Не умея иначе.

Я думал, что боюсь одиночества. Потом понял — я боюсь тишины, в которой больше нет твоего имени. Пустота не имеет звука. Она не гудит, не нашептывает тебе тихо на ухо, не стонет. Она просто есть. Заполняет собой всё пространство, пробирается к самым рёбрам, во все пустые комнаты, которые когда-то были домом. Саске привык к ней — к этой глухой тишине, которая сопровождает его каждое утро, стоит открыть глаза. Она стала его тенью, если не частью его самого. Но сегодня она другая. Она не просто пустая. Она тягучая — как смола, как та самая утренняя серость за окном, которая не обещает ни дождя, ни солнца. Он не смотрит в телефон. Саске знает — там ничего нет. Там нет его имени, нет уведомлений, нет привычного «Доброе утро.». Учиха не проверяет, это слишком унизительно. Это значило бы, что он ждёт. А он не ждёт. Он перестал томиться в этом блядском ожидании чуда. Теперь он просто… функционирует? Поднимается, идёт в душ, не чувствуя, холодная ли вода или горячая. Плевать. Ест — не ощущая вкуса. Одевается — не глядя в зеркало, и так знает, там по-прежнему тот же человек. С бледной кожей, отросшими тёмными, как смоль, волосами, пустым взглядом и синяками под глазами. И этот человек ему осточертел. Учиха выходит из дома. Город всё такой же серый. Люди куда-то идут в спешке. Шум машин, голоса, смех — всё это проносится мимо, как вода по стеклу. Саске идёт на работу, садится за стол, открывает ноутбук, который всё так же привычно время от времени барахлит. Коллеги, проходя мимо, здороваются, брюнет молча кивает им в ответ. Они не лезут, не напрашиваются на поверхностные разговоры, не спрашивают, как прошёл его день, или как дела у его жены. (Если бы она у него была, конечно.) Для них Учиха Саске — слишком холодный, отстранённый. Они привыкли. Все привыкли. Даже брюнет привык к себе — к этой броне из льда, которая по ночам, трещит по швам, когда никто не видит и не слышит. А по ночам он сидит у окна. Сизый дым рассеивается между холодных пальцев. Чужие окна, чужие огни. Где-то там, в одном из этих квадратов света, кто-то счастлив. Или делает вид. Саске не знает наверняка. Он и не хочет знать. Мысли то и дело тянутся в другое русло. Меняя направление из абстрактного, к конкретному. Сколько он ещё будет делать вид, что он не считает минуты. Он не считает. Он просто знает, что прошло двадцать три дня, четыре часа и… неважно. Неважно. — Блядство. — выдохнул он, слово повисло в воздухе, оседая серым дымом между фалангами. Саске зарылся пальцами в волосы. Сжал пряди у корней — резко, до лёгкой боли, будто хотел вытянуть мысли наружу через кожу. Но там, под черепом, было вязко и глухо. Мысли не путались — они сползались в одну липкую точку, в ту самую, которую он запрещал себе трогать: «двадцать три дня». Он поднёс сигарету к губам. Вдох — горький, сухой, почти без вкуса. Лёгкие наполнились дымом, а вместе с ним — что-то ещё. Может быть, усталостью. Может, тем самым чувством, которое он отказывался называть даже про себя. Саске задержал дым внутри, считая: раз, два, три. Потом медленно выдохнул, глядя, как серые струи расползаются по стеклу, смешиваясь с отражением его собственного лица. Он думал, что после выдоха станет легче. Не стало. Мысли не разбегались. Они собирались обратно, как вода в трещине, как та самая тишина, которая всегда ждала его за закрытыми веками. *** Его глаза распахнулись от тишины. Она не была громкой, она была липкой. Заполоняла уши, давила на барабанные перепонки, хотя вокруг ничего не звучало. Учиха лежал неподвижно, лишний раз не дыша, карие глаза сверлили в одну и ту же точку, на небольшую трещину в потолке, до которой всё никак не доходили руки, а в конечном итоге, парень просто забил. Он не знал, что конкретно его разбудило, может быть, отсутствие звуков, или какое-то неописуемое внутреннее чувство? Он сел на край кровати. Комната приобретала серые оттенки. Утренний свет не решался пробиться сквозь тучи, разбиваясь о стекло, расползаясь по поверхности. Босые ноги коснулись холодного пола. Саске не поморщился. Он давно не обращал внимания на подобное. В коридоре было пусто, впрочем, как и всегда. Стены давно не украшали фотографии, их он снял. Не было привычных следов жизни. Лишь бежевая штукатурка, которую он так и не удосужился покрасить. Холодильник гудел, но не громко, почти виновато. Учиха открыл его, постоял секунду, не увидев ничего, кроме пары бутылок воды, молока и овощей, закрыл его. Он не был голоден. Казалось, даже это чувство осталось где-то позади, как ненавязчивый шум, на фоне неописуемой, странной тяжести в груди. Она была где-то там, под рёбрами. Будто кто-то запихнул в него тяжёлый камень, забыв забрать. Потом он услышал звук. Короткий, металлический, где-то в глубине квартиры. Учиха замер. Он не испугался — столь яркие чувства он испытывает крайне редко. Но внутри что-то дёрнулось, сдвинулось с места. Это был звук дверного замка. Кто-то открывал входную дверь. Саске не шевельнулся. Он застыл в проходе между кухней и коридором, смотря прямо в сторону прихожей. Сердце стучало подозрительно ровно, но ладони стали влажными — он убрал их в карманы спортивных штанов, сжимая их в кулаки. Дверь открылась. Кто-то вошёл. Саске не видел лица, только силуэт — знакомый до боли, до дрожи. Тот, кто не должен был быть здесь. Тот, кто исчез. Оставив Саске одного. — Ты снова не запер дверь, — сказал Наруто, стягивая куртку, привычно вешая её на крючок, на тот самый крючок, который всё это время пустовал. — Сколько раз я говорил, не забывай запирать дверь. Учиха молчал. Блондин прошёл вглубь квартиры и бросил ключи на тумбу с тем же металлическим звуком, который Саске слышал раньше почти каждый день. Наруто повернулся, на его лице появилась привычная улыбка. Он выглядел уставшим, но живым. Настоящим. — Ты долго, — сказал брюнет. Голос его был ровным, холодным, почти бездушным. Но внутри вязкая тишина сжималась в ком. — Ты пропал на двадцать три дня. Узумаки пожал плечами: — Мне надо было подумать. — Двадцать три дня. Ты думал, блять, двадцать три дня? — на бледном лице возникла кривая ухмылка. — Ты так долго