Хранитель заблудших

      В висках застучала кровь. Боль была такой силы, словно в голову ввинчивали раскалённые шурупы. Мир дрогнул. Расплылся неясной дымкой и вдруг схлопнулся, откинув прочь. Ноги подкосились. Дребезг посуды показался рёвом морского прибоя.       Мигнула огненная вспышка — Иван упал на колени, перехватив Николая. Рёбра затрещали от одного лишь касания. Коля взвыл раненым зверем и выгнулся, вырываясь из дрожащих рук. Бой окоченевшего сердца отдавался в груди треском металлических искр.       — Коля… — Голос дрожал. — Коля, ты слышишь?! Коля!       Лесник не мог понять смысла пойманных слов. Стеклянный взгляд проплыл по потолку, пока не уткнулся в пару изумрудных искр — Шаман прижимал лесника к груди. Так тепло. Грубые пальцы скользили по впалым щекам, гладили волосы. Зачем? Коля попытался спросить, но воздуха почти не осталось. Искры с каждой секундой становились всё дальше. Касания терялись. Николай собрал последние силы, но договорить не смог. Всё, что удалось прохрипеть, было тихое:       — Дядь… Вань…       Сизые волосы рассыпались по крепкому плечу. Коля стиснул зубы, пытаясь впиться в реальность, но было поздно. Знакомый мёртвый холод пронзил тело. Кости затрещали, как сосны в крещенские морозы. В голове загудела тишина: ни звука, ни мысли, ни шороха памяти. Даже навязчивая фраза рассыпалась горстью печной золы.       Где-то в глубине заскреблось неясное чувство — там, где была похоронена человеческая жизнь. Так больно… До искр в глазах. Ещё одна — и всё вспыхнет пожаром. Спаянные веки разомкнулись. Пусто. Ни неба, ни земли, лишь сплошное беспросветное ничто и песчинка застывшего тела. Как в ночной сторожке.       Николай поёжился. Тьма давила, словно ребёнок, поймавший цыплёнка. Воздуха не хватало — а был ли он? — лёгкие горели адским пламенем. Коля чувствовал, что его вот-вот вывернет наизнанку, но этого не происходило. Палач опаздывал на казнь.       — Ни-кол-ка-а-а-а… — Скрипучий голос затрещал под рёбрами. — Сы-но-че-е-ек…       Ноги мотнулись, не находя опоры. Едкий дым обволакивал, проникал в самую суть. Совсем как тот, что указывал дорогу к заблудшим. Пустота засмеялась немым эхом — Николай болтался, будто её личная марионетка.       Дыхание спёрло. Вонь дешёвого одеколона защипала горло. Из глубин запертой памяти вырывалось то, что Николай поклялся не вспоминать больше никогда. Воспоминания выползали, скалились, выскребая разум. Лесник схватился за волосы. Горло обожгло. Лёгкие сковало шипованной цепью. Коля ясно понимал, что голос, срываясь на вдохе, летит куда-то в пустоту. Понимал, но не слышал ни звука.       Тело налилось свинцом. С каждой секундой незримая леска натягивалась всё сильнее. Треск. В ушах засвистел ветер. Как выброшенная кукла, Николай рухнул на ледяную землю. Мрак посыпался пеплом. Красиво… Как снег в буране.       Лесник сжал кулаки и, скованный болью, поднялся на колени. Снова. Снова этот нелепый поклон. Перед кем? Неужто память прибивает к земле? Взгляд затянула пелена. В груди будто пробили дыру. С каждой секундой вспыхнувшая в глазах искра становилась всё слабее — как пламя свечи, забытой в зимней беседке. Никто не пришёл. Никто не помог. Бессмысленно ждать.       В просвете меж горького дыма показался узкий коридор. Николай зажмурился и вжал голову в плечи. Хотелось забыться, сбежать в густую чащу, вглядеться в лица звёзд. Но с высоты смотрел лишь злобно клубящийся дым. Последние мысли исчезли, как стайка испуганных птиц. Тело, ведомое незримым кукловодом, поднялось и, прихрамывая, зашагало вдоль знакомых стен. Вспышка — мигнуло треснувшее зеркало. Коля застыл, вглядываясь в рождающиеся в дыму образы: потрёпанная «книжка», вонь табака и спирта, пыльное солнце, что пытается пробиться внутрь. Мир вдруг вырос до размеров дома великана. Или это Коля сжался под грузом памяти?       «Только не сюда…» — зависло в голове.       Но тело не повиновалось. По воле пустоты взгляд нащупал путь — тёмный коридор, окутанный сигаретным туманом. И там, в самом его конце, горела на кривом проводе одинокая лампочка. Босые ноги зашагали по протёртому паркету. Хлебные крошки впились в ступни битым стеклом. Мелькнула дверь. Коля зажмурился, поджал плечи, но ноги всё равно шагнули за порог. В нос ударил ядовитый перегар.       — Николка…       Сердце рвануло под землю. Лесник поднял взгляд. В стянутой табачным дымом кухне, звеня полупустыми бутылками, сидела женщина с глазами зелёными, как осколки малахита. Её усталое лицо не выражало никаких эмоций. Она смотрела сквозь вуаль отросшей сизой чёлки с неясной пыльной пустотой, какую невозможно описать словами.       Ноги срослись с полом. Лесник уставился на мать, как олени смотрят на фары приближающейся фуры. Нечто, погребённое десятки лет назад, решило выползти наружу. Это исхудавшее лицо, этот убогий, потерянный вид… Как же быстро зачахла прежняя краса. А ведь Коля помнил её совсем другой: помнил сверкающий взгляд, помнил лучезарную улыбку. Такая яркая, такая прекрасная, такая хрупкая… Как фигурка из цветного стекла. И судьба неловким шагом уронила её с полки. А разбитого не склеить в прежний облик.       Лесник взглянул на свои руки: крохотные, подрагивающие в припадке детского отчаяния. Ему снова было десять…       — Это всё ты… — сипела женщина, впиваясь тонкими пальцами в собственные плечи. — Это ты! Ты! Ты! Ты!       Зазвенели бутылки. Заскрипела шаткая мебель. Коля сжался всем телом, не в силах поднять головы. Он не хотел этого видеть. Эта картина слишком часто возникала перед глазами. Николай слышал эти фразы сотни, тысячи раз. Они звучали вместо детской сказки, заменяли угаснувшую ласку, накрывали зимней ночью вместо пледа. Изо дня в день, из года в год… И Коля знал, что это правда.       — Прости…       По щекам покатились слёзы. Голова поплыла. В горле застрял ком, не давая прохода словам. Коля знал, что будет дальше. Тело окаменело в ожидании приговора.       — Прости? Прости?! — сорвался голос матери.       Перед глазами мелькнула тень. Лесник вскинул взгляд. В затылке щёлкнуло. Это был не случайный день — рука матери сжимала потрёпанную ткань. Отцовский свитер.       «Не смей…» — Челюсти сжались до боли в висках.       — Это всё, что ты хочешь сказать?! — Она вскочила с места. — Ну же! Кто вопил, что его не слушают?! — Глаза вспыхнули в отчаянном безумии. — Говори!       Коля не мог выдавить и слова. Лишь тихо скулил, впившись взглядом в выцветший свитер.       — Партизан чёртов! Говори!       Прокуренный голос звенел в ушах. По щекам безостановочно текли слёзы. Как в детстве. Обычно он бросался к матери, цеплялся за неё, плакал до хрипоты, пока всё не заканчивалось новой ссадиной. Но сейчас память вытолкнула совсем другой день — единственный, когда слова застряли в горле…       — Тебе там Машка рот зашила?!       Скулы свело. Хотелось вопить, скалиться, но детское личико выдавало лишь слабую дрожь в уголках губ. А мать не унималась. Она рванула форточку и со всего маху швырнула свитер наружу. Сердце замерло. Протёртая ткань мигнула за окном чернильной кляксой. Растянутый рукав махнул на прощание.       — Так и вали к ней! Убирайся!       