«Тень воскресенья»

Утро встретило Джина серым, безликим светом, просачивающимся сквозь шторы. Он проснулся не от будильника, а от привычной, ноющей боли, которая теперь была его единственным постоянным спутником. Его родители уже хлопотали на кухне — звон посуды казался оглушительным, как удары молота. Джин поднялся, чувствуя, как кружится голова. Завтрак был пыткой: кусок застревал в горле, но он заставлял себя жевать под пристальными, полными невысказанной боли взглядами матери. Затем настал черед таблеток. Горсть горьких пилюль, запитая холодной водой — ритуал, ставший его личной эшафотой. — Ты уверен, что хочешь идти сегодня? — тихо спросил отец, не глядя на сына. — Может, лучше остаться? Мы оформим справку... — Нет, — отрезал Джин, натягивая дежурную улыбку. — Последние дни. Я хочу запомнить это место, а не больничные стены. В университете он вел себя с осторожностью хирурга. Он приветствовал ребят привычными шутками, но избегал лишних прикосновений. Никаких объятий, никаких привычных для их пары долгих взглядов «глаза в глаза». Когда Тэхён попытался по-дружески закинуть руку ему на плечо, Джин ловко уклонился, сославшись на то, что у него «сильно болит плечо из-за того, что спал неудобно». Друзья не придали значения, но Чонгук замер, его взгляд стал острее, внимательнее. Перед обедом Джин почувствовал, что силы стремительно покидают его. Изнуряющая усталость, которую не могли скрыть никакие маски, накрыла его тяжелым одеялом. Пока остальные были на затянувшейся лекции, он решил пробраться в пустую столовую. В углу, за самым дальним столиком, он опустился на стул, положил голову на скрещенные руки и, сам того не осознавая, мгновенно провалился в тяжелый, болезненный сон. Тишину столовой нарушили мягкие шаги. Чонгук пришел раньше остальных. Увидев Джина, спящего в такой непривычно уязвимой позе, он замер. Сердце парня дрогнуло. Он тихо подошел, отодвинул стул и сел напротив, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент покоя. Чонгук смотрел на него — на бледную кожу, на чуть подрагивающие ресницы, на то, как осунулось лицо любимого человека. — Хён... — прошептал Чонгук, едва слышно, почти губами. — Ты так изменился за последние дни. Я чувствую это, как холод, который ползет по коже. Ты отдаляешься от меня, будто между нами выросла целая пропасть. Каждый раз, когда я пытаюсь дотянуться до тебя, ты ускользаешь, как дым. Джин-а, я люблю тебя больше жизни. Если я чем-то обидел тебя, если я стал для тебя «слишком», просто скажи мне. Не молчи. Эта тишина убивает меня сильнее, чем любая ссора. Я скучаю по тому, как ты смотрел на меня... как будто в мире больше никого нет. Пожалуйста, вернись ко мне. Чонгук не видел, что из-под плотно сжатых век Джина, который только начал проваливаться в глубокую фазу сна, выкатилась одна-единственная, обжигающе горячая слеза. Она прочертила дорожку по его щеке и впиталась в ткань рукава. Джин слышал каждое слово. Каждое слово Чонгука было как удар ножом по его собственному сердцу, которое он так отчаянно пытался «заморозить». В этот момент в столовую с шумом ввалились остальные. Громкий смех Хосока и Юнги заставил Джина вздрогнуть и резко открыть глаза. Он сразу понял, что произошло — увидел покрасневшие глаза Чонгука, увидел, как тот быстро отвел взгляд, вытирая лицо рукой. Джин резко выпрямился. Его сердце бешено колотилось, а в груди разливалась такая горечь, что дышать стало почти невозможно. Он понял: сейчас или никогда. Если он не оттолкнет его сейчас, он сломается. Они сели за стол. Джин был холоднее льда. Он едва отвечал на вопросы, игнорировал попытки Чонгука подать ему приборы. — Джин-хён, ты сегодня какой-то нервный, — осторожно заметил Намджун, почувствовав напряжение. Джин внезапно отшвырнул вилку на тарелку