думал? Надеюсь, твои мозги выдали хоть что-то дельное за всё это грёбаное время. Или же это очередная отмазка? И ты просто шнырялся не пойми где, трахавшись направо и налево, пока я тут… Ждал? Нет, я не ждал. Мне просто было любопытно узнать, сколько хватит тебе совести не возвращаться. Наруто усмехнулся, но улыбка вышла кривой, натянутой как струна. — Совести? Ты серьёзно сейчас говоришь о совести? Ты, который постоянно контролировал меня, мою жизнь. Который не давал мне разрешения дышать? Который устроил сцену, когда я задержался на работе всего на два часа? — На два часа, — Учиха перебил его. Голос стал тише, но в нем появилась холодная сталь. — Ты задержался на два часа. Не ответил на три моих звонка. А потом я узнал, как ты остался наедине со своей коллегой Хинатой, под предлогом переработки. Кому ты, блять, пытаешься наврать, Наруто? И я имею право знать, где ты. — Ты имел право, — передразнил его Узумаки, делая шаг вперёд. — Ты имел право знать, куда я хожу, с кем я разговариваю, что я ем на обед, сколько раз я моргнул за минуту? Ты просто больной, Саске. Ты сам придумал, что я трахаюсь с этой девчушкой, сам себя накрутил, а потом обвинил меня. Ты превратил мою жизнь в клетку. — В клетку? — Брюнет сделал шаг навстречу, и теперь они стояли в полуметре от друг друга. Его голос дрогнул — впервые не от слабости, а от злости. Ты пришёл в мою жизнь сам. Ты ворвался, ты силой заставил меня поверить, что я могу быть с кем-то. Ты сказал, что не уйдёшь. Ты обещал. А теперь ты говоришь, что я больной? Ты думаешь, я не знаю? Я знаю. Я с этим живу. Но ты-то какой? Думаешь, ты лучше? Как минимум, ушёл на двадцать три дня и даже не написал. Просто исчез. Как думаешь, что это, если не трусость? — Я пытался понять, как мне жить дальше, — сказал Наруто. Голос его был ровным, почти безжизненным. Он не смотрел на Саске, его голубые глаза смотрели куда-то позади брюнета. — С тобой, или без. Думал, может быть, если я уйду достаточно далеко, то пойму, кто я без тебя. Он сделал паузу, провёл ладонью по лицу, устало, невесомо, будто хотел стереть с себя что-то липкое. — И знаешь, что я понял? Что рядом с тобой — я задыхаюсь. Я не говорю, что ты душишь меня. Хотя, нет, душишь. Поэтому я перестаю дышать, когда ты рядом. Потому что я всегда жду. Жду твоего взгляда, твоего слова, твоего движения. Я перестал замечать себя, потому что смотрю только на тебя. Саске слушал. Он стоял в проёме, прислонившись плечом к стене, и его лицо ничего не выражало. Только глаза — узкие щёлки — слегка сощурились. — И что ты хочешь этим сказать? — спросил он. Голос был низким, почти беззвучным. — Что я тебя пожираю? Что я присвоил тебя целиком? — Я хочу сказать, что я перестал быть собой, растворившись в тебе. — Наруто наконец поднял глаза, и в них не было привычного тепла. Только тусклая, усталая правда. — Я знаю, что я тот, кто нужен тебе. Я будто твоё зеркало. Твоя стена, о которую ты разбиваешь голову. Твой способ… чувствовать. У меня ощущение, что я не твой близкий человек, Саске. Я твоё лекарство. Вот только если кого-то оно лечит, у нас это далеко не так. Брюнет не шелохнулся. Он просто молча стоял, бледное лицо не выражало эмоций. Но внутри, где-то под рёбрами, что-то сжалось, вызывая дискомфорт. — Лекарство, значит, — сказал он, пробуя слово на вкус. — Значит, ты считаешь, что я тебя таким образом использую. Что я зависим? И что ты имеешь право уйти так просто? Правильно? Наруто вздохнул, провёл рукой по лицу, убирая прядь, упавшую на глаза. Он снова начал выглядеть измотанным, словно нёс этот груз несколько лет, но от того, что вывалил его, ему не стало легче. Наоборот, вес стал ощутимее. — Я не говорю сейчас о праве, Саске. Я говорю о том, что ты видишь во мне только отражение себя самого. Ты не видишь моих чувств. Ты будто забываешь, что я тоже человек, у которого есть эмоции. Я хочу, чтобы ты обращал внимание и учитывал мои тоже. В голосе Узумаки не было упрёка, была лишь усталость, глубокая правда, которая резала уши. Она ощущалась как яма, которую не прикрыть землёй, сказав, что там ничего нет. Саске подошёл ближе, остановился в шаге. Карие глаза были прикованы к чужому лицу — медовый оттенок кожи стал заметно бледнее, синяки под глазами контрастнее. Странно. Учиха не замечал ранее подобное, или просто не хотел. — С кем-то, кто видит тебя, — повторил брюнет. Голос был ровным, почти безразличным. — С кем-то… например, с Хинатой? — он наклонил голову вбок. — Она ведь видит тебя, да? Она добрая, учтивая, не капризная. Удобная, скажи? — на его лице возникла кривая ухмылка, а черные зрачки сузились до едва заметных точек. — Саске, ты знаешь, у нас с ней ничего нет, — блондин устало вздохнул, но его голос не потерял твёрдости. — Я говорил тебе уже сто раз. Она просто друг. Она — луч света, который я иногда ловлю, чтобы не сойти с ума. Но я не выбирал её. Я выбрал тебя. Учиха вновь промолчал. Он смотрел на Наруто, и в его взгляде не было ничего. Лишь тягучая пустота. Но внутри — ледяной ком, который не вовремя начал разворачиваться. Он знал: Хината — просто неудобное воспоминание. Просто один разговор. Просто одна случайная встреча, которая застряла в голове, как заноза, которую не вытащишь. Он всё прекрасно понимал. Но продолжал давить, ковырять, чтобы избавиться от дискомфорта. — И как же долго ты сможешь ловить этот свет? — спросил брюнет, и в его тоне была слышна лёгкая издёвка — Ты знаешь, я не умею быть светом. Я — тень. Я всегда ею был. И ты, зная это, выбрал меня. А теперь ты требуешь от меня того, чего я не могу тебе дать? Ты хочешь Хинату. Или кого-то, кто не будет тебя тянуть на глубину. Хочется лёгкости. Я прав? — Нет, ты не прав, — перебил его блондин, в его голосе впервые появилась нотка раздражения. — Мне не нужна Хината, мне не нужна замена тебя. Но я устал, что мои чувства не учитываются. Ты видишь лишь свою боль. Всё, что ты слышишь — отголоски своего собственноручно созданного ада. Ты не замечаешь, что я тоже устаю. Что я так же хочу слова, хочу твоего взгляда. Чтобы ты спросил — А ты как, Наруто? А не уйдёшь ли ты? Узумаки замолчал. Он смотрел в пол, на свои