Игра без правил

Место кричало об атмосфере внутри. Яркая, режущая глаза вывеска привлекала внимание прохожих, среди серых, мрачных на её фоне домов. Неоновый свет бликами отражался на асфальте, визуально делая локацию более объёмной. Сочетание цветов не гармонировало между собой — ярко-красный цвет, почти алый, перебивал зелёный, создавая грязную палитру. В глазах рябило от него, но нужные взгляды клуб привлекал, а значит это было не зря. Дверь каждый раз скрипела, оповещая о новом посетителе, но звук тонул в громкой музыке с некачественными басами, которые перебивали основную мелодию. Это было редко, и гости задерживались, лишь единицы заглядывали ненадолго, чтобы утолить своё любопытство. Оглушающий стук, что застревал глубже, чем хотелось допускать, бил по вискам, оставляя неприятный осадок. Сбежать от подобного всегда хотелось, но каждый оставался, заранее зная, что его ждёт. Пресные алкогольные напитки были не самыми лучшими, но с каждым глотком казались более терпимыми, а значит ещё можно было оставаться. Возможно, даже найти наслаждение, как и все со временем и дополнительной порцией алкоголя. Бармен с нечитаемым выражением лица протирал бокал и не поднял взгляда, когда на стойке оказался стакан с каплями виски на дне. — Повтори, — Хару не пытался перекричать музыку. Не было необходимости. Он бросил взгляд на толпу на танцполе. Люди хаотично двигались, иногда даже не попадая в ритм, но наслаждения от этого меньше не становилось. Трезвых там не было. Музыка всё ещё была надоедливой, но под расслабленной дымкой, которая ощущалась слишком приятно, чтобы прекратить, оставалась на заднем плане. Забрав виски, Хару отошёл в угол помещения, где стоял до этого. И с самого начала прибытия. Его компания, если её остатки можно было так назвать, давно потерялась из виду. Кто-то был в центре толпы на танцполе, кто-то уже уехал домой, найдя в себе силы вовремя остановиться. Вкус виски, приятно оседал на языке — слишком горький, чтобы не обращать на него внимание, но оставляющий после себя сладкую негу в теле, что полностью противоречило рецепторам. Руи уже давно растворился в танцполе, не пытаясь из него выбраться. Сама толпа стала чем-то вроде зыбкой почвы. Музыка давила со всех сторон, смешиваясь с чужими голосами, смехом и стеклянным звоном бокалов, который терялся на границе собственного восприятия. Воздух проникал в легкие тяжёлый, пропитанный алкоголем и сладковатым запахом женских духов; в какой-то момент это перестало раздражать — стало фоном, на который уже не хватало внутреннего сопротивления. Он не помнил, сколько выпил, и это казалось неважным, потому что ясность мыслей всё равно не давала ничего полезного, только лишнюю остроту, от которой именно сегодня хотелось избавиться. Чужие прикосновения возникали внезапно, но так же внезапно и исчезали. Чья-то ладонь скользнула по изгибу талии, кто-то оказался слишком близко бёдрами к ягодицам, а кто-то слишком громко выдохнул где-то рядом с ухом, но Руи реагировал на это с мимолётной полуулыбкой, не задерживая своего внимания ни на одном лице дольше, чем на пару секунд. Разговоры вспыхивали — гасли, не оставляя после себя ни смысла, ни следа, будто их и не было вовсе. Он двигался вместе с толпой, позволяя ей вести себя, не сопротивляясь, не выбирая направление — в этом хаосе не было необходимости что-то контролировать — всё и так происходило само по себе. Всё же взгляд цеплялся за детали слишком легко для человека, который должен был уже утонуть в этом шуме. Сначала это было просто движение на краю поля зрения — ошибка сенсорного восприятия. Среди вспышек красного и зелёного света, среди тел, которые постоянно сталкивались и расходились, стоял кто-то другой — слишком ровный, слишком тихий — случайно забытый здесь. Не пытающийся перекричать музыку, не растворяющийся в танце, не цепляющийся за чужое внимание. Просто присутствующий, и от этого почти неправильный на фоне всего остального. Руи прищурился, не сразу понимая, почему именно этот силуэт удерживается в сознании дольше остальных. Много людей вокруг старались быть заметными; много шума требовало реакции, но на этом фоне полная противоположность выглядела вызывающе. «Серая мышка», — мысль возникла сама собой, без усилия, в ней не было насмешки, скорее сухое наблюдение — констатация факта. Человек не выглядел потерянным, но и не выглядел частью происходящего, словно находился между состояниями, которые здесь обычно не задерживались. Несколько секунд он просто смотрел, позволяя толпе закрывать обзор и снова открывать его, но взгляд каждый раз возвращался в одну и ту же точку. Это раздражало ровно настолько, чтобы перестать игнорировать. Руи выдохнул через нос, коротко усмехнувшись самому себе, и сдвинулся с места, проталкиваясь сквозь тела и музыку, пока расстояние не сократилось настолько, что шум перестал быть равномерным фоном и начал дробиться об отдельные органы чувств. Остановившись рядом, он не сразу заговорил, будто проверяя, исчезнет ли интерес, если дать ему ещё пару секунд тишины внутри всего этого хаоса, но ничего не исчезло. Хару стоял так же, как и прежде, с тем же отстранённым выражением, словно вечеринка происходила где-то рядом, но не с ним. Руи опёрся плечом о стену, слегка наклонив голову, и только после этого заговорил, голосом спокойным, почти неслышным на фоне грохота музыки. — Ты всегда так выглядишь, или сегодня особый случай? — пауза была короткой, но достаточной, чтобы уголок губ дёрнулся в лёгкой, почти проверяющей улыбке. — Словно ждёшь, когда всё это наконец закончится. Чужой голос ворвался в его пространство медленно, словно на пробу, раздвигая рамки чужой зоны обитания, как если бы они существовали физически. Музыка всё ещё перебивала остальные звуки, и слова дошли до Хару с опозданием. Ещё дольше обрабатывались в сознании, затуманенном расслабленным опьянением. Взгляд упал на человека перед ним, не цепляясь за что-то конкретное, но улавливая образ. Он был цельный, такой, что разобрать его на детали не видится возможным. Хару долго смотрел, прежде чем снова вернуться к глазам. В них нашлось спокойствие, без той неловкости, которая тут же возникает у людей после долгого молчаниея. В самой глубине зрачков искрился интерес, но не конкретно в его персоне, Хару это чувствовал. Дело не в нём. В собственных ощущениях. Хару видел во взгляде напротив то же изучение. Он не чувствовал неприятную липкость от этого, как если бы Руи искал в нём слабые точки, что делают все, когда смотрят подобно ему. Было лишь обволакивающее чувство внимания, которого Хару мог и не ощущать, если бы не знал, что на него смотрят. «Красивый», — мелькнуло в голове. Не как восхищение — как факт. В этом утверждении не было желания смотреть ещё и ещё, Хару увидел всё, что искал: идеальные черты лица, но не бросающиеся взгляду, это можно было заметить только после долгого изучения; аккуратность, граничащая с изяществом угадывалась в позе, в том, как он держал осанку и подобранному до мельчайших элементов образу. Внешность Руи не бросалась в глаза, но, когда Хару разглядел детали, не мог не признать, что ему нравилось. Не до бабочек в животе, но до желания взглянуть ещё раз. Не чтобы изучить, а чтобы запомнить. Взгляд снова поднялся к глазам, минуя едва заметную улыбку. На фоне остальных образ Руи выделялся. Вновь не кричаще, не ослепляя — только если уделить внимание, посмотреть хотя бы дольше пары секунд. Хару не находил в его глазах ничего похожего с остальными: не было желания забыться, присущего каждому присутствующему в клубе. Разгадать настоящую причину не получалось — это означало перейти ту грань, когда человек исследует, чтобы увидеть нечто большее, чем просто картинку в попытку вскрыть что-то более личное, более хрупкое. От таких взглядов ощущается грязь. — А ты выглядишь так, словно искренне наслаждаешься происходящим, — беззлобно ответил Хару. В его голосе не было ни одной эмоции, но, тем не менее, не звучал пусто. Он снова перевёл взгляд на толпу, больше не изучая Руи: всё то, что он сам позволял разглядеть, было вытащено наружу. — Но сам тоже не собираешься здесь задерживаться, не так ли? Руи тихо усмехнулся — не громко, почти незаметно, словно звук сам не до конца оформился в смех и растворился где-то на полпути между мыслью, губами и языком, который аккуратно прошелся по внутренней части нижней губы, упираясь напоследок в щеку. Музыка здесь не звучала. Она жила в пространстве, давила на грудную клетку ровными толчками баса, и он, сам того не замечая, чуть подстроился под этот ритм: едва заметное покачивание бёдер, пауза в