«Тень воскресенья»

Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна главного корпуса университета, заливая просторный холл теплым светом, который, казалось, был создан лишь для того, чтобы подчеркнуть беззаботность их юности. Это было «золотое время», о котором позже они будут вспоминать с щемящей тоской, но сейчас — сейчас они были просто семеркой друзей, для которых мир заканчивался за пределами университетского кампуса. Джин, как всегда, был душой компании. Его заразительный смех разносился по коридору, когда он в очередной раз пытался научить Чимина и Тэхёна какой-то нелепой танцевальной связке прямо посреди лекционного зала. Намджун, стоявший рядом с книгами в руках, только качал головой, пытаясь скрыть улыбку, а Хосок, подхватив ритм, начал отбивать чечетку по паркету. Чонгук наблюдал за Джином издалека, прислонившись к стене с телефоном в руках. Его взгляд был прикован только к одному человеку. Для Чонгука Джин был не просто старшим другом, не просто «хёном» — он был его вселенной. Чонгук любил в нем всё: то, как Джин поправляет челку, как морщит нос, когда шутит, как его голос становится мягче, когда он обращается лично к нему. — Эй, влюбленный, слюни подбери, — Юнги, который обычно предпочитал дремать в углу, толкнул Чонгука плечом, ехидно ухмыляясь. — Я не влюбленный, я... любуюсь, — буркнул Чонгук, чувствуя, как краснеют уши. Джин, заметивший их перепалку, тут же оказался рядом. Он проигнорировал Юнги, словно его и не было, и мягко коснулся ладонью щеки Чонгука. Этот жест был интимным, скрытым от чужих глаз за спинами танцующих друзей. — О чем задумался, малыш? — прошептал Джин, и в его глазах отражалось такое искреннее обожание, что у Чонгука на мгновение перехватило дыхание. — О том, что ты сегодня выглядишь как-то по-особенному, — честно ответил Чонгук, перехватывая руку Джина и сплетая свои пальцы с его. Они были идеальной парой — импульсивный, яркий, порывистый Чонгук и спокойный, рассудительный Джин, который был якорем для этого бушующего океана чувств. Остальные ребята подтрунивали над ними, но все знали: между ними связь, которую не разорвать. Весь остаток дня прошел в атмосфере эйфории: они ели рамен в ближайшей забегаловке, спорили о том, кто провалит завтрашний экзамен, и делились планами на лето. Никто не замечал, как Джин иногда прижимал руку к боку или на секунду замирал, тяжело дыша, когда думал, что на него никто не смотрит. Вечер наступил незаметно. Проводив Чонгука до общежития, Джин поцеловал его в лоб — этот жест был привычным, но сегодня он показался Чонгуку долгим, почти прощальным. — Завтра увидимся, хён? — спросил Чонгук, уже на пороге. Джин улыбнулся — его привычной, ослепительной улыбкой, но в глубине глаз что-то дрогнуло. — Конечно, Чонгук-а. Обязательно. Когда Джин вошел в свою квартиру, дверь за ним закрылась, отрезая шум ночного города. Тишина обрушилась на него, как тяжелая плита. Улыбка мгновенно сползла с его лица, сменяясь гримасой невыносимой боли. Он прошел в ванную, опираясь на стены, и едва успел схватиться за раковину, когда мир начал вращаться с пугающей скоростью. Острая, пронзающая боль в области живота, которая весь день была лишь фоновым шумом, теперь превратилась в огненный вихрь. Джин попытался достать таблетки из шкафчика, но пальцы не слушались. Он осел на кафельный пол, хватая ртом воздух. Перед глазами плыли темные пятна, а в ушах стоял пронзительный звон. «Нет, только не сейчас... только не сегодня», — пронеслось в голове, прежде чем реальность окончательно померкла. Он успел лишь нащупать телефон и отправить короткое сообщение родителям, прежде чем его пальцы разжались. Спустя бесконечно долгие минуты в дверь начали отчаянно колотить — родители, знавшие о его