руки, сжатые в кулаки, на линолеум, который треснул в углу. Потом он поднял глаза и посмотрел на Саске с такой тихой, безнадёжной тоской, что у брюнета на секунду остановилось дыхание. — Знаешь, — сказал Наруто тихо, почти шёпотом. — Я иногда думаю о том, чтобы просто исчезнуть. Чтобы ты не ждал. Чтобы научился жить без меня. Потому что я не знаю, есть ли в этих взаимоотношениях что-то, кроме боли. Ты хочешь меня — да. Но любишь ли ты меня? Или ты просто не хочешь оставаться один. Учиха стоял прислонившись к стене, и смотрел на Наруто. В его груди не было пустоты. Там был лёд. Твёрдый, толстый, который он выстроил, чтобы не чувствовать боли. Но сквозь этот лёд, тонкой трещиной, пробивалось что-то, что не хотелось называть вслух. — А ты любишь меня? — спросил он тихо, почти беззвучно. — Ты говоришь о боли, о том, что я не вижу тебя. Но ты сам вернулся. Ты сам пришёл сюда, хотя мог остаться там, где тебя видят. Зачем ты здесь, Наруто? В голубых глазах мелькнуло что-то, чего Учиха не смог прочитать. Сожаление? Усталость? Или принятие? — Потому что я тоже не умею быть без тебя, — сказал он, опуская глаза. — Я тоже не хочу быть один. Но я устал от этой игры, Саске. И я не знаю, сколько ещё смогу так. Тишина повисла в комнате. Слишком громкая, чтобы её можно было игнорировать. Саске смотрел на Наруто, и в его голове крутилась одна и та же мысль, холодная и острая, как лёд: Он уйдёт. Он всегда уходит. Но он всегда возвращается. И я всегда жду. Почему? Он не произнёс эту мысль вслух. Не хотел, или просто не хватило духа. Он просто стоял и смотрел, как Узумаки берёт куртку с того самого крючка, как медленно идет к двери, как открывает её. Он смотрел, как Наруто останавливается на пороге, оборачивается на мгновение. — Я не ухожу, — говорит он тихо. — Ты сам меня выгоняешь. Ты всегда так делаешь. А потом говоришь, что я тебя бросил. Дверь закрывается. Звук замка. Тишина. Учиха стоит один. Он не двигается. Не дышит. Он смотрит на дверь, на тумбу, на пустоту, которая заполонила собой всё пространство, вытеснив даже воздух. Внутри ничего нет. Ни льда, который он так старательно выстраивал. Ничего. Абсолютная, полная, совершенная тишина. Он не знает, сколько прошло времени. Может быть, секунда. Может быть, вечность. Саске смотрит на дверь и ждёт, что она откроется вновь. Что блондин вернётся, как делал это всегда. Что он скажет: «Я пошутил. Я не уйду». Но ничего не происходит. И тишина становится гуще, она давит на плечи, на грудь, на горло, и Учиха чувствует, как она проникает внутрь, заполоняя каждую клеточку. Саске делает шаг вперёд, к тумбе, где лежат чужие ключи. Он не знает, зачем он это делает. Просто подходит и смотрит на них. Металл блестит в тусклом свете, холодный, безжизненный. Он протягивает руку, чтобы взять их, и в этот момент, когда его пальцы касаются гладкой поверхности и он чувствует холод металла, — мир вокруг начинает плавиться. Картинка течёт. Края расплываются. Тумба, дверь, стены — всё становится мутным, как отражение в воде, по которой ударили камнем. Звуки исчезают, оставляя только одну, низкую, гудящую частоту, которая заполняет голову. Саске пытается ухватиться за что-то, но руки проходят сквозь воздух. — Наруто, — шепчет он, но голос не слушается. Или его не слышно. Или его вообще нет. Комната начинает вращаться. Всё исчезает. *** Он открыл глаза. Серый мутный цвет сочился сквозь занавески, не решаясь проникнуть в комнату до конца, оставаясь где-то на половине пути, размазываясь по стенам мутными пятнами. Саске смотрел на потолок. Та же трещина, что и всегда. Она шла от люстры к углу, тонкая, едва заметная, но он знал каждый её изгиб — потому что разглядывал её каждое утро, пока сознание возвращалось обратно в тело. Он лежал неподвижно. Простыня сбилась под боком, покрывало спало на пол — он не укрывался. Холодный воздух касался шеи, плеч, но он едва ощущал это. Только тяжесть в теле, будто его накачали свинцом, и это чувство было привычным, почти родным. Учиха медленно приподнялся на локтях, сел, свесив ноги с кровати. Ступни коснулись пола — холодный ламинат. Он замер на секунду, будто пытаясь привыкнуть к этому ощущению. Но привыкать было не к чему. Он всегда был холодным. Всегда. Свет в комнату не пробивался — он просто существовал, разлитый в пространстве, делая вокруг всё плоским, безжизненным. Саске провёл ладонью по лицу, чувствуя влажную кожу. Футболка прилипла к телу — он вспотел. Сон оставил после себя не воспоминания, а только ощущение, что он был где-то, где было слишком много звуков. Слишком много жизни. Слишком много его. Учиха вышёл из комнаты, прошёл по коридору. Вокруг лишь стены — голые, без фотографий, без следов жизни. Никаких рамок, никаких зеркал, только пустота, которая вторила его собственному состоянию. Он остановился у прихожей, глядя на дверь. Она была закрыта. Карие глаза зацепились за ключи, лежащие на тумбе. Только один комплект, его. Второй отсутствовал. От этого осознания Учиха почувствовал что-то вроде облегчения. Или разочарования. Или ничего. Он не мог отличить. Он закрыл глаза, медленно выдыхая. В груди было по-прежнему пусто, но эта пустота была знакомой, почти уютной. Она не давила, не душила. Она просто была. Вернувшись в комнату Учиха подошёл к окну. Город за стеклом был серым и мокрым, как и всегда. Мелкий дождь затягивал горизонт, размывал очертания домов, делал всё далёким и чужим. Где-то там, за этими серыми стенами и тысячами окон, Наруто просыпался, или спал, или пил кофе, глядя на такой же сероватый рассвет. Саске не знал наверняка, он и не хотел знать. Но внутри, на самом дне, где-то там, где бился его собственный пульс, жила одна мысль, которую он не мог заглушить, как бы ни пытался. Он отвернулся, оторвав взгляд от пустого неба за окном, и почувствовал, как внутри его постепенно просыпается новый день. Холодный, пустой, как и все предыдущие. Учиха прошёл в ванную, включил воду, подставляя ладони под прохладную струю. В зеркале — бледное лицо, тени под глазами, отросшие волосы, падающие на лоб. Он смотрел на себя, и лицо ему казалось незнакомым — чужим. Будто он видел себя со стороны, в