дыхании на удар, лёгкое запоздание движений, как у человека, который выпил ровно столько, чтобы перестать быть полностью собранным, перестать просто существовать, но начать жить. Мир вокруг стал чуть мягче по краям. Свет — слишком ярким и текучим, лица — слишком близкими и одновременно далёкими, как отражения в воде, которую кто-то постоянно тревожит и будоражит. — Какой внимательный, — повторил он негромко, и в голосе действительно появилась улыбка, тёплая, чуть дерзкая, будто ему нравилось само это наблюдение, будто ему нравилось тревожить чужое пространство и впутывать в него свои сети. Он не спешил продолжать дальше. Пауза легла между ними естественно, почти комфортно, но в паузе Руи чуть наклонил голову, позволяя музыке пройти сквозь него, как через открытую систему — язык вновь прошёлся по губам, ему явно сегодня не лежится во рту спокойно — удар баса отозвался где-то в глотке, и на мгновение казалось, что он отвечает не словами, а именно этим движением внутри тела. Он снова посмотрел на Хару, но на этот раз взгляд не прятался вовсе. — Ты прав, — произнёс Руи, чуть тише, чем стоило бы в таком шуме, но каким-то образом его всё равно было слышно. — Я здесь ненадолго. Уголок губ дрогнул провокационно. — Знаешь.. Обычно в таких местах время тянется одинаково, а сегодня оно почему-то ведёт себя иначе. Он на секунду отвёл взгляд — не от Хару, а как будто следуя за очередным ударом музыки, который прошёлся по залу волной; Руи на мгновение прищурился, словно подстраиваясь под этот ритм, под это хаотичное движение пьяных тел вокруг. — А ты? — голос стал чуть мягче, но не менее уверенным. — Ты выглядишь так, будто тебя сюда занесло случайно или.. Ты просто очень хорошо умеешь притворяться? Он сделал полшага ближе — в этот раз расстояние между ними стало почти личным — достаточно, чтобы шум клуба остался где-то на краю трезвого мышления. Пальцы Руи легко коснулись подбородка Хару — осторожно, проверяюще, без давления, но с той спокойной уверенностью, которая не спрашивает разрешения дважды. Он чуть приподнял его лицо к себе, удерживая ровно на секунду дольше, чем было бы необходимо, и только тогда, не отводя взгляда, тихо добавил: — Я могу тебя украсть, стоит лишь тебе меня попросить. Биты, так раздражающе бьющие по нервам, словно шум, от которого никак не получалось избавиться, отошли на второй план. Голос Руи, к которому Хару был вынужден прислушиваться, чтобы распознать слова, стал тем главным, на что он обращал внимание. Несмотря на громкую музыку в помещении, которая заглушала всё, Руи не пытался говорить громче, как многие присутствующие. Хару это раздражало. Но, тем не менее, работало — его внимание целиком было отдано ему. На спокойном, ровном голосе с немного ядовитой интонацией приходилось концентрироваться, совершенно забывая про напиток в руках, который уже утратил свою значимость. Весь мир в последние пару минут сузился до одного человека — на их диалоге, пусть он и длился так мало. С голоса внимание перетекло на движение. На лёгкое касание к собственному лицу, что ощущалось не как наглое вторжение одного человека в личное пространство другого — как их объединение. Но всё ещё наглое. Словно их миры столкнулись, но не разрушились от удара, а, наоборот, расширили свои границы. Хару не спешно, но твёрдо обхватил запястье Руи, разглядывая бледную, нежную кожу под неоновым светом. Не пытался удержать или притянуть к себе — лишь контакт двух тел. Мимолётный, но оставляющий след. В последний раз проведя пальцем по венке, проступающей под кожей, Хару коснулся его пальцев. Возможно, виски наконец начал действовать, либо же столь близкий контакт с Руи возымел на него больший эффект, чем Хару желал бы признавать, но отпускать не хотелось. Прикосновение — ничтожное в сравнении с другими присутствующими в клубе, но почему-то кажущееся интимным сейчас — было приятным. Может быть, из-за приятной внешности. Хару найдёт этому оправдание. Он отпустил руку, исчезая из его пространства, словно ничего не было. Этих мимолётных секунд, когда дыхание замерло, ощущения чужого тепла на пальцах, присутствие другого человека так близко — уже не существовало. — И куда ты меня украдёшь? — бесцветно, ровно. Как и хотел Хару. Вопрос прозвучал бесцветно, но этого было достаточно, чтобы Руи уловил то, на что обычно у него уходило куда меньше секунды. Он не ответил сразу, просто смотрел на Хару, не отводя взгляда, а молчание само по себе стало ответом — или, по крайней мере, началом чего-то, что ещё не было оформлено и не произнесено в слова. Взгляд медленно скользнул по лицу напротив, задержался на глазах, затем спустился к острой линии скулы, где холодный неон оставлял резкие вспышки цвета, и ниже — к губам, которые в эту же секунду хотелось прокусить; выдавить из рта характерный звук, описать взглядом контур тела. Дальше взгляд на мгновение застрял на руке, на стакане, на пальцах, задержание взгляда было почти незаметным, но достаточным, чтобы в памяти снова всплыло ощущение недавнего касания запястья — ровного, уверенного, не требующего разрешения, и от странно выбивающегося из привычной логики. Он сам начал это движение первым, сам вторгся в чужое пространство так легко, будто это не имело бы последствий. Обычно этого было достаточно, чтобы получить предсказуемую реакцию. Люди всегда реагировали одинаково: отступали, закрывались, раздражались, пытались вернуть контроль над собой, над ситуацией, над дистанцией. Все эти жесты были ему знакомы, читаемы, до жути скучны в своей повторяемости, но Хару не вписывался в этот «чёткий план». Он не отступил и не сделал вид, что ничего не произошло — он просто взял его за запястье так, будто это было естественным продолжением момента, и отпустил так же спокойно, оставив после себя не жест, а ощущение, которое не удавалось разложить на привычные идеалы. Музыка вокруг продолжала давить на пространство, но уже не имела к ним отношения, потому что внимание Руи сжалось до одной точки, до одного присутствия, до одного человека, который снова и снова нарушал привычный план действий на определенный вечер. — А ты уже согласился идти со мной? — голос Руи прозвучал спокойно, но взгляд не изменился, оставаясь слишком внимательным, фиксирующим каждую мелочь. Он усмехнулся едва заметно, потому что в вопросе Хару было что-то неправильное с самого начала — не «если», не «зачем», а «куда». Сама возможность уже была принята где-то раньше, чем её успели осознать. Ощущение не было ни приятным, ни неприятным в чистом виде — оно было узнаваемым, тем самым, которое появляется, когда игра перестаёт быть игрой и начинает требовать продолжения. Позже он не смог бы точно восстановить, как именно они оказались вне клуба: только обрывки — глухой шум за спиной, холодный воздух коридора, слишком ровный свет ламп, шаги, которые теряли значение по мере того, как расстояние между ними и остальным миром увеличивалось, и затем дверь, закрывшаяся с окончательным щелчком, отрезавшим всё лишнее так резко, что тишина на секунду показалась почти физической. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, и расстояние исчезло так быстро, будто его никогда не существовало, а спина Хару встретилась с дверью с коротким, глухим звуком, который странно резко зафиксировал момент. Руи остановился на долю секунды ради одного взгляда, чтобы в последующие секунды его прервать. Он подался вперёд резко, почти так же резко, как всё, что до этого держалось в сдержанности, — поцелуй получился не аккуратным и не запланированным, а живым — слишком быстрым, слишком плотным, с тем самым ощущением, будто контроль, который он так долго сохранял, наконец перестал иметь значение. В нём не было ни сомнения, ни ожидания реакции — только движение, в котором слишком долго сдерживаемое перестало искать форму и просто стало действием, если раньше между ними всегда оставалось пространство для интерпретаций, то теперь его не было вовсе: только близость, которая больше не позволяла сделать шаг назад без последствий. За спиной дверь не давала сделать ни шага назад, но Хару и не пытался, не хотел даже пробовать. Сам следовал за чужой спиной, чуть отставая, но держа Руи в поле зрения — знал, к чему это может привести. Хару соврёт самому себе, если скажет, что не желал вкусить происходящее, что не бросал короткие, но частые взгляды на губы, которые сейчас его целовали. Он видел, как происходят знакомства, сам в этом участвовал, но это — слишком самоуверенное, ровное, спокойное до того, что чужое состояние передавалось и ему — Хару ещё не ощущал. В его пространство врывались, мягко