тайне, приехали быстрее, чем кто-либо другой. Когда они ворвались внутрь и увидели его без сознания, мать вскрикнула, а отец тут же вызвал скорую. Через полчаса сирены скорой помощи разрезали ночную тишину университетского городка. Джина, бледного и безжизненного, выносили на носилках. Он не знал, что в этот момент Чонгук, не сумев уснуть, стоял у окна общежития и смотрел на ночное небо, чувствуя в сердце странную, необъяснимую тревогу, словно сама судьба предупреждала его о том, что всё, что он знал, завтра изменится навсегда. Ночь в городской клинической больнице казалась бесконечной. Коридоры, залитые стерильным, холодным светом, казались порталом в другой мир — мир, где жизнь измерялась не смехом друзей и не свиданиями в парке, а цифрами на мониторах и капельницами. Джин пришел в себя только под утро. Голова раскалывалась, во рту был привкус медикаментов, а всё тело казалось чужим, тяжелым, словно налитым свинцом. Первое, что он увидел, были заплаканные глаза матери. Она сидела рядом с кроватью, сжимая его безжизненную ладонь, а отец стоял у окна, сгорбившись так, будто на его плечи упало небо. — Мам... — голос Джина прозвучал как хрип, сухой и ломкий. Женщина вздрогнула, её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Она прижала его руку к своим губам, не в силах вымолвить ни слова. Отец обернулся. Его лицо было серым, постаревшим на десять лет за одну ночь. — Джин-а, — тихо позвал он, подходя ближе. — Ты напугал нас до смерти. Врачи сказали... мы знаем правду, сын. Почему ты молчал? Почему ты не сказал нам раньше? Джин отвел взгляд, глядя в белесый потолок. Он знал этот диагноз. Неделю назад, когда он впервые почувствовал эту резкую, изматывающую боль в боку, он пошел на обследование тайком. Результаты были как приговор, облеченный в сухие медицинские термины. Агрессивная форма заболевания, требующая немедленного хирургического вмешательства и долгого, мучительного лечения за рубежом. Он узнал об этом недавно, но для него этот срок растянулся на вечность, в течение которой он учился прятать свои страхи за широкой улыбкой. — Если бы я сказал, вы бы не дали мне закончить семестр, — прошептал Джин, и в его голосе проскользнула сталь, скрывающая глубокое отчаяние. — Я хотел еще немного побыть просто студентом. Просто Сокджином, а не «больным мальчиком». Мать не выдержала. Она положила голову на край его койки и зарыдала в голос, сотрясаясь от каждого вдоха. — Как ты мог нести это в себе? Как ты мог смотреть в глаза Чонгуку, смеяться, строить планы, зная, что внутри тебя... — она не договорила, задыхаясь от боли. Джин чувствовал, как по его собственной щеке скатилась холодная, горькая слеза. Он смотрел на своих родителей и понимал: он уже разрушил их жизни. Его жизнь — это разбитая чашка, которую невозможно склеить, но он, как безумец, пытается удержать осколки вместе, чтобы никто не поранился. — Пожалуйста, — Джин сжал руку матери. — Вы должны пообещать мне. Никто не узнает. Ни друзья, ни Чонгук. Особенно Чонгук. Я сам обо всем позабочусь. Я уеду, я пройду эту операцию, но пусть они думают, что я просто решил уйти, что я изменился, что я стал другим. Я не хочу, чтобы они запомнили меня слабым. Я хочу, чтобы они запомнили меня таким, как вчера. Родители смотрели на него с ужасом и бесконечной любовью. В этот момент в палату вошел врач. Его лицо было бесстрастным, но в глазах читалось сочувствие. Он сообщил, что состояние стабильно, но счет идет на дни. Операция в специализированном центре за границей — единственный шанс, хотя гарантий нет. Следующий день выдался на удивление солнечным, что казалось Джину издевательством. Едва дождавшись выписки, он почти не спал. Его лицо было бледным, под глазами залегли темные тени, которые он