чужом тусклом зеркале, в чужом тусклом мире. Но он отвёл взгляд. Саске умылся, вытер лицо, вышёл в комнату и оделся механически — не думая, не глядя, не размышляя. Раньше в этом ритуале был хоть какой-то смысл, но он давно ушёл, оставив только привычку. Запирая дверь, он снова задержался взглядом на замке. Короткий, сухой звук — снова. Потом убрал ключи в карман и пошёл вниз. Он не знал, куда идёт. Ноги несли его по мокрому асфальту, минуя лужи, обходя чужие плечи, чужие разговоры. Город дышал живой сыростью и этот запах — мокрый бетон, выхлопные газы, кофе из уличного киоска — был настолько привычным, что брюнет перестал его замечать. Как перестал замечать собственное дыхание. Двадцать четыре дня. Мысль пришла незваной, как гром среди ясного неба. Учиха сжал челюсть, ускорил шаг — будто можно было обогнать собственное сознание. Не получится. Он остановился у светофора. Красный. Люди толпились рядом, вызывая лёгкое раздражение. Кто-то говорил по телефону, кто-то смеялся. Брюнет смотрел на противоположную сторону, запоздало осознав, что смотрит вовсе не на дорогу, а на кафе. То самое, где Наруто любил по утрам брать холодный кофе с собой. Где они иногда сидели, когда ещё могли сидеть рядом и молчать — не тягостно, а спокойно. Он не пошёл на работу. Он пошёл в парк. Это было неосознанно — или наоборот, слишком осознанно, чтобы признавать. Деревья стояли голые, показывая что скоро наступят холода, ветки тянулись к небу, как пальцы, которым нет на что опереться. Скамейки были мокрыми. На одной из них — той, что под старым кленом, сидел человек в яркой куртке. Саске замер на мгновение. Сердце пропустило удар — один, второй. Потом забилось снова, ровно, холодно. Это был не Наруто. Конечно, не он. У того куртка была оранжевая, а у этого — жёлтая, и волосы у незнакомца вовсе не отдавали пшеничным отливом, скорее — высушенной на солнце травой. И плечи у него были шире. Но Учиха уже сделал шаг в ту сторону, и этот шаг сказал ему больше, чем он готов был услышать. Он развернулся и пошёл обратно. В кармане завибрировал телефон. Саске не вытащил его сразу — подождал, пока вибрация стихнет. Потом ещё одна. И ещё. Он открыл телефон, ожидая увидеть на экране знакомое имя. Там было три уведомления от рабочих чатов, одно от неизвестного номера — спам, и ни одного от Узумаки. Учиха убрал телефон обратно. Пальцы на долю секунды задержались на холодном корпусе, и он вновь поймал себя на мысли, что ждёт. Что снова ждёт, хотя поклялся себе прекратить. Что смотрит на этот чёртов экран, надеясь увидеть то, чего там нет. Это было унизительно. Он знал это. И всё равно не мог перестать. Саске сел на влажную скамью. Дождь медленно усиливался — мелкий, противный, тот, что ненавязчиво пробирается под воротник и оседает на коже липкой влагой. Он не стал укрываться, Учиха даже не взял с собой зонт. Он просто сидел, глядя куда-то перед собой, и в голове его крутились обрывки сна. Голос Наруто. Его слова. Голубые глаза, которые смотрели сквозь, а не на него. Учиха закрыл глаза, прогоняя навязчивые воспоминания. И в этот момент, в кармане вновь завибрировал телефон. Саске даже не пошевелился. Сидел, глядя на мокрые ветки, и ждал, когда вибрация стихнет. Но она не стихала. Кто-то звонил настойчиво, упрямо, не собираясь сдаваться после первого гудка. Саске достал телефон. Экран горел холодным светом, и на нём высвечивалось имя, которое он не ожидал увидеть. Хината. Он сбросил звонок не раздумывая. Не потому что злился — злость требовала определённых факторов: наличия эмоций, глубины. Но внутри что-то сжалось, привычно и остро, как старая рана, которая периодически ноет. Хината Хьюга. Он не думал о ней часто. Вообще почти никогда. Она существовала где-то на периферии его сознания — как постоянный, немного раздражающий фон. Как тот самый звук, который ты не слышишь, пока не начинаешь принципиально прислушиваться. Но когда она появлялась, когда её имя всплывало в разговорах, или на экране телефона, Саске чувствовал одно и то же. Она была неудобна. Она была слишком правильной. И это было нечестно. Потому что она ничего плохого ему не сделала. Она была доброй, мягкой. Никогда не повышала голос, не требовала, не лезла в душу. Она просто была рядом с Наруто — так, как Саске никогда не умел. И это раздражало. Он уже хотел убрать телефон обратно в карман, когда пришло сообщение. «Саске, привет. Извини, что беспокою. Наруто не брал трубку несколько дней. Ты не знаешь, где он?» Учиха смотрел на экран. Сообщение было выверено до миллиметра. Каждое слово стояло на своём месте. Вежливая, тихая, аккуратная Хината, которая не смеет вторгаться в чужое пространство, но всё равно вторгается. Всегда. Она делала это мягко, почти незаметно. Она не была агрессивной — она была настойчивой в своей безобидности. И Саске ненавидел эту её манеру — спрашивать так, будто она просит прощения за то, что дышит. Он сжал телефон в руке, чувствуя, как холодный корпус впивается в ладонь. Брюнет вдруг подумал: она никогда не звонила ему раньше. Ни разу. За все эти годы — ни одного звонка, ни одного сообщения. Она держалась на расстоянии, как и подобает хорошей, правильной девушке. Она не лезла, не создавала проблем. Она просто была — где-то там, куда Узумаки уходил, когда Учиха становился слишком тяжёлым, слишком невыносимым в своих чувствах. Но сейчас она позвонила. Значит, Наруто не пришёл к ней. Не позвонил. Не ответил. И Хината, которая никогда не беспокоила его, которая держалась идеально вежливо на протяжении всех этих лет, — впервые нарушила это правило. Она испугалась? И почему-то именно эта мысль — не ревность, не злость, не холод — заставила Саске почувствовать что-то похожее на… участие. Он знал это чувство. Это чувство, когда ждёшь и не знаешь, вернётся ли человек. Когда смотришь на телефон и не видишь его имени. Когда каждый звук за дверью — ложная тревога. Когда внутри — пусто, а снаружи — никого. Хината чувствовала то же самое. Прямо сейчас. Сидела где-то в своей уютной квартире, смотрела на телефон, и ждала. Учиха провёл пальцем по экрану, останавливаясь над полем для ответа. Он должен был написать