входили, оставаясь там надолго или вовсе забирали в своё, но объединения с чужим он никогда не чувствовал. Это была его причина. Его интерес, который Хару так и не смог пока утолить. Поцелуй был резким, но лишь по ощущениям. Действие произошло быстро, слегка сбивая с мыслей, но оно было ожидаемым. Хару видел, как язык скользит между губ Руи, когда он опускал взгляд, его подрагивающие кончики пальцев, когда их руки почти случайно соприкасались при шаге. Происходящее сейчас не могло не случиться. На лице Хару иногда мелькала улыбка, которую таковой было сложно назвать, когда он видел чужую реакцию — уголки губ дёргались в попытке, но мышцы, подконтрольные разуму, не поддавались лишним эмоциям. Чужой, искренний интерес был приятен и, как бы Хару ни пытался отнекиваться, взаимен. Взгляды, которые они бросали, когда думали, что другой не видит, в итоге оказывались встречными и долгими. Никто не собирался отводить глаза первым, продолжая своеобразную игру. Не борьба, но где-то рядом — внутри оба не хотели лишаться чужого взгляда на себе, довольствуясь вниманием. Хару позволял ему вести, вытворять что хотелось, пока это нравилось и ему тоже. Чужие губы ощущались приятно, Руи действовал умело, точно зная, что нужно делать и в какой момент. При таком близком расстоянии Хару ярче ощущал запах, в котором смешался слабый парфюм, выветрившийся со временем, но сохранявший строгие нотки вместе с чем-то лёгким, непонятным и нежным и алкоголя, что впитался в стены клуба, из которого они ушли. Только на Руи это ощущалось не дёшево или надоедливо, как в помещении, а правильно, словно так и должно быть. Его руки скользнули на талию, не спрашивая разрешения, знал — можно. Так же, как Руи имел разрешение целовать его, не давая опомниться и лишая права на отступление, даже если ему вовсе и не хотелось. Тело под прикосновениями ощущалось хрупким, но не ломающимся от одного касания, скорее, вызывало потребность быть аккуратным, как с дорогим фарфором. Хару медленно, не спеша сжимал пальцы, комкая ткань на нём, но не касаясь оголённой кожи, вид на которую открывала одежда. Пока рано. Его движения контрастировали с поцелуем — быстрым, нетерпеливым. Руки двинулись выше, скользнули по плечам и остановились на шее. Кадык под пальцами дёрнулся, когда Руи тяжело сглотнул, после резкого глотка воздуха, который закончился слишком резко. Хару чувствовал пульс под рукой — быстрый до изнеможения, но такой живой. Он не давил, не пытался лишить воздуха, лишь держал чуть твёрдой хваткой, едва ощутимо ведя пальцами по шее. — Ты же знаешь, что я согласился пойти с тобой ещё до того, как ты задал вопрос? — голос был чуть хриплым, заметно ниже. Руи остановился лишь на мгновение, позволяя тишине растянуться между словами. Он всегда умел пользоваться паузами. Люди спешили заполнить их объяснениями, оправданиями, лишними эмоциями. Сам он никогда этого не делал. Не желал делать это. Не тянул за ниточки желания, а лишь путал их сильнее, связывая характерным узлом внизу чужого живота. — Ты смотришь так, будто пытаешься меня просчитать, — говорит он ровно. Голос прозвучал спокойно. Не вопрос. Факт. Категорично, но без лишней воды. Он медленно наклонил голову набок, изучая собеседника так же открыто, как если бы рассматривал редкий экспонат за стеклом, обдавая прокусанные губы собственным дыханием, обжигая. — И как успехи? Уголок губ едва двигается, но улыбкой это назвать сложно. Руи прижался ближе. Без колебаний. Без попытки скрыть намерение. Он привык занимать пространство вокруг себя так, словно оно принадлежало ему с самого начала. Руи прижался вплотную, ощущая собственным возбуждением чужое. Эта граница становится слишком тесной, слишком заметной, будто любая мелочь внутри тела начинает упираться в неё и проситься наружу. Не проверяет реакцию — он её уже видит. — Или ты уже понял, что это бесполезно? — голос тяжелый, вяжущий, чуть тише, чем раньше. Он поднял руку, поправляя выбившуюся прядь собственных волос, и на секунду прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями, но когда взгляд вновь стал внимательным и острым — в нём появилось что-то хищное. — Забавно. Очередной смешок сорвался с губ. — Обычно люди начинают нервничать гораздо раньше. Весь его вид говорил о спокойствии, но именно это спокойствие давило сильнее всего. Он не пытался доказать своё превосходство. Не нуждался в этом. Он просто вёл разговор так, будто заранее знал, чем тот закончится. — Скажи мне честно. Голос стал вязким. — Ты хоть раз собирался уйти? Прежде чем прозвучал бы ответ, Руи вновь усмехнулся, будто уже знал его — вопрос был задан исключительно ради собственного удовольствия. — Сыграем с тобой в одну игру, — тихо, и на этом предложении его дыхание на долю секунды становится чуть короче, как перед решением, которое уже принято Руи отходит от Хару не резко — просто делает шаг в сторону, будто между ними вдруг стало слишком тесно. Он резко меняет положение в пространстве, оставляя между ними ровную, холодную дистанцию. Воздух сразу становится другим — холоднее, плотнее; теперь в комнате есть граница, которую лучше не пересекать. А может и стоит её пересечь. Насильно. Он не спешит. Пальцы спокойно находят ремень, движение привычное, почти безразличное, как у человека, который просто снимает с себя лишнее напряжение, а не делает из этого жест. Ткань коротко смещается, собачка разрывает тишину своим звуком, и нет ничего показного — факт. Руи опускается в кресло медленно, у него нет причин торопиться. Он садится глубоко, полностью занимая место. Спина ложится на спинку кресла ровно, плечи расслабляются, пусть и внешне он выглядит спокойным. Пальцы на подлокотнике сначала сжимаются, потом расслабляются. Пауза. Долгая, тяжёлая, в ней ничего не происходит, но всё уже предельно ясно. Взгляд цепляется за Хару, он не отпускает его полностью — просто держит где-то на краю внимания, как факт, который сейчас не требует реакции. — Я думаю, что ты знаешь, чего я от тебя хочу. Без вопроса. Без давления в интонации — оно уже в самой ситуации. Хару смотрит долго, его взгляд обволакивает полностью, не сосредотачиваясь ни на чём конкретном. Не цепляется не потому что не за что — он рассмотрел уже все детали, но сейчас ловил глазами только эмоции. Акцентировал внимание на уголках губ, что изгибались в усмешке, на глазах, в которых он начал видеть блеск, который до этого был для него под запретом. Хару не искал намеренно — лишь смотрел на то, что ему показывали. Довольствовался этим. На миг он сжал руку в кулак, слегка впиваясь ногтями в кожу, оставляя следы. Словно проверял подконтрольно ли тело, опьянённое уже не только алкоголем, который, кажется, давно выветрился. Хару не спеша подходит ближе, ловя его взгляд, который Руи не отрывал от него с момента, как сел в кресло. Взгляд упал ниже. Ноги свободно раздвинуты, он откинулся на спинку стула, смотря на него снизу вверх — полная демонстрация расслабленности, и Хару верит ей. В нём нет напряжения — ни в теле, ни внутри. — Если бы я собирался уйти, не было смысла соглашаться изначально, не находишь? — голос на грани шёпота, словно Хару говорит не ему, а себе под нос, но знает, что его услышат — в тишине комнаты он звучит громко. Хару ещё смотрит на него несколько секунд без ожидания — ни реакции, ни ответных слов ему не нужно, чтобы чувствовать чужие мысли. Медленно он опускается на колени между его ног, не сводя взгляда. Не видит ни одобрения, ни удовольствия на его лице, словно послушание было очевидным. Возможно, это действительно так. Хару подчиняется, соглашаясь вступить в его игру. Твёрдый пол под коленями ощущается как опора — в ней нет необходимости, но устойчивость приятна. Взгляды оказываются на одном уровне, и Хару хочет опустить свой ниже, словно соблазн притягивает его, но он даже не моргает. Воздух, ставший заметно тяжелее, чувствуется в лёгких слишком очевидно, как что-то инородное. Его дыхание медленное, глубокое, словно происходящее не давит на него, заставляя пульс учащаться. Тело, как и ожидалось, остаётся под полным контролем. Хару проводит ладонями по внутренней стороне бёдер Руи, ощущая плотный материал брюк, которые он так и не спустил, видимо, оставляя это на него. Не спеша снимать с него одежду, Хару двигается дальше, останавливаясь у расстёгнутой молнии. Чёрное бельё видно, ещё одно движение — он до него дотронется, но пальцы замирают в миллиметре. — Какие правила твоей игры? Вопрос повисает между ними, растворяясь в тяжёлой тишине комнаты, и он позволяет ему остаться там. Не потому, что ищет ответ. Не потому, что раздумывает. Ему просто нравится