Хранитель заблудших

      Снег выдворен. Осколки бережно укутаны в кусок мешковины. В печи потрескивал хворост. Изба вздохнула с облегчением. Её дорогой хозяин наконец вспомнил о хрупкой старушке.       Лесник опёрся на черенок метлы — грубой, сделанной лешим из найденной у крыльца ветки-посоха и охапки прутьев, что валялись у печи. Шустрый взгляд пробежался по стенам. Коля и подумать не мог, что почерневшие от копоти брёвна возможно оттереть. В голове мелькнула вспышка. Николай усмехнулся, вспоминая, как впервые пытался растопить печь. После того представления дверь стояла открытой всю ночь, а гарь держалась не одни сутки. Но теперь её не осталось. Был лишь аромат смолы и хвои. А брёвна, что так долго задыхались под слоем пыли и сажи, светились прежней желтизной. Звяк! — стукнуло у стола. Коля обернулся и нахмурил брови:       — Леший, не разбей.       Старик сидел за столом, скрючившись, как панцирь улитки, и осторожно протирал пыльные блюдца.       — Не учи медведя спячке… — задумчиво протянул он, сдувая ворсинки с чашки. — Я посуды видел больше, чем ты пней.       Коля усмехнулся, ставя метлу на почётное место — в сугроб у крыльца.       — Где это ты насмотрелся? — Он притворил дверь на найденный под кроватью крючок и опустился напротив лешего. — С белками чаи гонял?       — Отчего-ж? — охнул старик. — С ребятами своими… — Он поставил последнее блюдце на стол и почесал в затылке. — С женою… С Ефросиньей. Мировая баба была!       Любопытный взгляд скользнул по седой бороде с вплетёнными сухоцветами, заглянул в искрящиеся глаза. В голове пронеслась туча вопросов, но озвучивать их не хотелось. Вместо этого лесник слабо улыбнулся и подпёр подбородок ладонью.       — Чего глядишь, как галчонок на мамку? — усмехнулся старик. — Думал, я всегда по лесу шатался? — Он помахал корявым пальцем. — Тайга приняла. Мило мне всё это.       Лесник вновь смерил лешего взглядом. Странное чувство заскреблось в груди. Он знал старика почти с самого своего появления здесь, но сейчас отчего-то показалось, что они встретились впервые. Брови нахмурились. А что вообще он знал о лешем? То, что старик живёт в лесу? То, что любит пошутить? Всё не то. Николай вдруг понял, что не может сказать совершенно ничего стоящего. Леший всегда слушал, но ни разу не говорил о себе.       — И… не скучаешь? — шепнул Коля покручивая в руке пёстрое блюдце.       Не это он хотел спросить, но начать стоило хоть с чего-то.       — По семье? — переспросил леший. — От чего же… Тоскую порой. Да что уж там?.. Ушедших не воротишь.       — Прости…       Лесник поёжился. Столько лет молчать и первым же делом спросить о семье… Не дело это. Самому ведь осточертело со всеми объясняться. Но лешего это, похоже, не волновало — и бровью не повёл.       — Знаешь, Николаша, — начал он, отведя взгляд в окно. — Я девять веков здесь прожил. Передумал всё, что думалось. Поглядел на всё, до чего глаз дотянулся. Каждую бабёнку до десятого колена знаю…       Николай не мог понять к чему именно вёл старик, но всё равно слушал, стараясь не упустить ни единой, даже самой, казалось бы, пустой мысли. И Леший наверняка чувствовал это. Он замолчал, скользнул глазами по Коле и выдал:       — А ведь никто уже давнёхонько не помнит меня… — Кривая ладонь коснулась стекла, растапливая морозные узоры. — Одни потерчата заглядывают. Их, птенцов безымянных, зарыли поглубже, в болотах попрятали. А они всех отыщут…       В груди что-то дрогнуло. Робкий взгляд скользнул к свёртку с осколками, опустился на ушанку. В голове мелькнула несмелая мысль. Николай набрал воздуха и тихо, еле слышно, спросил:       — Всех?..       — Что? — вздрогнул леший.       — Потерчата… Всех находят?..       Леший прищурился, явно о чём-то размышляя.       — Ежели нужно, отыщут… Народ они такой.       Искра надежды кольнула в душе.       — Весточку бы… передать…       Леший откинулся на стену и погладил вьющуюся бороду.       — Весточку… — Глаза мигнули янтарём. — Коли надо, передадут, не оставят.       Кривой палец крутанулся в воздухе, и из печи, прямиком в руку, вылетел кусочек угля. Николай слабо улыбнулся и, пошарив под столешницей, вытащил обрывок пергамента. Маленький. Измятый. Когда-то он был частью большого полотна, которым был обёрнут оставленный грибниками горшочек молока.       — Малюй, — просиял леший, протягивая остывший уголёк.       По рукам рассыпалась дрожь. Тоненькая обгоревшая веточка казалась неподъёмной. А стоит ли писать? Николай поднял взгляд на лешего. Старик глядел в окно, тихонько нашёптывая.       «Надо, — кивнул лесник и опустил уголёк на пергамент. — Только что?» Мысли взметнулись в голове снежным балом. Кисть подрагивала. Уголёк крошился от сжимающих его пальцев.       — Не бойся листочек измарать, — шепнул старик. — Мало ли берёз в лесу? Отыщем тебе берёсты.       Мысли поутихли. Лесник проглотил вставший в горле ком, и уголёк наконец заскрипел по бумаге. Леший лишь сверкнул прищуренным глазом. Дрожащие строчки рождались под робкими взмахами кисти. Николай то и дело замирал, подбирая слово, отводил от пергамента туманный взгляд, а после вновь со скрипом выводил пришедшую на ум фразу.       — Всё, — выдохнул Коля, глядя, что листочек кончился.       — Подпиши, — улыбнулся старик. — Кому ответ-то воротят? Ветру гончему? Али звёздам-сестрицам?       Коля вздрогнул и в уголке, где остался просвет, подписал.       — И что… теперь? — почти выдавил он.       — Отправим, — хмыкнул леший. — Давай сюда.       Дрожащей рукой лесник протянул измазанный углём листочек. Старик бережно принял хрупкое послание и шепнул:       — Можно?       Лесник кивнул. Тихонько. Еле заметно. Леший улыбнулся и шустрым взглядом пробежался по скачущим строкам.