что-то. «Не знаю». Или «Он вернётся». Или просто «Отстань». Но он не написал ничего. Потому что если он ответит Хьюге, если он признаёт, что их обоих объединяет одно и то же ожидание, — это будет означать, что он такой же, как она. Что он стоит на пороге, ждёт и боится признаться, что ждёт. Что он слабый. Что он — тот самый человек, который не смог его удержать. А Саске не мог себе этого позволить. Он закрыл чат. Убрал телефон в карман. Но Хината осталась в голове — её сообщение, её голос, её лицо. Её глаза, которые всегда смотрели на Наруто с той мягкой, всепрощающей нежностью, которую Саске не мог выносить. Потому что в этих глазах не было требования, боли и негативных эмоций. В них была надежда. А Учиха ненавидел надежду. Не ненавидел её за то, что она не сбывалась. Презирал себя за то, что ещё мог испытывать её. Он питал отвращение к Хинате за то, что она умела ждать по-другому — без этой колющей, разрушительной тьмы, которая жила в нём. Он встал, стряхнул с куртки капли дождя. Телефон был тяжёлым в кармане, но он больше не ждал уведомления. Он не ждал, что экран загорится именем Наруто. Потому что теперь он знал одну вещь, которую не мог объяснить, но чувствовал каждой клеткой. Хьюга тоже ждала. И она не знала, где Наруто. Она тоже была одна. Но она хотя бы могла позвонить. А Саске — не мог. Он вышёл из парка и остановился. Дождь, который до этого мелко моросил, прекратился. Так же внезапно, как и начался. Оставив после себя только мокрый асфальт и тяжёлое, тёмное небо, которое не собиралось светлеть. Саске стоял посреди улицы, глядя на невысокие дома, на мокрую черепицу, на редких прохожих, которые куда-то спешили, укрываясь под зонтами. Все куда-то шли. У всех были свои дела. У всех была цель. У Саске не было ничего. Он сунул руки в карманы, чувствуя, как холодный корпус прилегает к ладони. В голове всё ещё почему-то звучал голос Хинаты — её сообщение, окутанное вежливым беспокойством. Её надежда, которая вызывала внутренний дискомфорт и раздражение. Он ей так и не ответил. Да и, в общем-то, не собирался. Брюнет пошёл домой. Не потому что хотел — а потому что идти было некуда. *** Он подошёл к своему подъезду, и ноги сами собой остановились. Света в его окнах не было — он не включал его, когда уходил. И сейчас, глядя во тьму за тонким стеклом, он понял, что не хочет заходить. Не хочет снова видеть и ощущать телом эту пустоту. Не хочет снова сидеть у окна и считать минуты, которые не имели смысла. Лишь добавляли мрачной меланхолии. Он прислонился к каменной стене, достал пачку сигарет. Пальцы предательски дрожали. Учиха не понимал почему — от холода, усталости или от того, что внутри, под рёбрами, разливалось что-то липкое, тягучее. Саске щёлкнул зажигалкой, поднёс маленький мерцающий огонёк к сигарете, и в этот момент услышал шаги. Шаркающие, неровные, до боли знакомые. Он замер. Зажигалка погасла. Он не поднял глаз — просто стоял, сжимая в пальцах зажжённую сигарету, чувствуя, как внутри начинает разливаться неровное напряжение. Шаги приблизились, останавливаясь в метре: — Я думал, ты бросил, — сказал голос. Хриплый. Уставший. Саске медленно поднял глаза. Наруто стоял перед ним, прислонившись плечом к стене подъезда. Он выглядел так, будто его переехали, а потом заставили бежать марафон. Мокрая насквозь куртка — видимо, он долго шёл под дождём. Светлые волосы стали на оттенок темнее, прилипая к лицу, на котором застыла болезненная бледность, которая была нехарактерна для Узумаки. Под глазами залегли тени — казалось глубже, чем у Саске. Но он всё равно улыбнулся, криво, натянуто, как всегда. — Тоже не спится по ночам? — сказал Наруто, и в его голосе не было привычной теплоты, лишь усталость. — У тебя такие же круги под глазами, как у меня. Учиха смотрел на него. Смотрел на человека, которого не было двадцать четыре мать его дня. На его мокрую куртку, влажные от дождя волосы, на бледное лицо. Он выглядел хуже, чем когда-либо. Намного хуже. И с одной стороны, где-то на задворках сознания, Учиха был рад. Но не потому что злорадствовал его состоянию в целом, а потому что Узумаки тоже отчасти страдал. Он не ушёл от него налегке, ему это далось трудно. А значит, Наруто не так уж и плевать было на Саске всё это время. Значит, он всё ещё ему важен. — Я знаю, — вздохнул Наруто, переступая с ноги на ногу. — Я выгляжу дерьмово. Ты тоже, кстати. Учиха усмехнулся — сухо, беззвучно. Пальцы потянулись ко рту, и Учиха сделал первую тягу за всё это время. Дым приятно обволакивал лёгкие, вызывая привычное чувство удушья. Он выпустил дым прямо в сторону Наруто. — Ты пропал уже на двадцать четыре дня, — сказал он. Голос ровный. Слишком ровный. — И вернувшись, считаешь, что такие банальные темы нужно обсуждать раньше. Забавно. — сказал он, вот только в голосе не было и намёка на легкость или шутливость. — Я говорю, что мы оба плохо выглядим, — поправил его блондин. — Зато честно. Блондин оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд. Учиха заметил, как тот слегка пошатнулся — ноги плохо слушались. — Ты не спал несколько суток. — сказал Саске. Это был не вопрос. — Спал, — ответил Наруто, и его голос дрогнул. — Пару часов, наверное. Не знаю. Я уже не помню. Он остановился напротив Учихи. Теперь их разделяло расстояние вытянутой руки. Два человека, которые не смогли жить вместе и не могли жить порознь. — Я ходил по городу, — сказал Наруто, глядя куда-то в сторону. На внутренний слегка потрепанный временем двор, на окна соседних квартир, в некоторых горел тусклый свет, виднелись силуэты людей. — Просто ходил. Думал. Пытался понять, как быть без тебя. Не понял. Вот… и вернулся. Он наконец нашёл в себе силы посмотреть на Саске, и в его глазах не было привычного огня, который готов был ослепить, — лишь усталая, выжженная честность. — Ты знаешь, что я не ответил ей? — внезапно спросил блондин. — Знаю, — сказал Саске. Делая очередной затяг, но дым выдыхал уже в сторону. — Она звонила мне. — И что ты ей сказал? — А ты разве меня плохо знаешь? Ничего. Не ответил. Наруто усмехнулся. На этот раз почти искренне. На долю мгновения, голубые глаза стали ярче, но