наблюдать, как ожидание постепенно меняет людей. Как оно оседает на плечах невидимым грузом, заставляет внимательнее прислушиваться к каждому вдоху, к каждому движению, к каждому взгляду. Он смотрит на Хару долго. Так долго, что само время начинает казаться вязким. Взгляд скользит по его лицу неторопливо, без стеснения, задерживается на глазах, на напряжении в челюсти, где играют желваки; на едва заметном движении грудной клетки под тканью одежды. Руи замечает, как медленно тот дышит. Замечает неподвижность, которая выглядит почти искусственной. Выверенной. Контролируемой. Каждая мышца находится под постоянным надзором собственного сознания. От этого уголок его губ невольно приподнимается ещё выше. Люди всегда были особенно интересны именно в такие моменты, когда старались выглядеть спокойными, старались доказать это не окружающим, а самим себе. Пальцы Руи лениво скользят по подлокотнику кресла. Кончики ногтей едва слышно царапают поверхность, создавая тихий звук, который теряется в окружающей тишине. Он откидывается немного глубже, позволяя плечам расслабленно опуститься, и продолжает смотреть на Хару снизу вверх так, словно совершенно не чувствует необходимости менять положение. Ему принадлежит всё пространство комнаты. — Правила? Его голос звучит приглушенно, настолько, что Хару приходится вслушиваться. Слово остаётся на губах на несколько секунд дольше, чем необходимо. Руи слегка склоняет голову набок, будто рассматривает его под новым углом. Медленно проводит языком по внутренней стороне щеки, задумчиво наблюдая за чужой реакцией, и только после этого тихо усмехается. В этом вопросе было что-то удивительно характерное для Хару. Стремление понять структуру, найти границы — определить рамки происходящего, сделать хаос предсказуемым. Руи никогда не видел в этом смысла. — Ты ищешь их не там. Улыбка становится заметнее. Не шире. Глубже. Той улыбкой, которая появляется не на губах, а где-то во взгляде. Он не отводит глаз ни на секунду. Наоборот, рассматривает Хару ещё внимательнее, будто пытается увидеть что-то под поверхностью привычного самообладания. — Если бы у моей игры были правила, тебе не пришлось бы о них спрашивать. После этих слов Руи снова замолкает, а пауза получается даже длиннее предыдущей. Он не торопится продолжать. Не чувствует необходимости заполнять тишину словами. Ему всегда казалось, что молчание рассказывает о человеке гораздо больше, чем любые признания. Особенно сейчас, когда между ними почти ничего не происходит, но напряжение ощущается почти физически, оседая под кожей тяжёлой вибрацией. Взгляд Руи медленно опускается вниз, следуя за линией плеч, задерживаясь на руках, после чего вновь возвращается к лицу. Он замечает каждое движение. Каждое изменение выражения глаз. Каждую едва уловимую реакцию. Улыбается снова. Потому что Хару задаёт вопрос о правилах, словно они существуют, словно кто-то из них действительно собирается их соблюдать. — Но раз уж тебе так нужна определённость… Его голос становится шепотом. Мягче. Доверительнее. Он слегка наклоняется вперёд, сохраняя между ними прежнее расстояние, и несколько секунд просто смотрит на него. Так внимательно, что под этим взглядом становится невозможно забыть о собственном существовании. Невозможно не чувствовать себя объектом изучения. — Есть одно правило. На этот раз улыбка исчезает почти полностью. Остаётся лишь спокойствие. Спокойствие человека, который привык видеть больше, чем ему показывают. — Не делай ничего только потому, что думаешь, будто я этого жду. Последние слова звучат ровно, без нажима, но почему-то оказываются тяжелее всего сказанного до этого. Руи выдерживает ещё одну паузу, не отводя взгляда, а затем едва заметно склоняет голову набок. — Играй против собственных правил. Он чуть меняет положение в кресле, едва заметно подаваясь вперёд бёдрами. Движение получается ленивым, почти небрежным, но расстояние между ними вдруг начинает казаться меньше, чем секунду назад. Хару сжимает пальцы на его бёдрах сильнее, крепче, впивается в кожу под тканью одежды, которая всё ещё была на нём, несмотря на прошедшее время, за которое они, казалось, уже должны были перейти к большему. Но время не текло, нет, оно здесь останавливалось, словно весь мир замирал, оставляя жизнь в номере отеля между двумя людьми. Только здесь происходило что-то настоящее. Странное, непонятное ему, но живое и ощутимое. Никаких механических действий и продуманных движений, не считая собственного тела, контроль которого вошёл даже не в привычку — инерцию, которая впиталась глубже, чем под кожу. В самое нутро, сливаясь с чувствами, мыслями. С самим Хару. Управление каждой мышцой, эмоцией, словом — это слилось с его идентичностью, становясь частью, практически основой. Он стал неотделим от контроля тела, оказываясь единым целым, но Руи это замечал. Хару чувствовал кожей его взгляд, следящий за ним — двигающийся вслед за действиями. Не ищущий — медленно отслеживающий, словно это не доставляло никаких усилий. Раздражает. С губ слетает усмешка, хотя он не находил в ситуации ничего смешного, скорее, как нервный сброс напряжения. Пусть Хару не собирался признавать, что не разделяет расслабленности, охватившей тело Руи, но на лице появляется улыбка. Наверное, первая за всё это время. — Если бы я только знал, чего ты ждёшь, — гласные растягивались почти в пьяную речь, но разум был абсолютно трезв, — то ничего из этого не сделал бы, сладкий. Хару сидел на коленях перед тем, кто ему это приказал, противореча собственным словам, но крепко прижимал чужие бёдра к креслу, не давая шанса сдвинуться. Ни ближе, ни дальше, фиксируя его в одном положении. Тело под его руками даже не напрягалось, оставаясь таким же расслабленным, словно Руи давно готов был погрузиться в негу сна. Лишь тяжёлый взгляд, что чувствовался на коже физически, выдавал его. Пальцы, так и застывшие в одном движении от обнажённой кожи, сдвинулись с точки, проводя по линии белья. Этого было недостаточно, Хару знал, но позволял себе наслаждаться чужой нетерпеливостью. Он не торопился избавляться от брюк, которые мешали не только Руи, продолжая касаться едва заметно, словно испытывая эту вседозволенность на прочность. Ждал, когда натянутая нить лопнет, и он сорвётся. Уже чувствовал фантомную руку в своих волосах, что сжимала пряди до боли, ощущал контроль над собой во власти чужих действий, но Руи под его касаниями всё ещё сидел ровно, не пытаясь ускорить процесс. Хару провёл языком по низу живота, задевая резинку белья. Влажный след, оставшийся на теле, блестел под слабым освещением, из-за которого светлая кожа казалась ещё бледнее. Он выдохнул, опаляя её горячим дыханием. Единственная реакция — мурашки по коже. Ни сбитого дыхания, ни дрогнувших пальцев на подлокотнике. Ничего. Не в его правилах желать увидеть больше, чем ему дают — все правила игры соблюдены. В следующую секунду Хару оставляет след от слюны уже на белье, на очевидной выпуклости. Он широко лижет, но понимает, что этого недостаточно — лёгкая стимуляция, которая едва ощущалась, но сам процесс пускал дрожь по телу. Губы Хару в очередной раз изгибаются в усмешке, когда он понимает, что дрожь которую вызывают действия, касается его тела. Только его. Грудь Руи равномерно вздымается — дыхание остаётся тем же, никак не реагируя на Хару. Лишь для него воздух стал тяжёлым и густым, почти оседающим на коже. Хару сминает пальцами мягкую кожу, недоступную ему из-за брюк. Уже не пытается воздействовать на Руи — движения необдуманные, совершаемые только для себя. Он снова касается губами, оставляя поцелуи по всей длине. В его движениях нет нежности, которую Хару никогда не умел проявлять, лишь неторопливость и желание накалить обоих до предела. Даже если он у них совершенно разный. Раздражение не приходит внезапно. Оно никогда не обрушивается на голову Руи одним характерным ударом. Оно копится медленно, незаметно, прячется между взглядами и вздохами, оседает под кожей после каждого недосказанного слова, после каждого движения, которое заканчивается ничем и начинается из его подачки. Руи чувствовал его уже давно. Возможно, с самого начала, просто раньше ему хватало терпения делать вид, что всё в порядке. Было достаточно той выдержки, чтобы наблюдать, как Хару снова и снова отступает за собственные стены, превращая любое взаимодействие в бесконечную игру, правила которой были известны только ему одному, но сейчас терпение заканчивалось. Медленно, болезненно, оставляя после себя только тяжёлую усталость и неприятное чувство пустоты. Ему надоело ждать, следить за каждым изменением