умело скрыл плотным слоем тонального средства. Когда он вошел в университетский холл, его сердце бешено колотилось о ребра, словно пойманная птица. Он издалека увидел их всех: Хосок что-то эмоционально рассказывал, Чимин хохотал, запрокинув голову, а Чонгук... Чонгук стоял чуть в стороне, нервно теребя рукав своей толстовки, явно выглядя потерянным. Как только Джин появился в поле зрения, разговоры стихли. Чонгук буквально подлетел к нему, в его глазах читалась смесь облегчения и нескрываемого гнева. — Хён! Где тебя черти носили?! Мы со вчерашнего вечера места себе не находим! Ты даже трубку не берешь! Джин заставил себя улыбнуться. Эта улыбка была безупречной — той самой, что всегда сводила Чонгука с ума. Он чувствовал, как внутри него всё кричит от боли, но на лице была лишь легкая, чуть насмешливая маска. — Оу, какой ты серьезный, Чонгук-и, — Джин рассмеялся, похлопав парня по плечу. — Перестань, это же не конец света. Я просто помогал родителям с переездом — дел было невпроворот, пришлось заняться семейными вопросами. — А телефон? — нахмурился Намджун, подходя ближе. — Мы все извелись. — Оставил дома, — Джин пожал плечами с такой легкостью, что сам себе удивился. — Честно говоря, хотел отдохнуть от технологий и всех этих сообщений. Иногда нужно побыть в тишине, вы не находите? Чонгук смотрел на него, пытаясь найти хоть каплю лжи в этих глазах, но Джин смотрел на него с той же привычной нежностью, в которой сейчас скрывалось ледяное равнодушие. — Ты выглядишь бледным, хён, — Чонгук потянулся, чтобы коснуться лба Джина, но тот мастерски увернулся, якобы поправляя рюкзак. — Просто не выспался, — Джин подмигнул остальным. — Не делайте из этого драму. Давайте лучше пойдем на лекцию, если не хотите, чтобы профессор завалил нас на сессии. Он развернулся и пошел вперед, чувствуя, как взгляд Чонгука буквально прожигает дыру в его спине. Джин знал, что Чонгук всё еще сомневается, что он чувствует подвох, но пока что его план работал. Он играл свою роль — роль того самого Джина, который любит шутить, заботится о всех и живет полной жизнью. Но с каждым шагом, с каждым новым «смешным» комментарием, который он бросал друзьям, внутри него всё больше разрасталась пустота. Он смотрел на Чонгука и понимал: он отсчитывает последние часы своей прошлой жизни. И с каждой улыбкой, с каждой шуткой он всё сильнее отдалял себя от того парня, которого Чонгук любил всем сердцем. Он должен был стать для него чужим, прежде чем исчезнет навсегда. Джин шел по коридору, смеялся вместе с друзьями, рассказывал очередную историю, но в его голове крутилась только одна мысль: «Прости меня, Чонгук-а. Я не могу позволить тебе смотреть, как я умираю». Университетские коридоры стали для Джина декорациями в театре абсурда. Весь день он был «тем самым» Сокджином: разбрасывался легендарными шутками про пап, подкалывал Тэхёна за его слишком длинные ответы на семинарах и по-братски взъерошивал волосы Чимину. Он смеялся — громко, заразительно, так, что у окружающих не возникало ни капли сомнений в его благополучии. Но внутри него словно тикали невидимые часы, отсчитывающие последние мгновения нормальности. Каждый раз, когда Чонгук приближался, чтобы взять его за руку или приобнять за талию, Джин находил способ ускользнуть: то «забытый» учебник в другом кабинете, то необходимость срочно зайти в деканат. Он видел, как в глазах Чонгука разгорается искра обиды, смешанная с замешательством. Чонгук, будучи импульсивным и открытым, не понимал этой внезапной дистанции. — Хён, ты какой-то... другой сегодня, — Чонгук догнал его в перерыве между лекциями, когда Джин, стараясь скрыть дрожь в руках, прятал их в карманы куртки. — Напряженная неделя, Чонгук-а, — Джин повернулся к нему, натянув