Здравствуй, братец Широ.

Прости за хлопоты. Пишу, потому что не знаю к кому обратиться. Я потерялся. Не знаю, что мне делать. Из каждого угла смотрят тени. Заблудших так много, что не успеваю обходить лес. Прошу о помощи. Больше не могу.

Николай

      Кривые пальцы скользнули по пергаменту, скручивая его в трубочку. Старик молчал, глядя на Колю. Пара серых глаз в миг обернулась янтарём. Тёплым, отливающим летним солнцем.       — К нему взываешь?.. — протянул леший. — Туда особый пропуск нужен…       Под растерянным взглядом лесника старик поднялся с лавки. Неспешные шаги подвели к печи.       — У меня припасено…       Довольно хмыкнув, он достал из-за пазухи горсть алой крошки. Почуяв сладкий блеск, огонь задрожал, взметнулся вихрем, желая отведать угощение.       — Во власть молчаливых городов.       Твёрдая рука подняла письмо над огнём. Ветер, рождённый словами, поднял алую пыль и окатил ею письмо.       — В пучину пылающих звёзд.       Огонь затрещал, выплюнув ворох искр, словно в него кинули пороха. Леший сжал свёрток крепче, вознося над пламенем.       — Дабы слова не сгинули в пепле пути.       Лесник наблюдал затаив дыхание. Каждое движение отзывалось по сторожке гулким жаром.       — Там, куда письмецо полетит, дороги обрываются. — Старик припечатал свёрток к смоляной капле на стене. — Обитатели тех мест — народ загадочный. Но одного я знаю. — В складках его лица мелькнула улыбка. — Славный… Вороном шныряет. Коля замер. По телу пробежала мелкая дрожь. Но прежде, чем слова успели вылететь, леший протянул ему пергамент.       — Лететь с твоей руки должно. — Он склонился над ухом лесника и прошептал напевное заклятие.       Николай кивнул. Изувеченная кисть приняла свёрток. Щёлкнул крючок. Леший больше не вмешивался. Лишь молча наблюдал, присев на лавку.       — Души неупокоенные…       Николай шагнул на крыльцо и поднял пергамент к небу. Ветер завыл в вершинах сосен, склоняя колючие макушки.       — Малыши потерчата…       Треск незамерзающих ручьёв эхом разлетелся по тайге.       — Передайте по известному адресу…       Пергамент забился в руке, с ветром вырываясь на свободу.       — Хранителю младшему передайте…       Хватка ослабла, оставляя письмо на волю ледяных порывов. Смоляная печать блеснула в лучах зимнего солнца, и свёрток исчез, уносимый с вихрем снега.       — Отправителем назовите Николая… Хранителя душ тлеющих, душ заблудших…       Тяжёлый вздох растворился в вое ветра и лесник скрылся в избе, заперев за собой дверь.