чужого лица, надеясь увидеть там хоть что-то настоящее; наблюдать за человеком, который так отчаянно цеплялся за контроль, будто без него перестанет существовать. Руи видел это слишком хорошо. Видел, что Хару контролирует слова ещё до того, как произносит их вслух. Видел, как он сдерживает эмоции раньше, чем позволяет себе их почувствовать. Видел, как тот постоянно держит дистанцию, даже находясь совсем рядом, между разведенных ног и языка у низа живота возле кромки белья. Больше всего раздражало — Хару, кажется, искренне считал это забавным. Руи хотелось встряхнуть его. Хотелось наконец заставить посмотреть на себя по-настоящему. Не как на очередную задачу, которую необходимо решить. Именно на него. С испугом. С читаемым страхом в глазах. С поджатыми губами и закатанными, от возбуждения, глазами. Всё происходящее сейчас ощущалось до смешного односторонним. Хару мог сколько угодно убеждать себя, что контролирует ситуацию, но Руи видел правду слишком отчётливо. Всё внимание было сосредоточено на самом Хару — на его реакциях, мыслях, внутренних конфликтах. Даже сейчас. Даже находясь рядом, он каким-то образом продолжал оставаться наедине с собой. От этого внутри поднималось почти детское, иррациональное желание потребовать большего. Эгоистично. Жадно. Унизительно, но Руи устал быть терпеливым. Пальцы медленно поднялись к его затылку. Волосы оказались мягче, чем он ожидал. Руи запустил в них руку без спешки, позволяя себе задержаться в этом движении чуть дольше необходимого. Не потому, что хотел власти; не потому, что хотел показать превосходство. Просто ему надоело оставаться наблюдателем. Надоело ждать, пока Хару наконец решит обратить внимание на человека перед собой. Он слегка сжал пальцы, вынуждая поднять взгляд. Только тогда почувствовал короткое удовлетворение. Наконец-то. Хотя бы сейчас. Хотя бы на несколько секунд. Всё внимание оказалось направлено на него. Руи встретил этот взгляд спокойно, не отводя глаз и не пытаясь смягчить выражение лица, напротив, впервые за долгое время он позволил собственному раздражению остаться на поверхности. Не прятал его за улыбками, не скрывал за привычной невозмутимостью, не делал вид, будто его всё устраивает. Потому что не устраивало. Совсем. — Ты хоть понимаешь, насколько утомительным можешь быть? Голос прозвучал жестко, но от этого слова не стали слышнее. Руи чувствовал, как напряжение внутри постепенно выходит наружу вместе с каждым звуком. Не взрывом, не скандалом — хуже. Холодной, честной усталостью человека, который слишком долго молчал. Он медленно выдохнул и продолжил смотреть на Хару так, словно хотел добраться взглядом куда-то глубже привычных защитных механизмов и масок. Туда, где заканчивается контроль и начинается сам человек. Туда, куда Хару не пускал почти никого. Потому что сегодня Руи не хотел понимать его. Не хотел подстраиваться. Не хотел снова становиться тем, кто терпеливо ждёт. Сегодня ему хотелось оказаться на первом месте. Хотя бы один раз. Хотелось, чтобы Хару перестал бороться с самим собой и наконец заметил, сколько времени Руи уже стоит рядом, ожидая, пока тот обернётся. Если для этого придётся стать эгоистом — значит, так тому и быть. — Начинай уже работать ртом, лисёнок. Я устал ждать тебя. Хватка в волосах не ощущалась как нечто чужое, от чего можно было бы желать избавиться поскорее. Пальцы на затылке сжимали не слишком сильно, не доводили до боли, но и слабыми не были — отстраниться не получится. Идеально. Хару не признает этого, но ему не хотелось, чтобы Руи отпускал. Он представлял, как тот может прижать его к себе, если действительно так устал ждать, но не делает этого. К сожалению. Слова об усталости противоречат касаниям — Руи берёт его под контроль, но не заставляет. Хару первым отводит взгляд. Пальцы забираются под резинку белья, задевая кожу самыми кончиками пальцев и через секунду дотрагиваются до главного. Он вытаскивает член медленно, словно дразня, но на самом деле боится действовать быстрее, как будто от резких движений они оба могут рассыпаться. Хару проводит дорожку из поцелуев от основания до самой головки и замирает. — Ты слишком нетерпеливый для того, кто предложил поиграть, — на выдохе кожу опаляет горячий воздух. Хару широко проводит языком, чувствуя, как горьковатый привкус оседает на самом кончике, но почти сразу смешивается с солоноватостью кожи, запахом геля для душа. После паузы лижет ещё раз и ещё, чувствуя, как напрягаются мышцы живота под его рукой. По телу проходит едва ощутимая дрожь, но Хару видит её. Как слегка сбивается дыхание Руи, как вздрагивают его бёдра, как пальцы сжимают край подлокотника — совсем беззвучно. Не давая привыкнуть к одному, Хару вбирает в рот половину, начиная очерчивать венки языком, рисуя своеобразные узоры по всей длине. Он слегка сжимает пальцами бедро, будто сдерживая себя от более быстрых движений, из-за которых всё закончится слишком быстро. Снова отстраняется, проводя кончиком языка по влажной головке. Ниточка слюны тянется от его губ, обрываясь, когда Хару поднимает голову. Резкий вдох — воздух, так необходимый ему сейчас, поступил в лёгкие быстро, почти отчаянно. Не дав сбитому дыханию прийти в норму, Хару снова опустился вниз, пока головка члена не упёрлась в заднюю стенку горла, заставляя вздрогнуть. По телу прошёлся разряд тока, крупный, резкий, но привычный. Он замер на секунду, подавляя рвотный рефлекс. Сверху слышалось чужое дыхание, почти на грани стонов, но ещё не они. Хару двигался медленно, но ритмично, не давая времени на передышку ни себе, ни Руи. Язык скользил по головке, очерчивал уздечку каждый раз, когда Хару двигался, не позволяя остаться без внимания, раз Руи был так нетерпелив. Пальцы в волосах оставались спокойными лишь на первый взгляд. На самом деле Руи давно перестал замечать, насколько сильно их сжимает. Каждый раз, когда Хару делал что-то неожиданное, когда поднимал на него взгляд, вылизывая головку, или, наоборот, отводил его первым, опускаясь впритык, чтобы эта самая головка упёрлась в глотку, — хватка становилась чуть крепче, почти незаметно для Руи, но слишком заметно для самого Хару. Какая-то часть сознания постоянно напоминала: не исчезай. Останься здесь. Рядом. Он ненавидел то, как легко Хару смог повлиять на него. Достаточно было одного движения головой, одного прикосновения языком, одной короткой паузы для прикосновения рукой, — дыхание начинало сбиваться. Не сильно, не настолько, чтобы потерять самообладание окончательно, но достаточно, чтобы чувствовать раздражение на самого себя. Руи привык контролировать даже собственный пульс, привык замечать малейшие изменения в своём состоянии, и именно поэтому каждая подобная реакция ощущалась почти унизительной. Хару ничего не делал специально. Просто существовал рядом, а этого уже оказалось достаточно. Когда взгляд невольно задерживался на нём дольше положенного, Руи ощущал, как под кожей медленно нарастает напряжение. Оно существовало в мелочах: в слишком глубоком вдохе, в едва заметном движении челюсти, когда играли желваки, в том, как пальцы начинали медленно скользить по затылку Хару, будто пытаясь убедиться, что он действительно делает то, что хотелось Руи. Ему слышалось собственное сердце слишком отчётливо. Размеренные удары становились тяжелее, глуше, отдавались где-то под рёбрами неприятным ощущением потери контроля. Больше всего раздражало другое. То, насколько внимательно он следил за каждым изменением в Хару. Руи замечал всё. Замечал малейшую дрожь в руках, смену выражения лица, короткие заминки между движением головы. Замечал и немедленно реагировал на них, даже если внешне оставался неподвижным. Его рука могла сильнее лечь на затылок, надавить, сжать волосы в кулак; дыхание — стать глубже, взгляд — потемнеть всего на долю секунды. Со стороны такие детали легко было пропустить, но внутри они отзывались почти болезненно, потому что каждая из них напоминала об одном и том же: Хару занимал в его мыслях слишком много места. Чем дольше это продолжалось, тем сложнее становилось притворяться, что всё находится под контролем. Руи всё ещё выглядел спокойным. Всё ещё держал ровным голос и сохранял привычную выдержку, но под этой внешней невозмутимостью постепенно накапливалось нечто гораздо более опасное — жадное, эгоистичное желание удержать рядом человека, который давно перестал быть просто частью его личного времени и незаметно превратился в центр бытия. Пальцы в волосах Хару сжались чуть сильнее, и Руи медленно заставил его поднять голову. Не грубо, не резко — наоборот, словно был абсолютно уверен, что может позволить