самую беззаботную улыбку, на которую был способен. — Ты же знаешь, я перфекционист. Хочу закрыть все хвосты до начала летних каникул. Не забивай голову, лучше расскажи, как прошел твой тренировочный зачет? Чонгук на секунду замялся, чувствуя эту странную стену, но тут же расплылся в улыбке, увлеченно начав рассказывать о прыжках и баллах. Джин слушал, кивал, вставлял уместные комментарии, но в ушах у него стоял гул, а перед глазами плыло. Он чувствовал, как лекарства, принятые утром, теряют силу, и боль — тихая, пульсирующая тень — начинает возвращаться. Остаток дня прошел в шутках и пустой болтовне. Ребята завалились в любимое кафе возле университета. Хосок с Тэхёном устроили соревнование, кто съест больше острых крылышек, Юнги лениво комментировал их «подвиги», а Намджун рассуждал о новом проекте. Джин активно поддерживал атмосферу, он даже выпил немного газировки, хотя каждый глоток отдавался странной тяжестью в желудке. — Вы двое чего такие тихие? — подал голос Юнги, стреляя глазами между Джином и Чонгуком. — Мы не тихие, мы просто наслаждаемся моментом, — Джин ловко перевел тему, обняв Чонгука за плечи. Чонгук прижался к нему, и на долю секунды Джин позволил себе утонуть в этом тепле, вдохнуть родной запах парфюма Чонгука. «Это последний раз», — прошептал он про себя. Внутри всё сжалось от невыносимой тоски, но он лишь сильнее сжал плечо парня, стараясь запомнить это ощущение на всю жизнь. Когда пришло время прощаться, Джин ушел раньше всех, сославшись на то, что родители ждут его дома для обсуждения «семейных дел». Он шел по улице, не оборачиваясь, хотя чувствовал, как взгляд Чонгука провожает его до самого поворота. Его квартира встретила его удушливой тишиной. Родители были там. Они переехали к нему, как только узнали правду, превратив его уютное жилье в подобие больничной палаты, хотя и старались делать это незаметно. — Джин-а? — мать вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Её глаза были красными, но она тут же нацепила на лицо ободряющую улыбку. — Как прошел день, милый? — Нормально, мама. Всё как обычно, — Джин прошел в комнату, чувствуя, как ноги становятся ватными. Отец сидел в кресле с какими-то документами, касающимися предстоящего отлета. Увидев сына, он встал и молча указал на столик с медикаментами. Там лежала гора таблеток, которые ему предстояло принять, чтобы продержаться до операции. Джин подошел к столику, взял стакан воды и начал глотать одну таблетку за другой. Горечь лекарств, ставшая для него привычной, застряла в горле. Он чувствовал себя предателем. Предателем любви, предателем дружбы, предателем самого себя. Он знал, что завтра всё станет гораздо сложнее. Завтра он должен будет начать процесс «отчуждения». Он должен будет сделать так, чтобы Чонгук перестал его искать, перестал надеяться, перестал ждать. Он лег в кровать, укрывшись тяжелым одеялом. Родители тихо переговаривались в соседней комнате, обсуждая визы, врачей и расходы. Джин смотрел в потолок, вглядываясь в игру теней, отбрасываемых уличными фонарями. «Завтра будет тяжело», — подумал он, чувствуя, как накатывает очередная волна слабости. Он представил лицо Чонгука — его искренность, его доверие, его безграничную веру в «нас». Джин знал: чтобы спасти Чонгука от наблюдения за своей смертью, ему придется разбить это сердце на мелкие кусочки. Ему придется стать самым жестоким человеком на свете. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать мысли о том, что, возможно, он никогда больше не увидит эту комнату, этот университет, этих людей. Завтрашний день станет началом конца, и он должен быть к этому готов. С этой тяжелой мыслью, в обнимку с осознанием неминуемой разлуки, он провалился в беспокойный, пропитанный тревогой сон.