они потухли так же быстро, как и заискрились. — Я тоже ничего не сказал, — сказал он. — Ни ей, ни кому-либо ещё. Я молчал как идиот двадцать четыре дня, потому что боялся сказать что-то, что уже нельзя будет забрать обратно. Саске смотрел на него. Внутри, где должна была быть пустота, разрасталось что-то тёмное и горячее. Он не знал, что это — злость, облегчение, или то, чему он не давал названия. — Зачем ты вернулся? — спросил Саске. — Если тебе было так хреново со мной и от меня, зачем ты пришёл? Наруто не ответил сразу. Он смотрел куда-то в сторону, на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражался тусклый свет фонарей. Потом перевёл взгляд на Саске, и его улыбка стала мягче. Почти настоящей. — Я же сказал, — тихо сказал он. — Я не смог понять, как мне быть без тебя. И я устал пытаться понять это. Он сократил между ними расстояние до минимума, и Учиха почувствовал его руку на своей — холодную, мокрую, дрожащую. Узумаки не сжал пальцы, не потянул за собой. Просто положил ладонь поверх его руки, и это прикосновение было слишком легким, почти невесомым. Будто блондин боялся его спугнуть. — Ты замёрз, — тихо сказал брюнет. Голос его был ровным, но внутри что-то дрогнуло. — В курсе, — ответил Наруто. — Я вообще замёрз. И мокрый. И хочу есть. И устал. И… Он замолчал, глядя на Саске. В его глазах мелькнуло что-то, чего Учиха не мог прочитать. — …И я просто хочу, чтобы ты перестал на меня так смотреть, — закончил Узумаки. — Как будто я призрак. Брюнет усмехнулся — коротко, почти беззвучно. Он посмотрел на их руки: пальцы Наруто всё ещё лежали на его запястье, и это прикосновение было единственным тёплым местом в этом промозглом вечере. — Ты и есть призрак, — сказал он. — Двадцать четыре дня тебя не было. Ты исчез. Не оставил даже записки, усуратонкачи. — А ты бы её прочитал? — спросил тот, и в его голосе мелькнула та самая колючая насмешка, которую Саске так хорошо знал. — Ты бы вообще открыл конверт или выбросил бы его, даже не глядя? Саске промолчал. Ответ был слишком очевиден, чтобы произносить его вслух. Они стояли под тусклым светом фонаря, два мокрых человека, которые не знали, что сказать друг другу. И это молчание было тяжелее любого разговора. Наруто первым отвёл взгляд. Убрал руку, засунул её в карман куртки, и его плечи опустились — как будто он только что сбросил что-то невидимое. — Я не ел три дня, — сказал он, глядя в сторону. — Ну, может, пил кофе. И курил. Это считается? — У меня есть лапша, — сказал Саске. — И чай. Наруто посмотрел на него, и его улыбка стала чуть шире. — Лапша? Ты, который не умеет готовить ничего сложнее яичницы, купил лапшу? — Это не я покупал, — ответил Учиха, отводя взгляд. — Это ты купил. Тогда… до того, как ты ушёл. Она до сих пор лежит в шкафу. Наруто замер. Учиха не смотрел на него. Смотрел на догорающий окурок у своих ног, на пар, который вырывался из рта, на капли дождя, стекающие по воротнику куртки. Всё, что угодно, лишь бы не видеть лицо человека, который стоял напротив. Вызывая противоречивые чувства где-то в груди. Потому что где-то внутри, за рёбрами — разливалось слишком много всего. Наруто молчал. Его дыхание стало чуть глубже, прерывистее, и Саске услышал, как он переступил с ноги на ногу — мокрые подошвы скрипнули по мокрому асфальту. — Ты не выбросил её, — сказал Наруто. Голос его звучал глухо, как будто он говорил через толщу воды. — Я думал, ты выбросишь всё. Все вещи. Все напоминания. Я думал, ты захочешь вычеркнуть меня из своей жизни. — Захотеть — не значит уметь, — на лице Учихи вновь появилась ухмылка. — Ты должен был это знать. Рука сама потянулась в карман, на ощупь Саске достал пачку сигарет, выуживая из неё ещё одну сигарету. — Будешь? — внезапно спросил брюнет, протягивая пачку в сторону Узумаки. Наруто посмотрел на пачку. Задержал взгляд на белом корпусе, на торчащем фильтре, на той самой сигарете, которую Саске держал между пальцев. Внутри него что-то дрогнуло — не от желания, нет. От того, как легко Учиха предложил это. Словно не было этих двадцати четырёх дней. Словно он знал, что Наруто не бросил. Ни сигареты. Ни его. — Я же вроде как бросил, — ответил Наруто, но голос его дрогнул. Он не отвёл взгляда от пачки. — Сказать — не значит сделать, — брюнет усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки. Только констатация факта. — Ты так же не умеешь бросать, как я — не умею забывать. Наруто замер. Его пальцы дрогнули, и он медленно, почти неуверенно, протянул руку. Взял сигарету. Сжал её между пальцами, повертел, рассматривая так, будто видел впервые. Потом поднёс к губам. Саске щёлкнул зажигалкой. Маленький огонёк осветил их лица на мгновение, выхватив из темноты усталые глаза, бледную кожу, тени под глазами. Блондин наклонился, прикурил, и первый вдох — сухой, горький — обжёг лёгкие. Он выпустил дым медленно, глядя, как он растворяется в сыром воздухе. — Ты знал, — сказал он. — Знал, что я не бросил. — Знал, — ответил Саске, зажигая свою. — Ты не умеешь бросать. Что людей, что вредные привычки. Плохая черта, к слову. Он сказал это ровно. Без обвинения. Без горечи. Просто факт. Наруто усмехнулся — криво, натянуто, но в этой усмешке не было привычной колючести. — А ты не умеешь отпускать, — сказал он. — Ты держишься за всё. Даже за то, что не представляет из себя ничего хорошего. — Может быть, — Учиха выпустил дым в сторону, в ночное небо, где редкие звёзды пытались пробиться сквозь тучи. — А может быть, я просто не знаю, что ещё держать. Наруто докурил первым. С усилием погасил окурок о стену подъезда, оставляя чёрный след на старом бетоне. Саске проводил взглядом это движение, и внутри него — там, где давно уже не было пустоты — что-то дрогнуло. Он щёлкнул зажигалкой ещё раз. Просто так. Просто чтобы видеть, как огонь отражается в голубых глазах. — Пойдём, — сказал Саске. — Ты мокрый. И холодный. И выглядишь как бродяга. — А ты как всегда — само очарование, — хрипло усмехнулся Наруто. Саске не ответил. Он просто взял пачку сигарет, убрал её в карман, и первым пошёл к двери подъезда. Наруто последовал за ним. *** Я уходил, надеясь, что перестану