себе такую вольность. В жесте не было настоящей необходимости. Ему просто захотелось. Захотелось снова увидеть его лицо, заставить встретиться взглядом, убедиться, что всё внимание по-прежнему принадлежит ему. Несколько секунд он молчал, внимательно рассматривая Хару из-под полуопущенных ресниц. Его взгляд неторопливо скользнул по чертам лица: задержался на ярких глазах, на пухлых губах, на растрёпанных прядях волос, что непослушной шевелюрой падали ему на глаза. От зрелища внутри поднялось знакомое, почти раздражающее чувство удовлетворения. Такое же жадное, как и всё, что было связано с Хару. Уголки губ медленно дрогнули. Улыбка получилась сладкой до приторности. Опасной — своей мягкостью. Со стороны можно было подумать, что Руи выглядит расслабленным, что он доволен происходящим и совершенно спокоен, но Хару, вероятно, уже давно научился замечать разницу между настоящим спокойствием и тем состоянием, когда Руи лишь изображал его. Потому что под этой улыбкой скрывалось нечто гораздо менее безобидное. Собственничество. Жадность. Желание удерживать рядом чуть дольше, чем следовало бы. Не разрывая зрительного контакта, Руи медленно откинулся на спинку кресла. Он устроился удобнее, закинув голову на подголовник и продолжая наблюдать за Хару так внимательно, словно пытался запомнить каждую мелочь. Его раздражала собственная зависимость от подобных моментов. Раздражало то, насколько внимательно он следит за человеком напротив. Раздражало то, что этого всё равно недостаточно. Руи давно заметил за собой эту неприятную особенность. Стоило получить желаемое, как почти сразу возникало желание получить ещё. Взгляд. Внимания. Это чувство напоминало бездонную яму, которую невозможно заполнить до конца, но чем сильнее Хару вплетался в его жизнь, тем глубже становилась эта пустота. Он медленно провёл большим пальцем по его затылку, едва заметно перебирая пряди между пальцами. Простое движение неожиданно принесло почти нелепое удовлетворение. Руи нравилось чувствовать реальность чужого присутствия. Эта мысль была настолько эгоистичной, что он бы никогда не произнёс её вслух, но отрицать её уже не мог. Улыбка выходила такой довольной, почти самодовольной. — Ты ведь хочешь узнать, что будет дальше? — он обвёл взглядом Хару, сидящего перед ним, и то странное, ненормальное чувство, которое Руи уже давно перестал пытаться назвать обычной привязанностью, провело острыми когтями по глотке. — Подготовь себя. Я хочу это увидеть. Хару понимал, как выглядит со стороны. Послушным. Рука в его волосах не давила, не притягивала ближе, она просто была, но, тем не менее, Хару не смел двигаться, словно скованный лишь чужими пальцами. Он чувствовал в них намёки на контроль. Пока только его крупицы. Не потому, что он был блёклым, нет, из-за того, что ещё не проявился в полной мере. Как если бы Руи сдерживал свои более яркие желания, показывая Хару только тень от них. Ложь с обеих сторон. Хватка в волосах, тон, с которым Руи разговаривал, положение Хару — это ставит его в подчинённое положение. В нём нет напряжения, дискомфорта. Почти привычно. Состояние, когда его контролировали, не было для него обычным. Пока что. Но желания забрать этот контроль, как минимум над собственным телом, которым сейчас управлял вовсе не он, не возникало. Это положение было удобным. До тех пор, пока оно устраивало Хару. — Если бы ты сказал: «Я полюбуюсь», меня бы вырвало, — шепчет Хару, касаясь губами мочки уха. Он поднимается, в последний раз сжимая бедро Руи пальцами, оставляя на коже едва заметный бледный след, который тут же проходит. Медленно проходит к кровати, которая располагалась в самом центре номера. Правее — окна в пол, открывающие вид на ночной город, но он знал, что сегодня они будут интересовать в последнюю очередь. Ни Хару, ни Руи не посмотрят стёкла, за которыми скрывалось тёмное небо, пусть подобная мысль и звучит высокомерной. Хару останавливается в шаге от кровати, не спеша выполнять.. не просьбу, нет. Ему не оставили шанса отказаться, чтобы действие имело право называться так. Не оборачиваясь, Хару чувствует взгляд на своей спине. Словно опьянённый, он скользит его силуэту, метаясь по телу, то на одну точку, то на другую, каждый раз находя в его теле что-то более интересное. От ощущения чужих глаз кожа вспыхивает — внимание ощущается физически, слишком ярко. В тумбочке ожидаемо находятся упаковка презервативов и бутылёк смазки рядом с прочим хламом, что так типичен для подобных отелей. Пальцы оглаживают прозрачный пластик, словно это действие совершено как ритуал, приносящий успокоение, которое было слишком необходимо в этот момент. Хару наконец походит к кровати в плотную. Матрас прогибается под его коленями — белоснежная простынь приятно шуршит. Он не сдержается и оборачивается через плечо, замечая, что внимание чужих глаз полностью принадлежит ему. Их взгяды не пересекаются, Руи не замечает его. Или делает вид. Руки, не медля ни секунды, стаскивают брюки карго вниз вместе с бельём. Собственная нагота нисколько не смущает, как и факт непрерывного взгляда Руи на его тело. Он чувствует, как глаза Руи скользят по бёдрам, вниз, снова возвращаются к бёдрам. Ни бьющихся мыслей в голове, что за ним наблюдают, ни ускоряющегося пульса, ни даже сбитого дыхания — Хару словно был один в номере. Но взгляд на теле ощущался слишком ярко для одиночества. На пальцы капает холодная жидкость, которую он растирает между подушечками, согревая собственным теплом. Лёгкий прогиб в пояснице — пальцы скользят между ягодицами, проводят по коже совсем невесомо. Хару не видит, но чувствует: взгляд со стороны становится острее, более ощутимым и сконцентрировался в одной точке. Слишком ярко, но ещё не навязчиво. Хару вводит палец внутрь, сразу толкаясь до костяшек, вынужденный замереть, пытаясь привыкнуть к собственным прикосновениям. Дыхание на мгновение прерывается, чтобы в следующую секунду стать более частым, загнанным. Стоя на коленях перед Руи, уделяя всё внимание его телу и вслушиваясь в его реакцию, Хару совершенно позабыл о том, насколько самого возбуждало происходящее между ними. Не столько член во рту, сколько рука в собственных волосах или шёпот, произнесённый так тихо, что приходилось напрягать слух. — Ты хочешь только «увидеть»? — голос неровный, но Хару не обращает на это внимание. — Мог бы любое порно включить, ты слишком заморачиваешься. Руи придерживает паузу чуть дольше необходимого. Слова Хару повисают между ними и медленно растворяются в тишине номера, но сам Руи продолжает смотреть так, будто вовсе их не услышал. На самом деле услышал каждое: насмешку, провокацию, ту лёгкость, с которой Хару бросает подобные фразы, совершенно не задумываясь о последствиях. Проблема заключалась в том, что последствия он прекрасно понимал. Возможно, даже лучше самого Руи. Возможно, он специально провоцировал. Взгляд зацепился за него окончательно, и уже не пытался отпустить. Раньше Руи казалось, что наблюдать намного проще, чем действовать. Безопаснее? Достаточно сохранить дистанцию, позволить себе оставаться в стороне и внимательно следить за чужими реакциями. Он всегда любил наблюдать. Любил замечать то, что другие предпочитали скрывать. Любил видеть чуть больше, чем ему показывали, а если не показывали — требовать. Получалось у него это достойно, но сейчас — наблюдение превращалось в пытку. Хару был слишком живым, настоящим, близким. Руи замечает каждую мелочь, и именно это становится его главной ошибкой. Он замечает, как меняется выражение лица Хару, когда он раздвигает ягодицы; как свет ложится на его фигуру, стоит в пояснице прогнуться чуть больше необходимого; как тот двигает пальцами, в надежде получить ещё больше возможного; как дышит, как время от времени будто чувствует на себе взгляд и всё равно ничего не делает, чтобы спрятаться от него. Наоборот. Руи начинает казаться, что Хару нарочно позволяет себя рассматривать — от этой мысли становится почти смешно. Почти. Уголок губ дёргается в слабой улыбке, которая быстро исчезает. Руи медленно проводит ладонью по подбородку, не сводя глаз с Хару. Он уже давно перестал притворяться перед самим собой, перестал делать вид, что ему безразлично. Стоит ли убеждать себя, что способен спокойно сидеть на месте и смотреть со стороны? Нет. Он хотел большего присутствия. Большего участия. Хотел сократить это расстояние, которое вдруг начало раздражать одним фактом своего существования. — Ты слишком уверен в себе, — произносит он наконец. Голос звучит утробно, но в нём появляется что-то новое. Не скрытое за привычной сдержанностью, не замаскированное