -Тогда отправимся на полторы недели на море. Развеемся. Всё будет у нас нормально, вернёмся со свежими силами покорять мир. Снова на губах ГДР сквозит пустая улыбка. Он выглядит плохо, пахнет от него сигаретами. Его отец тоже начинал курить ближе к концу войны, потому ГДР воротил нос от табака. Но время иногда вынуждает переобуваться, изменять убеждениям и уподобляться тем, на кого быть похожим не хочется. А родители с их привычками порой слишком вписываются в генетический код. От этого не избавится. Россия сам в какие-то моменты пытался перестать повторять за отцом, но в итоге тоже попал в его же капкан – почувствовал что-то к тому, кого должен был ненавидеть. ГДР снова отпивает чай: -А помнишь, как… как ты однажды чинил мне очки? -Изолентой? Да, помню. Ты без них выглядел таким жалким, что… что просто смотреть было невозможно. Ты мне ещё тогда не особо нравился, но я чувствовал за тебя ответственность. Помню, как ты не отпускал мой рукав, потому что боялся потеряться дома. Меня это бесило, а потом ты надел «починенные» очки и начал так благодарить, что я на секунду перестал тебя ненавидеть. Помню, как мы даже разговорились в той кладовке. Те воспоминания Россия считает точкой отчёта их с ГДР неловким отношениям. Чего они только не делали в той тесной пыльной кладовке и всегда в ней же оставляли произошедшее. За той ветхой дверцей хранится их первый поцелуй, первый секс, первые слёзы друг другу в плечи. Они никогда не обсуждали это за пределами кладовки, продолжая вести себя как близкие товарищи. Это было правильно, пусть и больно. Но одно «больно» просто перетекало в другое. Изменить что-либо не представлялось возможным. Слишком много хлопот было. А сейчас что-то трещит. Наверное, дверца кладовки и детство с наивным «всё будет хорошо». ГДР улыбается будто искренне: -Я тебя так сильно боялся тогда… -А как ты вообще умудрился сломать очки? -Я их сломал специально, чтобы ты мне помог. Я очень хотел доказать тебе, что слабее моего отца и ты можешь не бояться меня. Снова тишина. России становится тошно: он никогда не спрашивал про очки раньше и верил, что ГДР просто не вписался в поворот. Это было просто забавно. А теперь снова больно. Тягуче так больно, что хочется выть. А ГДР продолжает: -И помогло же. Невольно Россия кивает. Он правда стал бояться ГДР чуть меньше после того случая, увидев в нём такого же потерянного ребёнка, потерявшего всё и оказавшегося запертым в доме с абсолютно чужим для него окружением. Сейчас Россия видит перед собой того, кого хочет забрать с собой и укрыть от бед, повторяя, что пережить тысяча девятьсот восемьдесят девятый получится. Они всегда справлялись с разного рода дерьмом. И сейчас справятся. На прощание ГДР непривычно крепко обнимает Россию, благодарит его, но ничего не отвечает на «до скорой встречи». На следующий день девятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят девятого года ГДР застрелился из пистолета той же марки, что и у его отца.