Внутри что-то оборвалось. Ноги сорвались с места. Парой скачков Коля пролетел коридор. За спиной вопила мать. Дверь распахнулась. Босые ноги обожгло холодом ступеней. Пролёт. Ещё один. Дыхание срывалось. Соседи повыскакивали из квартир. Горячие руки вставали на пути, но Коля упрямо нёсся вниз.       Взревела дверь подъезда. В лицо ударило морозом. Глаза метались по снегу, пытаясь найти потрёпанную ткань. Лесник моргнул. Деревянная калитка. Рябина у ворот. Это не двор. Взгляд проплыл по округе — с десяток покосившихся избушек глядели в ответ мутными оконцами.       — Коленька…       Тело окутало печным жаром. Николай обернулся. На него мягко смотрела пара мерцающих зелёных глаз. Сердце заныло. Ещё немного, и Коля бросился бы навстречу. Но что-то не позволяло сделать и шагу.       — Тёть Маш…       На пороге бревенчатой избы, укутавшись пуховым платком, стояла крохотная женщина.       — Коленька, милый, не стой на морозе… Проходи… — Трясущаяся ладонь убрала под платок сизую прядь.       Николай не успел ответить. Ноги сами понесли его знакомой тропкой. Калитка скрипнула. Лохматая собачья морда выглянула из будки. Хлопнула дверь.       — Раздевайся, сейчас отогреешься…       Взгляд скользнул по бревенчатым стенам, окрашенным голубой извёсткой. Потолок больше не казался недосягаемым. Мир снова изменился — именно таким Николай помнил этот дом. Из груди вылетел вздох. Что-то было иначе, но разум не успевал ухватиться за перемену. Коля не мог понять, чего от него хотят.       Взгляд скатился к рукам. Побелевшие пальцы скользнули по тощим запястьям. Белёсый бинт неловко выглянул из-под рукава серой ветровки. К горлу подкралась горечь. Взгляд метнулся к окну, но замер, не пройдя и половины пути.       Плечи поджались. Тётка стояла совсем рядом. Её румяное лицо светилось неловким счастьем. Как у матерей, встречающих приехавшего издалека ребёнка.       — Проходи… — сверкнула знакомая улыбка.       Под рёбрами заскребло. Лицо было мамино: те же зелёные глаза, те же мягкие черты. Только вот улыбка была совсем другой. Отражение в неправильном зеркале.       Колено коснулось пола. Окоченевшие пальцы скользнули по мокрым шнуркам — неуклюже, точно деревянные. Тело потряхивало от холода. А сверху, прожигая затылок, смотрела пара изумрудных глаз.       — Живодёрка…       Коля вздрогнул. Голос тётки прозвучал настолько тихо, что можно было спутать с шёпотом ветра за окном. Она не хотела, чтобы кто-то слышал. Не хотела травить племяннику душу. Коля слабо улыбнулся. Ни разу он не слышал от тётки грубого слова о матери. Или просто не хотел слышать?       — Тёть Маш… — Слова вылетали сами. — Можно я у вас до вечера посижу?       Коля поднялся и вгляделся в мягкие черты. Он знал ответ. Здесь никогда не отказывали. Что бы ни случилось, какой бы поздней ни была ночь — двери всегда были открыты.       Тётка улыбнулась и стряхнула иней с костлявых плеч.       — Он ещё и спрашивает! Проходи, скоро Кирилл со Светой прибегут.       На глазах навернулись слёзы. Незримая леска дрогнула. Лесник прикусил губу и сжал тётку в объятьях. Колючие волосы рассыпались по пуховому платку, свились воедино с сизыми локонами.       — Коля… — На спину опустились мягкие ладони.       Память ли то была, или пробились на свет запертые чувства, Николай уже не понимал. Он просто уткнулся в горячее плечо, чувствуя, как в груди ломает рёбра.       — Коленька, милый…       Тётка не находила слов. В этом они были похожи — раньше Коля часто ловил себя на этой мысли. Слишком часто. Порой, ему даже казалось, что судьба ошиблась. Глупая мысль… Глупая, эгоистичная мысль… Но после смерти отца она не выходила из головы — звучала несмолкаемым эхом. Особенно громко, когда на глаза попадался дядя. В голове мелькнули картинки. Свадьба. Забавно. В детстве Коле казались странными те старые фото. Две пары: одинаковые платья, одинаковые жилеты… Одинаковые лица… Смешно…       — Коль… — Голос пробился сквозь хрипящее дыхание, горячие ладони сжали ветровку. — Останься… Пожалуйста…       Голос стих. Рёбра затрещали с новой силой. Неужели она и правда это говорила? Когда? Коля отпрянул и взглянул ей в глаза. В ответ мигнула пара мутных капель. Да, это и правда случалось. Сейчас бы Николай согласился, не раздумывая, но тогда…       — Спасибо, — Лесник не мог остановить слова. — Но я… до вечера… Мама будет волноваться.       Мягкое лицо исказилось в отчаянии. Николай был бы рад откусить свой поганый язык. Он видел это лицо десятки, сотни раз — лицо человека, который ждал. Пальцы впились в ладони.       «Мелкий идиот!» — трещало в голове.       Коля хотел сказать хоть что-то, но не мог открыть рта. Он беспомощно смотрел, как тётка изо всех сил старалась не плакать.       — Ну… — дрогнул тёплый голосок. — Тогда хоть поешь… Сейчас суп подогреется…       Мягкая рука взяла ледяную ладонь и повела навстречу печному жару — в крошечный зал. Лесник моргнул. Что бы случилось, поступи он иначе? Ответа не приходило.       Тело привычно опустилось на диван. На журнальном столике уже стояла эмалированная кружка с чаем, помахивающая тонкими струйками пара. Тётка устроилась в кресле, пошарила в плетёной корзине у ног. И из кучи разноцветной пряжи показалась знакомая ткань.       Сердце затрепетало у горла. Свитер. Тот самый, чьи косые петли лесник годами перебирал перед сном.       — Пряжи такой не нашла…       Коля поднял взгляд. Тётка неловко улыбалась, сжимая в руках перевязанный отцовский свитер. Уголки губ, подрагивая, поползли вверх.       — Старой не хватило, стёрлась вся…       С каждым словом воздуха в комнате становилось всё меньше. Дыхание замирало, обрывалось, будто Колю с головой кинули в воду. А тётка всё продолжала оправдываться, нервно разглаживая ткань.       — Я пыталась найти, правда… Всё оббегала… — Она подняла виноватый взгляд. — Пришлось выдумывать…       Тело невольно подалось вперёд. Пальцы коснулись петель — ещё совсем новых, сцепившихся армейским строем. Коля вздохнул. Выцветшая чёрная пряжа точно была той самой, отцовской. Она сплеталась, скручивалась по три штуки на петлю. Тётка изо всех сил пыталась спасти то, что давно пора пустить на половые тряпки.       Николай принял свитер из дрожащих рук и прижал к лицу. Пахло отцом. Совсем немного. Или это только казалось? Коля уже не мог понять. Он разложил ткань на коленях. Разгладил. Только сейчас в глаза бросились бледные полосы. Оказывается, когда-то они были лиловыми. Николай уже и забыл об этом.       — Спасибо… — сорвалось с губ.       Тётка лишь тепло улыбнулась. Коля не помнил той улыбки. В тот миг он вовсе не смотрел на неё. Глупец. Лесник не мог поверить, что так долго игнорировал это тепло.       «Где она сейчас? — Голова загудела. — Жива ли она?»       Полосы свитера поплыли спиралью. Виски прошибло шальной пулей. Лесник схватился за голову, пытаясь заглушить боль, но это не помогло. В ушах зазвенело. Незримая леска натянулась в жестокой руке, и тело полетело к полу.       Дым снова сковал лёгкие. В ушах зазвенел церковный перезвон. Лесник сжал челюсти так сильно, что заскрипели зубы. Он уже начал забывать, где находится — а знал ли он вообще? В груди что-то ехидно хохотнуло. Дрожащие ладони легли на лицо.       