иронией. Руи больше не пытается прятаться за спокойствием. Наоборот, впервые за весь вечер позволяет себе говорить именно так, как чувствует. Он медленно поднимается с кресла и несколько секунд просто стоит, рассматривая Хару. Теперь уже открыто: без попыток скрыть интерес, без желания выглядеть равнодушным. Ему вдруг становится безразлично, насколько очевидным выглядит его внимание. Возможно, оно было очевидным с самого начала? Какая уже разница. Несколько шагов по комнате кажутся удивительно короткими. Руи подходит к кровати и останавливается рядом, позволяя взгляду свободно скользить по лицу Хару. Вблизи тот выглядит ещё опаснее для его самообладания. Руи понимает это сразу. Понимает, когда окончательно перестаёт сопротивляться. Одним коленом он опирается о край кровати и наклоняется ближе. Ладонь поднимается к волосам Хару почти лениво, но пальцы сразу находят пряди и жестко вплетаются в них. Он не был с ним аккуратен больше. Жест был не для того, чтобы удержать, как и не для того, чтобы заставить его получить удовольствие, а просто потому, что ему хотелось прикоснуться. Его взгляд остаётся прикованным к чужому лицу, словно именно там находится всё самое важное. — Смотри на меня. Фраза звучит тихо, как желание, которое больше нет смысла скрывать. Руи слегка улыбается, замечая реакцию, и впервые за долгое время выглядит удивительно свободным, будто вместе с дистанцией исчезла и необходимость постоянно контролировать себя. Он больше не пытается казаться равнодушным, больше нет желания выглядеть холодным. Наоборот. Теперь он находится именно там, где хотел находиться с самого начала, и осознание этого приносит почти физическое облегчение. — Вот так лучше, — произносит он мягче. Пальцы всё ещё перебирают чужие волосы, взгляд не отрывается от лица Хару, а улыбка становится чуть заметнее. Не насмешливая. Не хищная. — Намного лучше. Руи наклоняется ниже, и его рука в волосах становится твёрже. Одного движения оказывается достаточно, чтобы направить Хару ближе к смятым простыням. Белая ткань тихо шуршит под чужим весом, а между ними остаётся так мало пространства, что становится трудно понять, где заканчивается личное пространство одного человека и начинается пространство другого. Свободная ладонь ложится рядом с плечом Хару. Руи чувствует, как под его рукой напрягается ткань простыни, чувствует тепло, чувствует само присутствие другого человека настолько отчётливо, что отвести взгляд уже невозможно. Он медленно выдыхает. Впервые за весь вечер позволяя себе не прятать собственническое желание удержать этот момент чуть дольше. Удержать Хару ближе к себе. — Всё-таки не умеешь останавливаться вовремя, — произносит он тихо. — И ты прекрасно знаешь, что делаешь со мной. Ладонь продолжала удерживать волосы Хару, и прикосновение неожиданно начинало казаться естественным. Настолько естественным, будто его рука всегда должна была находиться именно там. Пальцы медленно перебирали тёмные пряди, иногда слегка сжимая их, иногда ослабляя хватку. Чем дольше Руи оставался рядом, тем спокойнее становился внешне, хотя внутри всё происходило с точностью до наоборот. Ему нравилось видеть реакцию Хару. Нравилось понимать, что тот чувствует его присутствие так же отчётливо, как он сам чувствует присутствие Хару. Нравилось осознавать, что между ними почти не осталось пространства для притворства. Руи медленно провёл той свободной ладонью по его ягодицам, ощущая через прикосновение движение мышц, тепло тела и сам факт этой близости. Жест получился почти задумчивым, словно он вовсе не стремился чего-то добиться, а просто позволял себе наконец перестать держать дистанцию, которую сам же так долго сохранял. Ладонь Руи столь же уверенно накрыла ладонь Хару, которая ещё мгновение назад двигалась в одиночестве. Пальцы с особой аккуратностью проникли в чужое нутро. — Думаю, мне стоит помочь тебе, пока ты не начал просить большего. Верно, Хару? В его голосе не было насмешки — только спокойная уверенность человека, который и без ответа знает, каким он будет. Пальцы переплелись с чужими движениями, подхватывая их и задавая более чёткий, требовательный ритм. Руи не отводил взгляда от Хару ни на секунду, внимательно следя за каждой переменой в выражении лица, за каждым вдохом и каждым невольным движением желваков на скулах. Рука, до этого лениво перебиравшая тёмные пряди, сжалась заметно сильнее. Пальцы скользнули к затылку и потянули вверх, вынуждая Хару оторвать голову от смятых простыней. Матрас тихо зашуршал под изменившимся положением тела, а Руи, удерживая его в этой позе, лишь слегка наклонился ближе. — Вот так, — негромко произнёс он. Взгляд Руи оставался тяжёлым и сосредоточенным, а в каждом его движении чувствовалась та самая уверенность, которую он больше не пытался скрывать. — Хороший мальчик. Хару прикрывает глаза от ощущения пальцев в своих волосах. Они путались в них, слегка оттягивали, заставляя почувствовать лёгкую боль. Тут же прикосновениях становились более мягкими, почти нежными. Ощущения менялись быстро, не давая привыкнуть к чему-то одному конкретному. Словно Руи сам не знал, что испытывает в данный момент. Чувства путались не только у Хару. Он видел в чужих глазах нескрываемый интерес, который искрился на дне зрачков, в самой глубине его глаз. Хару не знал, был ли этот интерес раньше, но заметил он его только сейчас. Скорее, Руи перестал его прятать совсем недавно, поэтому он стал таким заметным для Хару. Чувство, испытываемое в груди, не было близко к ощущению, что ему открыли часть себя — хрупкую, видимую не для всех, — но где-то рядом. Слишком рядом. — Ты просил меня играть против собственных правил, — шепчет. — Не в моём стиле останавливаться, когда кто-то на грани. Не важно — оргазма или злости. Расстояние снова сократилось между ними — ещё чуть-чуть и Хару мог коснуться лбом его щеки, но не делал этого. Лишь наблюдал. В нос снова ударил аромат остаточного шлейфа парфюма. Сейчас, когда все чувства были обострены и ощущались слишком ярко, он чувствовал запах Руи, забирающий всё его внимание. При каждом вдохе он будто оседал на коже, иначе Хару не мог объяснить мурашки, покрывающие руки. Он закинул ноги на его бёдра, притягивая ближе, даже если казалось, что уже некуда. Между ними совершенно не осталось расстояния — те ничтожные миллиметры тоже пропали. Хару чувствовал, как чужое тело прижалось к нему. Это уже было не просто прикосновение, а давление. На чувствительную кожу, реагирующую на каждое действие, на напряжённые мышцы, которые отзывались сладкой, ноющей негой. Пальцы от резкого движения вошли глубже, вырывая из горла Хару громкий выдох. Не стон, но почти. Его собственные тоже двинулись, задевая Руи, который не отрывал взгляда от его лица. Хару ощущал, как каждую эмоцию, мелькающую в его глазах считывают, запоминают, оставляя в памяти. Всё было окружено его вниманием, ничего не оставалось незамеченным — вздохи наслаждения, слишком резкий глоток воздуха, когда пальцы задевали нужную точку, уголок губ, дёргающийся в ухмылке. Руи следил за каждой реакцией, и Хару прекратил контролировать их, позволяя видеть каждую. Он коснулся его щеки свободной рукой, заставляя наклониться ниже. Не поцелуй — он лишь зацепил зубами его нижнюю губу, чуть оттягивая. Его тяжёлое дыхание опаляло чужую кожу, лёгкий укус оставил след — всё эмоции были показаны. Казалось, скрывать большое нечего. — Ты хоть сам рассчитывал дальнейший исход своей игры? — прошептал в губы. — Или с самого начала пустил всё на самотёк? Хару знал ответ, но не задать его — не потешить собственное эго — не мог. Он раздвигает пальцы на манер ножниц, старается дышать ровно, но предательский стон всё-таки срывается с губ. Хару чувствует, как Руи тоже движется глубже. Их ритмы разные — Хару двигается медленнее, иногда вовсе замирает, когда Руи надавливает на комок нервов, или двигается невпопад. Собственное спокойствие медленно рассыпается где-то под рёбрами. Не резко, не одним ударом — постепенно, почти незаметно. С каждым новым взглядом, который Хару на него бросал. С каждым вдохом, который он слышал слишком отчётливо. С каждым движением тела, заставляющим пространство между ними казаться ещё меньше, чем оно было на самом деле. Его ладонь скользнула с волос на затылок. Большой палец медленно провёл вдоль линии шеи, задержался под ухом. Кожа там оказалась неожиданно горячей. Руи почувствовал это раньше, чем успел подумать о самом прикосновении. Ощутил, как под пальцами дрогнула мышца, как пульс застучал о палец быстрее, как чужое тело отреагировало на него быстрее, чем сам Хару успел это