возвращаться. Каждый раз ошибался. Они жили вместе полгода. Не слишком много, но и не слишком мало времени. Срок был вполне ощутим. И каждый день Саске становился, по ощущениям, всё дальше. Наруто замечал это по мелочам: как он перестал смотреть в глаза, когда говорил. Как его прикосновения стали короче, суше. Как он отворачивался к стене, когда Узумаки ложился рядом. В его взгляде постепенно появлялась какая-то неописуемая пустота, которую он не мог заполнить ни словами, ни молчанием. Это было невыносимо — видеть, как человек, который когда-то смотрел на тебя так, будто ты был всем, превращается в тень. В ледяную статую, которая сидит у окна с сигаретой и смотрит в серое небо, не видя никого рядом. Саске существовал. Но он не был живым. Наруто не знал, как вернуть его обратно. Он пробовал всё: говорить, молчать, злиться. Ничего не работало. Учиха просто кивал, или молчал, или смотрел сквозь него. И внутри Узумаки — там, где должна была быть надежда — разрасталась пустота. А потом он начал замечать одну закономерность. Каждый раз, когда Саске ревновал, в его взгляде впервые за долгое время появлялось что-то живое. Когда Наруто задерживался на работе, Саске сжимал челюсть. Когда он не отвечал на звонки, брюнет переставал дышать на несколько секунд. Когда он упоминал чужое имя, Учиха замолкал, его взгляд становился острее. Это было неправильно. Это было жестоко. Но это было искреннее, это было живым. Он не то чтобы планировал соглашаться на предложение Хинаты. Сообщение подобного рода от неё в целом было неожиданным. Но на задворках сознания Наруто понимал, что это будет хорошая ситуация, где он сможет убедиться в том, что он всё ещё способен вызвать тот вектор эмоций, которого так жаждал от Учихи. Он должен был сказать «нет». Должен был приехать после работы домой, пытаться пробить эту стену теплом и терпением. Но он лишний раз убеждался в том, что тепло не всегда работает. Они встретились в кафе недалеко от его работы. Хината была мягкой, тёплой, улыбающейся, и Наруто смотрел на неё, а думал о том, как Саске сейчас сидит в пустой квартире, смотрит на часы, ждёт, возможно, злится. Или наоборот, волнуется? Мысль о том, что он может вызвать в Саске хоть что-то — даже злость, даже боль — согревала лучше, чем горячий кофе. Они говорили о работе, о погоде, о том, как Хината купила цветы и забыла их полить. Наруто кивал, улыбался, но пальцы его под столом сжимались в кулак. Он хотел, чтобы Учиха позвонил. Чтобы написал. Чтобы хоть что-то показал. Телефон завибрировал в первый раз, когда блондин отпивал кофе. Он посмотрел на экран, на имя, которое высветилось на холодном стекле, и внутри него — там, где секунду назад было спокойствие, — что-то ёкнуло. Пальцы дрогнули, но он не взял трубку. Просто смотрел, как имя Саске гаснет, сменяясь чёрным экраном. Хината что-то говорила о рабочем плане. Он не слушал. Прошло три минуты. Телефон завибрировал снова. Второй звонок. Наруто перевернул телефон экраном вниз, чувствуя, как ладонь становится влажной. Он не ответил. Он хотел, чтобы Саске почувствовал. Хината замолчала, глядя на него с беспокойством. Блондин улыбнулся ей — той самой улыбкой, которую она так любила. Пять минут. Десять. Наруто смотрел на телефон, ждал, считал удары собственного сердца. Он знал, что Учиха не успокоится. Знал, что он перезвонит. И когда экран загорелся в третий раз, внутри блондина разлилось что-то тёплое, почти липкое. Третий звонок. Он вновь не ответил. Он дал ему дозвенеть до конца, чувствуя, как в груди всё сжимается и разжимается в такт гудкам. Когда телефон погас, он с усилием выдохнул — и тут же экран загорелся снова. Сообщение. «Где ты?» Коротко. Без лишних слов. Без «пожалуйста» или «я волнуюсь». Саске не умел просить. Он умел только ждать. И писать короткие сообщения, которые говорили больше, чем любые слова. Наруто смотрел на экран, на эти два слова, и в груди его — там, где только что была бездна — начало разрастаться что-то тёмное. Он хотел ответить. Хотел сказать, что он просто проверяет, что он хочет, чтобы Учиха остановил его. Но он не написал. Убрал телефон в карман, допил кофе, улыбнулся Хьюге. *** Он открыл дверь, и в прихожей было темно. Только тусклый свет с улицы пробивался сквозь тонкие занавески, ложась на пол желтоватой полосой, на которой танцевали тени от дождя за окном. Наруто остановился на пороге. Его куртка была мокрой насквозь — вода стекала с рукавов, оставляя на линолеуме тёмные пятна. Он снял её медленно, чувствуя, как холодный воздух касается мокрой кожи через тонкую футболку. Повесил на крючок — тот самый, который всегда был его. Ключи звякнули о тумбу, и этот звук показался ему слишком громким в тишине квартиры. Он не стал обувать тапочки. Прошёл в гостиную босиком, чувствуя, как холодный пол отдаётся в ступнях, как каждая клетка тела дрожит от холода — или от того, что было внутри. Саске сидел в кресле. Не на подоконнике. Не на диване. В старом кресле, которое стояло в углу и на которое никто никогда не садился. Но до которого не доходили руки, чтобы выбросить. Он сидел в нём, выпрямившись, как на экзамене, и смотрел в одну точку на стене. В руках его была книга — та самая, которую он перечитывал уже в третий раз за месяц, не доходя до середины. Узумаки знал это, потому что видел закладку на одной и той же странице. Каждый раз. Учиха не обернулся, когда Наруто вошёл. Он даже не моргнул — просто сидел, держа книгу на коленях, и его пальцы лежали на раскрытых страницах, не двигаясь. Только сжатые челюсти — едва заметное напряжение на скулах — выдавали, что он вовсе не читает. — Ты долго, Наруто, — сказал он. Голос его был ровным. Слишком ровным. Но в нём звучало что-то, чего не было раньше. Блондин не ответил сразу. Он стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на брюнета. На его бледное лицо, на волосы, которые начали понемногу отрастать, на черную рубашку, которая была расстёгнута на две пуговицы, открывая ключицы. — Задержался, — ответил он, и голос его прозвучал хрипло, будто он не говорил несколько часов. — Работа. Отчёт сдавали. С Хинатой сидели, всё проверяли. Ничего интересного. Он