с резким лязгом. — Знаете, что меня бесит? — Джин посмотрел прямо на Чонгука, его взгляд был острым, как бритва. — Твое постоянное нытье, Чонгук. Твоя навязчивость. Ты ведешь себя как маленький ребенок, которому не хватает внимания. Я прихожу сюда учиться, а не нянчиться с твоими детскими комплексами и вечными вопросами «почему ты так на меня смотришь». Тебе не кажется, что это эгоистично — требовать от меня того, чего я сейчас дать не могу? Мне надоело чувствовать себя обязанным быть твоей «идеальной половинкой». За столом повисла звенящая тишина. Даже Юнги перестал жевать. Чонгук побледнел, его губы дрогнули, а в глазах на мгновение отразилось такое непонимание и боль, что Джину захотелось сорваться с места, упасть на колени и вымолить прощение. Но он сжал кулаки под столом до крови. — Ты... ты действительно так думаешь? — голос Чонгука был едва слышным шепотом. — Именно так, — чеканил Джин, глядя сквозь него. — Ты слишком тяжелый для меня сейчас. Просто оставь меня в покое. Чонгук ничего не ответил. Он медленно встал, его движения были какими-то механическими, словно он превратился в автомат. Он не посмотрел ни на кого, даже на друзей. Просто развернулся и пошел прочь из столовой. Его спина была такой одинокой, такой раздавленной, что остальным парням стало не по себе. — Джин, какого черта?! — воскликнул Чимин, вскакивая с места. — Ты что творишь? Ты видел его лицо? — Оставьте меня все, — бросил Джин, вставая из-за стола. Он развернулся и ушел, оставляя друзей в шоке и полной растерянности. Джин шел по коридору, чувствуя, как его собственные ноги вот-вот откажут. Он знал, что только что уничтожил самое прекрасное, что было в его жизни. Но в глубине души он считал это единственным способом спасти Чонгука от неминуемого кошмара, который ждал его впереди. Он шел, не оборачиваясь, пряча лицо в ладонях, и каждая ступенька отдавалась в его теле приступом новой, всепоглощающей боли. Чонгук ушел, и вместе с ним ушло последнее тепло, которое поддерживало жизнь в Джине. Теперь осталась только темнота. Снаружи университетский кампус казался Чонгуку чужим, враждебным местом. Холодный ветер бил в лицо, но это был лишь слабый отголосок того ледяного ветра, который поселился внутри него после слов Джина. Чонгук шел куда глаза глядят, не замечая дороги, мимо суетящихся студентов, мимо ярких витрин, мимо самой жизни, которая внезапно потеряла все свои краски. «Что я сделал не так?» — этот вопрос пульсировал в его висках в такт шагам. Он прокручивал в голове каждую минуту, проведенную с Джином за последние недели. Может, он был слишком навязчив? Может, его любовь стала для хёна клеткой? Чонгук всегда знал, что Джин — человек сдержанный, закрытый в своих переживаниях, но между ними никогда не было такой стены. Теперь же эта стена казалась монолитной, холодной и неприступной. Он чувствовал себя выброшенным на берег, как разбитый штормом корабль. Слова Джина в столовой — «ты слишком тяжелый» — выжгли на его сердце клеймо, которое, казалось, никогда не заживет. Его телефон завибрировал в кармане, заставив вздрогнуть. На экране светилось имя Чимина. Чонгук помедлил, вытирая рукавом непрошеные слезы, которые он не мог больше сдерживать, и ответил. — Да? — голос предательски дрогнул. — Чонгук-а, где ты? Мы все... мы все просто в шоке. Тэхён не находит себе места, — голос Чимина был полон беспокойства. — Давай встретимся. В том кафе, где мы обычно сидим, помнишь? Через полчаса. Пожалуйста, не спорь. Чонгук хотел отказаться, хотел забиться в самый дальний угол своей квартиры, чтобы никого не видеть, но одиночество сейчас казалось ему пыткой. Через тридцать минут он уже сидел в глубине кафе, глядя в чашку с остывшим американо. Когда вошли Чимин и Тэхён, они выглядели так, будто сами только