скрыть. От этого низ живота болезненно сжался. Он наклонился немного ближе, не сводя взгляда с его лица, именно так, как требовал того Хару. Настолько близко, что видел каждое изменение выражения. Малейшее движение, трепет длинных ресниц. То, как напрягалась челюсть, как желваки не могли найти себе место. Как губы на мгновение приоткрывались, когда очередная эмоция оказывалась сильнее контроля, когда юркий язык скользил и прятался. Руи медленно вынул пальцы, провёл ладонью вдоль его бедра, чувствуя под подушечками пальцев напряжённые мышцы. Проверял, насколько сильно Хару пытается держать себя в руках, словно искал подтверждение тому, что происходящее действует не только на него одного. Его собственное дыхание давно перестало быть ровным. Он замечал это по тому, как грудная клетка поднималась чуть глубже обычного, как воздух задерживался в лёгких на лишнюю секунду перед выдохом. Запах Хару смешивался с остатками собственного парфюма, оседал в сознании навязчиво и плотно, не позволяя сосредоточиться ни на чём другом. Ему пришлось слегка запрокинуть голову назад, будто так можно было избавиться от ощущения, которое медленно накапливалось внутри и расползалось по всему телу. Он сглотнул. По позвоночнику пробежала короткая дрожь. Руи замер лишь на мгновение. Голова опустилась. Его взгляд медленно скользнул вниз, цепляясь за детали, которые раньше терялись среди слов, взглядов и бесконечных попыток удержать ситуацию под контролем. Осталось только сбившееся дыхание, жар под кожей и ощущение чужого тела настолько близко, что оно вытесняло любые мысли. Взгляд задержался на сцеплении пальцев в теле Хару, на смятых складках ткани под бёдрами, на следах их беспокойных движений. В груди неприятно потянуло. Каждый вдох ощущался почти физически. Воздух стал тяжёлым. Он оседал в лёгких, заставляя грудную клетку подниматься глубже обычного. Сердце билось где-то под рёбрами слишком ощутимо, отдаваясь напряжением в плечах, в руках, в кончиках пальцев. Руи медленно выдохнул, но облегчения это не принесло. Наоборот. Тепло продолжало накапливаться внутри, расползаясь по телу вязкими волнами. Терпение лопнуло, как натянутая тетива. — Теперь играем по-взрослому? — голос прозвучал тихо, но в этой тихости было больше опасности, чем в любой усмешке. Он провёл ладонями вдоль его бёдер, крепче удерживая, меняя положение так, чтобы в одночасье и Хару было удобно, и проникновение было быстрым и точным. Движения были уверенными, неторопливыми, но под этой внешней плавностью чувствовалось напряжение. Оно пряталось в том, как сжимались пальцы на ягодицах. В том, как тяжело поднималась грудь при каждом вдохе. В том, как взгляд Руи снова и снова возвращался взглядом к его лицу. Расстояние между ними исчезло окончательно. Руи наклонился ниже, чувствуя тепло чужой кожи ещё до того, как прикоснулся к ней. Его ладонь скользнула по боку Хару, остановилась на талии, будто проверяя, что тот действительно находится здесь, рядом, а не является очередной навязчивой мыслью, которую невозможно вытолкнуть из головы. — Ты кажешься таким нереальным. — Горячий выдох коснулся чужой шеи. Плечи болезненно напряглись. Сердце ударило сильнее. В этот момент в нём не осталось ничего от человека, который ещё недавно собирался сохранять дистанцию. Всё тело уже сделало выбор раньше него самого. В тишине, где любое движение звучало слишком отчётливо. Поэтому и движение, когда бёдра столкнулись друг с другом — звучало оглушающе чётко. Руи на секунду прикрыл глаза, словно пытаясь удержать себя в рамках привычного контроля, но тело уже не слушалось до конца. Дыхание стало глубже, тяжелее, и он выдохнул резко, почти с раздражением, которое не имело чёткого адресата. То, как сжался в один момент Хару вокруг возбуждения, как его тело изогнулось в руках Руи дугой — превосходная картина из древнейшего музея собственных картин памяти. — Смотри только на меня меня, — произнёс он тихо, и голос прозвучал ниже обычного, с хриплой, сдержанной нотой. Он слегка наклонил Хару за подбородок, удерживая взгляд, не позволяя ему уйти в сторону ни на секунду. Пальцы на его коже были тёплыми, уверенными, в прикосновении уже не было прежней точности — только напряжение, которое постепенно вытесняло привычную аккуратность. — Не отворачивайся, а наблюдай, — добавил Руи после короткой паузы. Его ладонь снова скользнула вдоль линии талии, фиксируя положение, проверяя реальность происходящего через прикосновение. Бёдра задали ритм. Они двигались не медленно, а ритмично, каждый такой импульс отзывался в нём самом короткой, глухой волной напряжения, от которой сбивалось дыхание. Руи наклонился ближе, почти касаясь губами кожи у его основания, и выдохнул туда, где звук становился теплее, плотнее. — Ты всегда так быстро сдаёшься, когда перестаёшь думать? Взгляд снова вернулся к Хару, и в нём уже не осталось ничего спокойного — только сосредоточенное, тяжёлое внимание, которое становилось всё труднее контролировать с каждым движением. — Тогда сдавайся до конца. Хару наблюдал, как и сказал Руи — беспрекословно выполнял приказ, сказанный полушёпотом, совершенно не нуждающийся в том, чтобы говорить громко. Словно Руи знал, что Хару вслушивается в каждое его слово, в каждый вдох. Наблюдал, как он резко втягивает воздух, когда совершает очередной толчок, кажется, глубже предыдущих. Как сам не отрывал взгляд, пытаясь найти те эмоции, на которые рассчитывал, когда водил руками по его телу. Как сжимал челюсти, когда всё внимание переключалось на физическое удовольствие, на напряжение в теле, но упрямо сосредотачивал всё внимание на лице Хару. Он наблюдал, запоминая каждое изменение в нём. — Я сдался, когда переступил порог номера, и ты это знаешь, — его голос был неровным, срывающимся в те моменты, когда Руи совершал движения бёдрами. Хару имел ввиду не тот момент, когда Руи прижал его к двери, не оставляя шанса уйти за пределы комнаты. Он не держал над собой контроль, когда шёл за Руи, совершенно не обращая внимания на стены заведения, на администратора, который бросил им пару фраз. Он наблюдал лишь за спиной, которая была перед ним. Наблюдал за уверенным шагом, за пальцами, которые перебирали ключи от номера отеля. Держал дистанцию в несколько метров, но взгляд цеплялся только за него. И если тогда Хару пытался строить новые правила игры, которых изначально вовсе не существовало, то сейчас давно забыл про контроль. С его губ слетают тихие стоны — редкие, но отчётливые в тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Рука на затылке не позволила бы Хару отвернуться, если бы он попытался. Хару продолжал смотреть, наблюдая, как Руи громко выдыхал, когда их бёдра сталкивались в очередной раз. — Так мило, что ты полагаешь, будто я не вижу твоих чувств, — голос Хару дрожит от переполняемых ощущений. Он скрещивает ноги на его пояснице, притягивая ближе, но не мешая ритму, который Хару задал с самого начала. Рука в его волосах чуть сжимается, вызывая лёгкую улыбку на губах. Почти уткнувшись носом в чужую шею, Хару ощущает запах, заполняющие его лёгкие и, кажется, впитывающийся в кожу. Слегка резкий парфюм, который сейчас чувствуется особенно ярко, когда он может дотронуться до кожи Руи. Это ощущается приятно. Привычно. Хару почти уверен, что запах запомнится, останется в памяти, возможно, только на уровне чувств, и он не сможет дать ему точное определение, но отличит от многих. Тихие стуки бёдер друг о друга различимы на слух только потому, что Хару знает причину звука. Это знание, почти интимная информация — вовсе не из-за процесса — ощущается как что-то слишком личное. То, что осознают только двое. То, что услышали и запомнили только они. Хару чувствует, как горячее дыхание срывается с губ Руи, опаляя кожу жаром, как пальцы оттягивают пряди, скорее, неосознанно, чем специально. Он понимает, что тот на грани, когда дыхание становится чаще, громче. Притягивая его ближе, чем это казалось возможным, Хару проводит рукой по собственному возбуждению, всё ближе подходя к обрыву, с которого оба жаждали сорваться. Пары движений хватает, чтобы его тело затрясло, а ноги на каком-то инстинктивном, автоматическом уровне прижали Руи к себе. Хару чувствовал, как его тело тоже дрожит, замирая перед этим на доли секунды. Ощущения были затуманены своим удовольствием, сковывающим каждый миллиметр, пока дыхание — загнанное, учащенное — приходило в норму. Их физическая близость начинала ощущаться липко, почти навязчиво, но Хару не отстранялся, не пытался отодвинуться. Потому что сил не было, тело охватила слабсоть — как минимум. — Неплохой раунд для игры.​