кашлянул, прикрывая рот ладонью, но это не помогло — горло всё равно саднило, будто он проглотил осколки стекла. Или просто врать было тяжелее, чем он думал. Саске усмехнулся — коротко, беззвучно, только уголками губ. Не поверил. Но не сказал ни слова. Просто перевернул страницу, и кончики его пальцев задержались на бумаге чуть дольше, чем нужно. Наруто видел: он не читает. Он смотрел на буквы, но взгляд его скользил по ним, не останавливаясь, как вода по стеклу. — С Хинатой, — повторил Учиха, и голос его стал чуть ниже. Чуть тише. Он не спрашивал. Он просто произнёс это вслух, будто пробуя слова на вкус. — Значит, вы вдвоём отчёт проверяли. В его голосе не было обвинения. Только ровная, холодная констатация, которая резала острее любых слов. Узумаки провёл рукой по мокрым волосам, откидывая их назад. Капли упали на пол, оставляя тёмные круги на полу. Он видел, как брюнет смотрит на них, как его взгляд задерживается на воде, которая стекает с его одежды, оставляя след на пороге. — Телефон разрядился, — сказал он. Слишком быстро. Слишком ровно. — Три раза, — сказал Саске, и в его голосе — впервые за весь вечер — появилось что-то острое. Он не повысил тона. Он не обернулся. Он просто произнёс это, глядя в книгу, но пальцы его сжали страницу так, что бумага смялась под ними. — Ты не ответил три раза. Узумаки замолчал. Смотрел на Саске, на его сжатые пальцы, на то, как он держит книгу — слишком крепко, будто она могла его спасти. Он видел, что тот злится. Видел, как напряглись его плечи. Как он не поворачивается к нему лицом. Как его дыхание стало чуть глубже, чуть чаще. Тишина повисла между ними, и в этой тишине были все те слова, которые никто из них не решался произнести. Он сделал шаг вперёд. Его босые ступни оставляли мокрые следы на полу, и он видел, как Саске следит за ними краем глаза — не поворачивая головы, не меняя позы. Просто его взгляд сместился на долю секунды, и этого было достаточно. — Я не слышал, правда, извини, Саске, — сказал Наруто, и голос его стал мягче. Брюнет усмехнулся. На этот раз — громче, почти слышно, но в этой усмешке не было веселья. Он медленно поднял голову, и его глаза встретились с глазами Наруто. В них — холодных, непроницаемых — горело что-то тёмное. Не злость. Не боль. Что-то, что Наруто не мог прочитать. — Ты всегда не слышишь, когда тебе не хочется отвечать, — голос его был ровным, но где-то внутри него — на самом дне — дрожала та самая трещина, которую блондин так хотел увидеть. — Ты всегда забываешь зарядку. Ты всегда задерживаешься на работе. Ты всегда с Хинатой. Он замолчал. Провёл пальцем по странице — медленно, почти невесомо, будто стирал что-то невидимое. И когда он заговорил снова, в его голосе не было ничего, кроме усталости. — Сколько раз я должен звонить, чтобы ты ответил? Наруто не знал, как сформулировать ответ. Потому что правда была слишком тяжёлой. «Ты должен звонить, пока я не пойму, что ты не перестанешь.» Но он не сказал этого. Просто стоял, глядя на Саске, чувствуя, как вода с его волос стекает по шее, по спине, оставляя холодные дорожки на коже. *** Он проснулся от того, что кто-то дышал рядом. Не от звука. Не от движения. От самого присутствия — тёплого, живого, которое заполняло пространство вокруг него. Блондин открыл глаза и увидел серый утренний свет, пробивающийся сквозь занавески. Он лежал на диване в гостиной — они так и не дошли до спальни вчера. Просто сидели на кухне, пили чай, молчали, а потом Наруто провалился в сон, не успев дойти до кровати. Саске сидел на полу. Прислонившись спиной к дивану, поджав ноги, с чашкой в руках. Он не смотрел на Наруто — смотрел в окно, на серое утро, на мокрые ветки деревьев за стеклом. На его коленях лежала книга — та самая, которую он всё никак не дочитает до конца. Закладка была в этот раз не на середине, но он не открывал её. Просто сидел, сжимая чашку, и ждал, пока Узумаки проснётся. Блондин не двигался. Лежал, глядя на него сквозь прищуренные веки, и внутри него — там, где вчера была ещё тьма и незнание, как быть дальше — медленно разливалось что-то тёплое. Учиха сидел на холодном полу, хотя мог бы лечь рядом. Или уйти. Или сделать вид, что ничего не произошло. Он сидел здесь. Ждал. — Ты не спишь? Саске не обернулся. Только его пальцы чуть сильнее сжали чашку. — Сплю, — ответил он. Наруто усмехнулся, медленно сел, чувствуя, как затекло плечо, как под рёбрами ощущается то самое знакомое чувство, которое он не умел называть. — Ты сидишь на полу, — сказал он. — С чашкой. И говоришь, что спишь. Саске пожал плечами. Одно движение, едва заметное. — Я не хотел тебя будить, — сказал он, и в голосе его не было объяснения. Только факт. Наруто смотрел на него. На его бледный профиль, на отросшие волосы, на пальцы, сжимающие чашку. На то, как он сидит на полу, хотя мог бы уйти. Он спустил ноги с дивана, сел рядом. Плечом к плечу. Не касаясь. Просто рядом. — Ты мог лечь на диван. — Ты спал. — Я бы проснулся. — Я знаю. Тишина. Не та, что давит на плечи, а та, что просто есть. Они сидели на полу, в сером утреннем свете, и где-то за окном начинался новый день. Учиха поднял руку и поставил чашку на пол — медленно, осторожно, чтобы не звякнуть. Потом повернул голову к блондину. В его глазах — холодных, непроницаемых — больше не было льда. Только усталость и что-то тёплое, почти несмелое. Он поднял руку. Пальцы коснулись чужого лица — холодные, сухие, слегка шершавые от сигарет. Провёл по скуле, по виску, задержался на линии челюсти. Наруто не дышал. Он просто сидел, чувствуя это прикосновение, и внутри него разливалось что-то тягучее, горячее. — Ты не побрился, — сказал Саске. Голос его был ровным, без намёка на шутку. Наруто усмехнулся — криво, натянуто. Не знал, что ответить. Но и не нужно было. Саске убрал руку. Но не отодвинулся. Посмотрел на свои ладони, на бледную кожу, на синие жилки на запястьях. Потом перевёл взгляд на окно, на серое небо, на мокрые ветки. — Ты не уйдёшь сегодня? — спросил он. Без требования. Без страха. Просто вопрос. — Не уйду, — сказал он. — Сегодня — нет. Учиха ничего не ответил. Только придвинул свою чашку ближе к нему.