что пережили тяжелую утрату. — Он не имел права так говорить, — Тэхён первым нарушил тишину, присаживаясь рядом и обеспокоенно заглядывая Чонгуку в глаза. — Это был не наш Джин-хён. Ты же знаешь, он никогда бы не назвал тебя «обузой». В этом есть что-то... странное. — Он выглядел так, будто сам ненавидел каждое слово, которое произносил, — добавил Чимин, осторожно дотрагиваясь до плеча Чонгука. — Чонгук-и, мы знаем, как сильно ты его любишь. Но ты должен понять, что Джин сейчас проходит через что-то, о чем мы не знаем. Никто не меняется за ночь так кардинально, если на то нет веской, чертовски болезненной причины. Они говорили часами. Чонгук выплеснул всё: свою боль, непонимание, страх потери и ту странную, тягучую тревогу, которая не покидала его с того самого момента, как Джин начал отдаляться. Тэхён и Чимин внимательно слушали, изредка переглядываясь. Они были его опорой, единственными, кто сейчас удерживал его над пропастью отчаяния. Но даже их слова поддержки не могли заглушить тупую боль в груди. Когда они вышли из кафе, город уже погрузился в сумерки, и каждый фонарь казался Чонгуку холодным глазом, наблюдающим за его крахом. В то же время Джин добирался до своей квартиры. Каждый шаг давался ему с трудом — слабость была такой сильной, что ему казалось, будто он идет по зыбучим пескам. Как только дверь закрылась за его спиной, он сполз по стене на пол, не дойдя даже до гостиной. Сердце разрывалось. Он отчетливо видел перед собой лицо Чонгука в момент ссоры — этот взгляд, полный боли и немого вопроса. Джин прижал ладони к лицу, пытаясь сдержать рыдания, которые рвались наружу, но они были сильнее его. — Зачем я это сделал? — прошептал он в пустоту комнаты, где его ждали родители. — Как я мог сказать ему такое? Мать появилась из кухни, услышав его приход. Увидев сына на полу, она бросилась к нему, обнимая за плечи. Джин, этот сдержанный, всегда рассудительный парень, сейчас плакал на её плече, как маленький ребенок. Он чувствовал себя самым подлым человеком на свете. Он понимал, что для Чонгука его слова — это не просто ссора, это предательство их чувств. — Это необходимо, — шептал отец, стоя рядом и сжимая кулаки, чтобы не выдать свою собственную боль. — Ты делаешь это ради него, Джин. Чтобы он не видел, как ты... чтобы он смог продолжить жить дальше, когда тебя не станет рядом. — Но это так больно, — всхлипнул Джин, чувствуя, как внутри снова начинает разливаться колючая, жгучая боль. — Я причиняю ему боль прямо сейчас. Я ломаю его веру в любовь. Он поднялся с помощью родителей и прошел в свою комнату. Его ждал еще один вечер, пропитанный тишиной и запахом лекарств. Перед глазами стоял завтрашний день. Еще один день в университете. Еще одна встреча с Чонгуком, где он снова будет вынужден надеть маску холодного эгоиста. Джин лег на кровать, глядя в темный потолок. В его голове проносились картины их счастливых дней: как Чонгук смеялся, как доверчиво прижимался к нему в библиотеке, как загорались его глаза при виде любимых блюд, которые готовил Джин. Всё это превратилось в пыль. «Завтра, — подумал он, чувствуя, как сознание начинает путаться из-за сильных препаратов. — Завтра я буду еще холоднее. Завтра я заставлю его возненавидеть меня так сильно, чтобы, когда я уеду, он не проронил ни слезинки. Пусть он лучше злится, чем страдает от тоски». Он закрыл глаза, но сон не приносил покоя. В его снах он снова и снова видел Чонгука, идущего прочь по коридору, и слышал эхо своих собственных, жестоких слов, которые эхом отражались от стен, превращая его мир в руины. Завтра был еще один день — день, который должен был окончательно убить всё, что у них было. И Джин, собрав остатки своих сил, приготовился к этому бою, даже если в нем он был заранее обречен на поражение.