Всю свою жизнь Николай шёл не туда. Каждый поступок, каждая фраза — всё выходило боком. Он не смог даже нормально умереть! Голову обдало диким жаром. Ладони упёрлись в ледяную землю. Взгляд начал меркнуть в неясной пелене.       Коля сел, подняв глаза к небу — к тому месту, где оно должно быть. Едкий мрак даже и не думал расступаться. Наоборот, кружил как стая воронов над добычей. Казалось, он хотел что-то показать, но никак не мог достучаться.       Лесник выдохнул. Прежний мёртвый холод выжигал изнутри, боролся с разгорающимся жаром. Странное чувство. Будто в ведро с колотым льдом плеснули кипятка. Николай проскрёб ногтями по промёрзшей земле и сжал ладони в кулаки. Веки слипались, словно на них висели пудовые гири, уголки губ забились в неясной судороге. Коля не мог понять, что происходит. Его выворачивало от той гремучей смеси чувств. Скованные и забытые хозяином, сейчас они рвались наружу совершенно невпопад: хотелось взвыть, разрыдаться, послать весь этот мир к чертям, но из лёгких вылетал лишь истеричный хохот.       Тонкие пальцы вцепились в всклокоченную чёлку. Ядовитый шёпот засвистел в ушах — настолько тихий, что не разобрать и слова. Коля поёжился и сквозь полузакрытые веки вгляделся в образы, что любезно рисовал помутившийся рассудок: вязкий дым начал оседать клочками молодой травы, где-то в вышине ехидно завыл ветер. Николай упал лицом в ладони.       — Что тебе нужно? Что?! — Надрывный возглас утонул в надвигающемся шторме.       Лесник не хотел знать ответ. Он хотел просто исчезнуть. Раствориться в этом хаосе и больше никогда и ничего не вспоминать. Хватит. Достаточно. Но пустота с ним ещё не закончила. Вдали загудело море. В нос ударила сырость. Лёгкие обожгло солью прибоя. Николай усмехнулся. Он помнил тот день. Сколько бы ни пытался, этот короткий миг не покидал его. Этот жалкий, выцветший обрывок всегда шёл по пятам тихим напоминанием. Напоминанием о главной ошибке. О том, что невозможно обратить, как ни пытайся, как ни моли, как ни жалей…       Тело содрогнулось. На голову упала пара капель. Странно. В тот день не было дождя. Николай поднял померкший взгляд и увидел место, которое после его последнего визита больше не смогло стать для людей уголком сказки. Пустота закинула его к злосчастному утёсу. Но что-то здесь было не так. Что изменилось? В затылок будто смотрела пара глаз.       По спине ворохом испуганных змей прокатился озноб. В конечностях закололо. Сам того не понимая, лесник поднялся на ноги и зашагал след в след с фантомом прошлого. Зачем? Что тянуло к обрыву? Николай не понимал абсолютно ничего. Он просто шёл, движимый чем-то за гранью.       Сердце пропустило удар. Лесник застыл на краю, как одинокая берёза, и скользнул взглядом вниз — там, под утёсом, заманчиво качались ветви, покрытые рябой россыпью молодой листвы. Тогда Коля и правда поверил, что всё кончено. Что всё может завершиться здесь и сейчас. И где он теперь? Чем он себе помог? Ничем. Боль не ушла. Он зарыл её в собственной могиле вместе с остатком человечности.       — Катись, — заскрипело за спиной. — Катись к папа-аше…       Рёбра затрещали связкой сухого хвороста. Сердце прошибло осколками. Сил обернуться не было. Ноги больше не держали. Мир покачнулся, поплыл, как смятая в бобине киноплёнка. Кукловод расхохотался, обрезая леску.       — Ты ду-умал, что сбежи-ишь? — шипело в голове. — Но я не бро-ошу…       Ноги подкосило. Николай почувствовал, как отключился разум, как земля ушла из-под ног. Он снова падал в цепкие объятья прибрежных сосен. Удар. Ещё. Ещё один… Перед глазами замелькали алые огни. Больно… В ушах смешались церковный перезвон, шум моря, взмах вороньего крыла и тихий липкий шёпот:       — Ты мёртв… Ты мой… Нашёл…