***

      Сосны гудели, сбрасывая с веток снежные шапки. Лихой ветер подхватывал сверкающие под морозным светом снежинки и уносил куда-то вдаль. И среди этого снежного урагана, как бумажный кораблик в море, мелькал маленький свёрток. Он метался между стволами вековых сосен и взмывал ввысь, следуя за очередным ледяным порывом. Падал и вновь поднимался. Хвать! — вёрткое письмо сжала крохотная ручонка.       — Поймал! — зазвенело трелью соловья.       Белёсая дымка взметнулась в небо и застыла крохотным силуэтом. Две горящие звезды мигнули внимательным взглядом. Тайга замерла. Снежинки застыли в танце. Детский голосок переливами колокольчика зазвенел в промёрзшей коре. Фигурка покачнулась и ухнула вниз, как ватный ангел с новогодней ёлки. Искрящийся смех пролился над тайгой, рассыпаясь новыми снежинками, и малыш, сжимая ледяными ручонками свёрток, нырнул в солнечный блик.       Снежные искры расступались на пути. Тайга померкла, растворяясь пыльной дымкой. Перед мерцающим взглядом вспыхивали мутные тени. Они появлялись и тут же исчезали, рассыпаясь звёздной пылью, как чьи-то далёкие воспоминания. Давно утерянные, но не погасшие — затерявшиеся в густой бесконечности.       — Посторони-ись! — прострекотала звонкая усмешка.       Она, так живо разрезая тишину, промчалась в молчаливом сумраке и растворилась, без ожиданья эха. Зато на горизонте, как маяк, зажёгся недвижимый огонёк. Белёсая тень с гулом рванула к нему, наблюдая, как из самых глубин вырастают жемчужные стены. И чем ближе они становились, тем яснее был образ огромного, окружённого монолитной стеной особняка.       Пара звёзд мигнула, и фигурка взмыла ввысь, прямиком к тёплому свету в далёком окне. Топ. Белёсая дымка рассеялась. На широкий карниз опустилась босая ножка. Там, за распахнутым настежь окном, на подоконнике, стоял чернённый подсвечник с огарком желтоватой свечи. Огонь её, такой же тихий, как воды океана за спиной, застыл каплей янтаря. Маленький мальчик с глазами голубыми, как майское небо, робко скользнул внутрь.       — Потерчонок Харитон, — шепнул он, шагнув с подоконника на пол. — Принёс письмо.       Спокойная мелодия усталым путником гуляла по полкам высокого книжного шкафа. Скользила по хрустальным колбочкам с детскими мечтами и флакончикам надежд. Переплеталась со звуком мирной тишины и улетала в распахнутое окно.       — От Николая… — Харитон ступал по тёмному протёртому паркету, ища того, кому адресовано письмо.       Воздух был пронизан запахом старого пергамента и совсем ещё свежих чернил. Потерчонок обогнул тёмный стол со стёртыми углами и вышел к зеркалу. Огромному. Покрытому россыпью мелких чёрных пятнышек — точно веснушек на детском лице. Любопытный взгляд вгляделся в зазеркалье. На фоне общего полумрака его собственная белёсая фигурка казалась чем-то неправильным. Чем-то нездешним, но принимаемым со всем возможным теплом.       — Я здесь, — протянулось от одного из тёмных шкафов.       Харитон обернулся, наблюдая, как из густого мрака родился высокий силуэт. Пеплом он проплыл к окну и там, в свете вечно догорающей свечи, сомкнулся в усталого юношу. Огонёк еле заметно дрогнул. Тёплый свет краской лёг на жемчужную кожу, мигнул в чёрных волосах. Глаза, залитые пустотой, блеснули тысячами рун. Куда был направлен его взгляд?       Голубые звезды мигнули, не зная за что зацепиться — фарфоровое лицо будто лежало поверх пустоты карнавальной маской. Миг — и в глазницах вспыхнула пара жемчужный пятен. Неумело качнувшись, они упали на крошечный свёрток в детских ладонях.       — От… Хранителя душ тлеющих… Душ заблудших… — еле выговорил ослабший голосок.       — Не бойся, дитя. — Губы на фарфоровом лице не шелохнулись. — Ты не узнал меня? — Он качнул головой, словно сожалея о чём-то. — Не дело… Но сейчас это не столь важно…       Тонкая кисть поднялась в воздух. Чёрная, как обгоревшая спичка. Потерчонок прищурился. Ему показалось, что под маской мелькнуло знакомое исхудавшее лицо.       — Широ? — Молодой месяц засиял на детском личике.       Маска качнулась. Жемчужные пятна дрогнули.       — Письмо, — печальный шёпот пролетел по кабинету.       В тишине послышались шажочки босых ножек. Харитон подбежал к протянутой руке и осторожно вложил в неё свёрток. Тонкие пальцы бережно сомкнулись, словно брали тончайшую нить. Потерчонок замер. Жемчужные пятна погасли, как если бы их хозяин закрыл глаза. Маска склонилась над свёртком, коснувшись фарфоровым лбом. В пустоте глаз засверкали символы.       Белёсыми вспышками они возникали из самой глубины, сталкивались, накладывались друг на друга. Харитон наблюдал за пляшущими строками с нескрываемым любопытством. Но вот жемчужные пятна вновь проявились в глазницах. Маска отпрянула от письма. Казалось, застывшие в равнодушной гримасе губы задрожали. Широ поднёс свёрток к свече. Пергамент заискрился, засверкал алыми блёстками.       — Плохо… — качнулись жемчужные пятна. — Без сестрицы не справимся…       Чёрные пальцы пауком легли на маску. Тело затрясло, а вместе с ним задрожал и весь кабинет. Харитон подскочил и белёсой вспышкой метнулся на подоконник. Крошечные ручонки опустились на обгоревшее запястье, сжимавшее письмо. Дрожь стихла. Тонкие пальцы сползли с маски, оголяя чёрную трещину, слезой пробившуюся под правым глазом.       — Хоря, — затрещали фарфоровые губы. — Зови Виту…       Потерчонок кивнул и искрой вылетел в окно. Широ остался один. Жемчужные пятна угасли, сменяясь новым шквалом рун. Тонкие пальцы погасили дрогнувший огонёк свечи. Гуляющая по полкам мелодия затихла. Широ неспешно закрыл окно и проплыл по опустевшему кабинету. В зеркале отразилось измученное бледное лицо. Тело обмякло, опускаясь в жёсткое кресло.       — Беда…